Текст книги "Воины Пустошей Хаоса (сборник)"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 59 страниц)

– Я – Сосуд Божественного Разложения, – прохрипел кан. – Узри мощь бога-падальщика!

Взмахнув рукой, кан шлепнул ладонью по одному из прокаженных рабов. Человек мгновенно рухнул на землю со стоном и задергался. Кожа сползла с его костей, а плоть потемнела. Огромный рог из искривленной кости вырвался у раба из центра лба, глаза соскользнули по вискам и слились в один отвратительный шар на макушке. Пальцы удлинились, превратившись в когти, а распухшие гнилые органы вывалились сквозь кожу. Из раззявленной пасти выступили огромные клыки. Похожий на меч нарост выползал из бока раба, пока наконец не отломился от тела под собственным весом.

Раб со стоном поднялся, его вырвало, когда он наклонился, чтобы поднять клинок, который вырос из его тела. Когда он снова встал, когти были плотно сжаты на рукояти костяного изъеденного меча, с лезвия которого осыпалась короста.

Бледа рассмеялся, глядя, как его раба поглощает божественная гниль Нейглена, как смертную плоть пожирает демоническая сущность, которой его заразил кан. Чумной носильщик снова застонал, а затем заковылял к дерзкому чужаку. Новый взрыв влажного смеха Бледы, шлепок по следующему рабу.

Хутга сидел в тишине своей юрты, глядя на древнее оружие, лежащее у него на коленях. Цзи передавался среди каганов цавагов на протяжении веков. Это был знак их власти, свидетельство их способности править цавагами. Он чувствовал тяжесть прожитых лет, проводя пальцами по лезвию, подобному молодой луне, и рукояти слоновой кости. Он почти слышал эхо голосов своих отцов и их отцов, возвращаясь к истокам своего народа. Могучее оружие было частью кагана, более важной, чем его собственная кожа, более важной, чем его собственная кровь.

Вождь вздохнул, когда эта мысль пришла ему в голову и пронзила сомнением и разочарованием. Он был жесток к своему сыну, делая все возможное, чтобы тот стал сильным и гордым, истинным воином гонгов, человеком, достойным править, когда наконец истечет время Хутги. Но как бы жесток он ни был с Дорго, как бы ни испытывал пределы мальчика, Хутга всегда чувствовал, что его народ нуждается в большем.

Он подумал, что, может быть, он слишком сильно давил Дорго, возлагал на него неоправданные надежды. Он был так суров к мальчику, потому что беспокоился о его будущем, о его способности возглавить племя или потому что боялся, что любовь к сыну смягчит его суждения и поставит на трон цавагов человека, неспособного править? Испытывал ли он Тогмола и других, не принадлежащих к eго крови, хотя бы наполовину так сурово?

Хутга покачал головой. Теперь это уже не имело значения. Своей трусостью и ложью Дорго доказал, что он не достоин. Если бы он пал в битве с Локом, отец оплакал бы его. Но его позорное возвращение и низкая ложь из его уст, словно от какого-нибудь бесчестного хунга, это был больше, чем Хутга мог вынести.

Когда Уладжан и его разведчики вернутся с правдой, будет кончено. Дорго отрежут язык за то, что он посмел солгать, мальчик будет изгнан из племени. Каган не питал иллюзий относительно того, что означает изгнание: медленная одинокая смерть в диких землях, если Дорго не станет жертвой какого-нибудь из соседних племен. Какая из этих смертей была хуже – спорный вопрос.

И все же трусость и ложь мальчика не заслуживали лучшей участи, несмотря на то что он был сыном кагана.

Но что, если он сказал правду? Что, если он видел, как некий чужак из-за пределов владений убил Лока?

Хутга пристально смотрел на клинок своего цзи, глядя сквозь острый край в туманные дни легенд, когда меч был выкован Тейогтеем. Никто из других вождей не смог бы убить Лока.

Во владениях царило равновесие, какая-то капризная сила не позволяла племенам уничтожать друг друга. Каждый из восьми вождей был сам по себе могущественным воином, но ни один не был сильнее другого, и никто не мог одолеть любого из соперников. Их сильные и слабые стороны находились в строгом равновесии, баланс сил был слишком отточен, чтобы один военачальник мог посягнуть на другого.

Однако Дорго сказал, что убийца Лока не был другим вождем. Это заставило Хутгу задуматься. Никогда за всю историю этой земли чужак не мог сравниться с вождем.

Древние саги упоминали лишь одно существо, способное на такое. Задумавшись об этой возможности, Хутга почувствовал, как холод сильнее сковал его тело.

Полог шатра кагана откинулся в сторону, и в поле зрения показалось изуродованное тело Йорула. Шаман поклонился, выражая почтение своему господину.

– Разведчики вернулись, – сказал Йорул. – Они захватили одного из мухаков.

Слушая шамана, Хутга заметил затравленное выражение в его разномастных глазах. Лицо кагана снова стало непроницаемым, вождь прогнал с него все следы сомнения. Неразумно проявлять слабость даже перед старым шаманом.

– Его доставили на место допросов?

Йорул кивнул, мрачная улыбка растянула его губы.

– Мухак будет говорить, когда ты прикажешь ему говорить. В конце концов, он всего лишь человек.

Хутга поднялся с трона, приглаживая усы.

– Тогда давай поговорим с ним, – сказал он шаману.

Ради жизни своего сына Хутга надеялся, что пленник подтвердит рассказ Дорго. Ради блага своего народа он молился, чтобы все сказанное Дорго оказалось ложью.

Глава четвертая

Пленный мухак был распластан на деревянном помосте, руки и ноги разведены в стороны и прикованы цепями к углам плахи. Все, что он мог, – это кричать. Кургане славились своей выносливостью, а мухаки были крепкими даже по беспощадным меркам своего дикого племени, но все смертное имело предел прочности, и час, когда душа и разум наконец сдаются перед болью и страхом, наступал неизбежно. Когда эта точка оказывалась достигнута, не оставалось никакой тайны, которая не выходила бы на свет.

Хутга видел, как мышцы мухака дрожат и корчатся под кожей, когда кровососы, которых Йорул посадил в раны курганина, прогрызают плоть, зарываясь во влажную темноту, где можно будет отложить яйца.

Лицо кагана оставалось спокойным, и попытки пленника вырваться не производили на него никакого впечатления. Цепи удержат любого даже из этой крепкой породы. Такими же оковами удерживали молодых мамонтов подле матерей, когда племя снималось с места. С ними не справится даже самый могучий курганин.

Хутга отвел глаза от лица вопящего пленника и посмотрел на Котагира, который кружил вокруг платформы. Старый цаваг держал в обветренной руке жезл из слоновой кости, направляя огромного зверя, который двигался вместе с ним, следуя за каждым его шагом, словно это была его тень.

Громадная туша Бару заслоняла свет, когда он тяжело шествовал вокруг платформы, плаха вздрагивала при каждом шаге мамонта. Самый старый и мудрый из стада, Бару понимал команды, которые выкрикивал Котагир, почти как человек. Мамонт оброс блестящей серой шерстью, похожие на столбы ноги были покрыты старыми струпьями и синяками, длинный хобот на конце разделялся на четыре отдельных, похожих на беззубые пасти носа. В выпуклых, обрамленных жесткими ресницами глазах Бару светился недобрый ум.

Глядя в эти глаза, Хутга знал, что зверь полностью осознает разрушение, о котором просил его хозяин.

Мухак издал очередной отчаянный крик, когда Котагир и Бару приблизились к нему. Его тело – или то, что от него еще осталось, – корчилось в оковах. Его левая нога превратилась в смятое месиво, глубоко вдавленное в дерево. Пленник уставился на искалеченную конечность, слезы текли у него его глаз. Затем он снова уставился в ужасе на Котагира и мамонта.

Бару повернулся, старый цаваг поднял стрекало из слоновой кости. В ответ гигантское животное подняло переднюю ногу. Пленник сопротивлялся, отчаянно пытаясь прижать руку к телу. Но цепи были слишком крепкими. Морщинистое лицо Котагира расплылось в уродливой ухмылке. Быстрым движением он направил стрекало вниз. В тот же миг Бару опустил огромную ногу на плаху.

Когда рука мухака была растоптана в кровавую кашу, крик стал еще громче.

Хутга жестом велел Котагиру сделать перерыв и подошел к рыдающему пленнику. Мухак утратил все, что было в нем от воина, осталась лишь вопящая от боли плоть. Пришло время задавать вопросы. Теперь он не услышит от этого человека ничего, кроме правды, а если нет… Каган оглянулся и увидел, что Котагир поставил Бару возле другой руки пленника.

– Ты войдешь в Охотничьи чертоги переломанным и искалеченным, – сказал каган пленнику, кивнув на кровоточащее месиво, оставшееся от руки, когда-то державшей щит. – Псов Кровавого Бога позабавит этакое убожество, – сплюнул Хутга. – Но прежде ты расскажешь мне, что случилось в Зыбучих холмах!

Мухак пристально посмотрел на Хутгу, отчаяние в его взгляде было сильнее боли.

– Что же мне сказать такого, чего еще не слышали твои заплывшие жиром цавагские уши? Хутга Железное Брюхо, я рассказал тебе все, что видел собственными глазами! – Голос курганина превратился в ожесточенное рычание: – Убей меня, и дело с концом!

Хутга кивнул Котагиру. Мухак проследил за его взглядом, с ужасом наблюдая, как Бару поднял ногу.

– Рука, держащая меч, будет следующей, – предупредил каган. – Тебе не останется места в Охотничьих чертогах.

– Да иссушат твои чресла язвы Нургла, ты, свинья, жрущая навоз! – прорычал мухак. – Мне больше нечего тебе сказать! Мы напали на длинноносого, когда твои сородичи вторглись в наши охотничьи владения. Зар Лок велел нам ждать в засаде и подпустить длинноносого как можно ближе, чтобы пронзить его брюхо копьями. Затем мы убили твоих псов, которые ехали на звере. Они умерли под нашими дубинками, хныча, как бабы!

Каган ударил кулаком в окровавленное лицо мухака, разбив ему губу и раскрошив зубы. Он знал, что эта часть истории была правдой, хотя мухак отказывался признать, что его зар охотился на Дорго, а не защищал какие-то воображаемые права на Зыбучие холмы.

То, во что Хутга не верил, – во что он отчаянно не хотел верить, – произошло потом.

– Мухаки привыкли убивать женщин, – проворчал Хутга. – Они находят это достаточным испытанием для своей храбрости. – Он снова поднял кулак, довольный тем, что пленник съежился в ожидании удара. – Избавь меня от похвальбы, убийца, я хочу услышать, что случилось потом.

Дрожь пробежала по телу курганина, дрожь, не имеющая ничего общего с терзавшей его болью. В его глазах снова появился глубокий ужас, по сравнению с которым даже Бару не выглядел страшным.

– Я уже рассказал тебе, – сказал пленник прерывистым шепотом.

– Ты смеешь утверждать, что один-единственный чужеземец убил твоего зара и двадцать его воинов⁈

– Он был порождением тьмы и крови, – выдохнул мухак. – Его лицо было скрыто за стальным черепом, а тело заключено в кровавую броню. Меч в руке был черным, как смерть, он визжал и дымился, разрубая наших людей.

– Ложь! – взревел Хутга, ударив кулаком в помост рядом с головой пленника. Мухак вздрогнул от удара. – Твоя душа будет принадлежать обманщику Чену, если ты умрешь с ложью на устах!

Пленник ухмыльнулся разбитым ртом при виде ярости Хутги и прошептал:

– Убедись сам. Найди чужеземца, Хутга Железное Брюхо, и твоя голова будет висеть рядом с головой Лока!

Хутга попятился, содрогнувшись от обрушившейся на него угрозы. Слова мухака были полны невежества и злобы. Пленный не подозревал об ужасе того, о чем говорил, о чудовищной силе, которой не знал названия. Он даже не догадывался, что именно он увидел в Зыбучих холмах, что заставило его бросить своего зара и прятаться в горах, подобно испуганному кролику, пока его не нашли разведчики Уладжана.

Нет, мухак не знал, но каган Хутга знал.

Вождь отвернулся от пленника и направился к краю платформы, где его ждал Йорул. Лицо шамана было таким же мрачным, как у Хутги. Каган покачал головой, увидев страх на мутировавшем лице Йорула.

– Ложь, – упрямо произнес он.

– Значит, продолжим допрашивать? – спросил Йорул.

От этих слов дрожь прошла по телу пленного.

– Нет, – ответил вождь и поднял сжатый кулак. Котагир развернул Бару и повел громадное животное прочь от помоста обратно в загон. – Эта свинья будет твердить одну и ту же ложь. – Хутга разжал руку.

Толпа, собравшаяся вокруг помоста и наблюдавшая за экзекуцией, исторгла дикий, звериный вопль ярости и устремилась к плахе лавиной ненависти: жены, дочери и матери мужчин, погибших в Зыбучих холмах. Каждая женщина крепко сжимала в руке тупой каменный нож.

Хутга спустился с помоста, а женщины принялись утолять месть. От некоторых вещей сводило живот даже у кагана.

– Что, если он говорил правду? – спросил Йорул, изо всех сил стараясь не отставать от Хутги, когда двое мужчин возвращались к юрте вождя. – То, что он рассказал, что рассказал твой сын… это может значить только одно.

– Созови военачальников племени, – перебил его Хутга. – Я бы посоветовался с ними. Пошли за Уладжаном и его разведчиками. Они мне тоже понадобятся.

– А как поступить с твоим сыном?

Хутга не смотрел на Йорула, когда тот задавал вопрос. Он не хотел, чтобы шаман увидел сомнения, которые терзали его, когда он думал о Дорго. Россказни мухака подтверждали то, что говорил Дорго. Хутга знал, что воин под пыткой сказал правду, отрицать это было уже бессмысленно. Сын вернется к нему, свободный от позора.

Облегчение, которое Хутга испытал, было горьким, и он чувствовал себя предателем по отношению к своему народу. Да, его сын снова принадлежал ему, но какой ценой? Какую цену заплатит его народ?

– Приведи его на совет, – приказал Хутга Йорулу. – Он не лжец и не трус. Мухакский пес подтвердил это.

– Значит, ты действительно веришь. – Голос Йорула дрогнул, когда он услышал, как его каган признался, что верит этой истории и понимает все последствия. Настала очередь шамана отвести взгляд. – Давно было предсказано, что этот день настанет, но я надеялся, что это случится не на моем веку. Что ты скажешь своим людям?

– То, что им нужно знать, – ответил Хутга, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал твердо. – То, что угрожает нашему народу, нашей земле и всему владению.

Йорул сотворил знамение Кхорна, прижал кулаки к груди, склонил голову и пробормотал тихую молитву жестокому богу битвы и резни.

– Он пришел, – прошипел шаман, отбрасывая отчаянные попытки отрицать правду и принимая страх, который пульсировал в его сердце. Воздух похолодел, когда он произнес имя ужаса: – Собиратель Черепов.

Собиратель Черепов.

Кровь застыла в гнилом сердце Бледы, когда он понял, кому он так дерзко бросил вызов. Оплывший вождь вех-кунгов отшатнулся, выпучив глаза от ужаса, и с внезапно побелевших губ слетели молитвы богу-падальщику. Цепь о семи железных хвостах безвольно повисла в онемевших пальцах.

Бледа уставился на жуткого воина в темных доспехах, стоящего перед ним. Этот воин – не смертный человек. Никто из смертных не мог двигаться так, как он, сражаться так, как он, неутомимо, беспощадно, неудержимо сея смерть. Черное лезвие поднималось и опускалось в пляске резни, рубя и круша, разрезая и разрывая. Бледа распространил божественную гниль на всю свою свиту, посылая одержимых рабов в атаку.

Демоны бросились на воина, вооруженные чумными клинками.

Но их демоническое оружие было отражено нечестивой броней человека, заставив остановиться даже демонов. А воин не давал своим врагам ни пощады, ни милосердия.

Его дымный клинок, казалось, был повсюду, пронзая гнилые легкие, вспарывая разлагающиеся животы, отсекая конечности и головы.

Чумные демоны-рабы не дрогнули, но ни численность, ни зловонные испарения, ни ядовитые жала мечей не помогли им одолеть врага.

Медленные, болезненные движения демонов не могли сравниться с молниеносными атаками воина. Чумные твари сражались с адской живучестью, превосходящей присущую простым смертным, не обращая внимания на раны, способные сокрушить даже самого сильного человека.

Они не чувствовали боли. Они не боялись смерти. Они знали только то, что требовал от них их хозяин, и поэтому продолжали сражаться, не обращая внимания на бойню, которая перемалывала их в кровавую кашу.

Как лев среди шакалов, воин оставлял за собой просеку из мертвых и умирающих демонов. Снова и снова клинок разрезал больную плоть, проливая отвратительный ихор на мерцающий песок, пока смертной плоти не становилось недостаточно для того, чтобы вместить ядовитую сущность демона.

Рабы Чумы падали под черным мечом, разрубленные на куски, растекались гнойными лужами, и их демонические сущности возвращались в царство богов.

Когда воин сражался с кривоногим демоном с головой мухи, меч чумоносца рассек его тяжелый плащ. Бок чужака оказался открыт, и Бледа впервые увидел цепь, перевязь, пересекающую торс от правого плеча до левого бедра. С цепи ему ухмыльнулся жуткий трофей – человеческий череп. Цепь была продета в глазницы, на лбу выжжена руна Кхорна. В этот миг Бледа узнал своего врага и то, чем он являлся.

Собиратель Черепов обрушил меч на распахнувшую жвала морду чумоносца, разорвал фасетчатый глаз и раздробил хитин под ним. Существо отшатнулось, слепо отмахиваясь когтями многосуставчатых рук.

Воин преследовал искалеченного демона, задержавшись лишь на мгновение, чтобы отрубить руку другому противнику, приблизившемуся с фланга. Затем Собиратель Черепов вонзил клинок в грудь мухоголовой твари, насадив ее на меч. С ожесточением выдернул оружие, разметав брызги затхлого черного ихора и крошево ребер по граненой стене хрустального шпиля.

Воин ни на мгновение не замедлил движения, и освобожденный меч, визжа, описал дугу, отсекая ногу другого демона. Существо взвыло и рухнуло ничком. Прежде чем оно смогло подняться, Собиратель Черепов обрушил острие клинка на его голову.

Теперь ему противостояли только пять демонов. Они кружили вокруг Собирателя Черепов, из их ран струилась мерзкая жижа, по подбородкам текла слюна. Безумные глаза чумоносцев пылали внутренним огнем скверны, а взгляд из-за маски-черепа был непроглядно темен. Собиратель Черепов оглянулся, черный клинок жадно взвизгнул в руке. Стеклянный песок хрустел под сапогами, когда он снова повернулся к демонам, которые обступили его, сжимая кольцо.

Демоны атаковали его одновременно, копыта и кривые ноги взметнули песок. Первый демон обрушился на человека и возликовал, когда черный меч пронзил его насквозь, вырвавшись из спины, подобно вулкану, извергающему грязь. Умирающий демон невозможным образом загнул руки назад, схватив дымящееся лезвие, пронзившее его тело.

Со всей силой, оставшейся в смертной оболочке, демон держал меч Собирателя Черепов, зажав его в своем оскверненном теле, точно в ножнах. Оставшиеся демоны обрушились на Собирателя Черепов, пытаясь придавить его своими больными телами к земле.

Взволнованный смех сорвался с распухших губ Бледы, когда он увидел, как чумоносцы рвут когтями прижатого к земле человека и неуклюже колют его ржавыми мечами. В конце концов, это не чудовище из легендарных бездн, а всего лишь человек. Тот, кто вскоре отдаст свою душу Нейглену, когда демоны вырвут ее из тела.

Вождь двинулся вперед, его дряблое лицо перекосило в торжествующей усмешке, несколько кривоватой от пережитого ужаса.

Шаги Бледы резко замедлились, и усмешка сползла с лица. Взрыв первобытной силы и ярости разметал чумоносцев. Собиратель Черепов встал, стряхнув демонов, и рука воина сжимала шею одного из них. Стальные пальцы вонзились в горло твари, из раны хлестал ихор. Доспехи его были пробиты, плащ изодран в клочья. Бледа видел, как нечто горячее и черное струится из ран Собирателя Черепов.

Но не успел он моргнуть, как поток превратился в редкие капли и дыры в броне закрылись, словно их никогда и не было.

Один из отлетевших демонов бросился на Собирателя Черепов, пока тот душил его собрата. Воин развернулся и ударил его телом, которое держал замшею. Атакующий Демон рухнул с раздробленной ключицей. А демон, которого воин держал за шею, распался на неравные части, оставив голову в руках Собирателя Черепов, туловище на земле, а больную душу отправляя в пустоту, прочь от изуродованной оболочки.

Бледа видел, как еще два чумоносца набросились на Собирателя Черепов, но он более не питал иллюзий относительно победы. Вех-кунг попятился, гадая, успеет ли он скрыться в туннелях, сможет ли Собиратель Черепов отыскать его в их зловонном мраке. Затем он увидел чумоносца, насаженного на меч Собирателя Черепов.

Большая часть тела демона превратилась грязное месиво, но он все еще удерживал меч. Бледа посмотрел на воина, и отчаянная надежда посетила вождя вех-кунгов.

Он карабкался по песку, его огромное тело двигалось со скоростью, невозможной для такой массы. Он торопился к черному мечу. Если бы он мог использовать оружие против Собирателя Черепов, убить монстра его собственным мечом…

Собиратель Черепов отвернулся от изуродованных останков последнего врага, его маска-череп обернулась к Бледе, когда толстый вождь бросился за мечом. Воин двинулся наперерез, и череп Лока бился о его бедро.

Бледа остановился, подняв Цеп Семидесяти Язв. Пухлые руки взмахнули оружием в воздухе, обрушив на Собирателя Черепов скованные цепью куски металла. Воин пошатнулся, когда пропитанная скверной бронза хлестнула по нему, сокрушая доспех. Грязно-зеленый дым заструился из ран, поднимаясь в воздух.

Бледа зарычал, медленно приближаясь к черному мечу и продолжая раскручивать цеп. Оружие гудело, словно рой крылатых паразитов, создавая слепящий занавес из смертоносного металла и ядовитых испарений.

Пока Бледа подбирался к мечу, Собиратель Черепов пробивал себе путь сквозь всесокрушающие бронзовые звенья. Его нагрудник тлел там, куда в первый раз ударил цеп, левый рог шлема частично расплавился от разъедающего дыхания оружия.

Кровь, темная и дымящаяся, пузырилась из новых дыр в броне и шипела, капая на мерцающий песок. Удовлетворение Бледы от того, что он смог своим зачарованным оружием нанести чудовищу раны, быстро таяло от осознания того, что эти раны не сломили человека.

Другой враг уже превратился бы в дрожащий студень, растерзанное и полное скверны месиво. А Собиратель Черепов приближался, не страшась бури, поднятой цепом Бледы. Шаг за шагом он подходил к луже, в которую превратился пронзенный демон, и к своему ужасному мечу.

Кан вех-кунгов издал булькающий крик, яростно дергая цеп. Тот хлестнул по телу Собирателя Черепов, обвившись вокруг его левой руки. Бледа удовлетворенно крякнул, вложив весь свои вес в один яростный рывок. Собиратель Черепов пошатнулся, когда пойманная в ловушку рука выскочила из сустава, безвольно повиснув вдоль тела.

Бледа вздрогнул, обнаружив, что даже такое повреждение не вырвало у воина крика боли. Ужас немного отпустил хунга, когда он понял, что грязная лужа с черным мечом совсем близко.

По-прежнему крепко сжимая ладонь на седьмом из бронзовых стержней своего цепа, Бледа бросился к ужасному клинку.

Жирное лицо кана хунгов перекосила торжествующая усмешка, когда пухлые пальцы сомкнулись на рукояти меча. Булькающий смех вырвался из груди Бледы, когда он вытащил оружие из лужи.

Смех перешел в протяжный крик. Меч выпал из искалеченной руки Бледы, жир и плоть стекли с обугленной кости. Черный меч упал на песок, его острие дымилось, его жуткий визг превратился в хищный вой.

Бледа упал на землю, когда враг вырвал цеп из оставшейся руки. Вождь закашлялся от ужаса, увидев, как Собиратель Черепов освободился от обвивавших его руку звеньев и отбросил волшебное оружие в сторону, словно мусор. Затем убийца направился к кану, и пробоины в его броне зарастали с каждым шагом.

Из гноящегося рта Бледы вырывались хрипы и мучительный кашель, когда вождь пытался воззвать к чудовищной силе своего бога. Проклятия и болезни чары тлена и разрушения, заговоры и порчи – все это было известно повелителю вех-кунгов, ибо Нейглен был снисходителен к своим слугам, но пока жгучая агония искалеченной руки путала мысли и гремела в крови, ни одно заклинание не могло просочиться на язык.

Бледа изо всех сил старался успокоить свой дух, призвать силы, которым посвятил себя, но боль не ослабевала.

Собиратель Черепов навис над шатающимся каном. Он потянулся к своему плечу и с глухим щелчком вправил сустав. Череполикое забрало воина свирепо уставилось на дрожащего вождя.

Нагнувшись, воин поднял черный клинок, металлическая перчатка сомкнулась на рукояти воющего оружия. Пауза затягивалась, воин молча возвышался над сокрушенной тушей задыхающегося вождя.

Расплавляющее прикосновение черного лезвия распространилось по руке Бледы, превращая мышцы в полоски жареного мяса, обнажая обугленную кость.

Лишь когда Бледа поднял глаза, когда уставился на убийственные угли за маской шлема, когда Собиратель Черепов увидел ужас и признание поражения в глазах вождя, лишь тогда он нанес удар. Одним текучим движением черное лезвие отклонилось назад, а затем сверкнуло, обрушиваясь с дымом и воем.

Распухшая голова Бледы с гротескными рогами и выпученными глазами спрыгнула с плеч и с мокрым шлепком упала на песок. Обезглавленное туловище вождя сморщилось, оседая на землю, словно лопнувший гноем нарыв.

Собиратель Черепов пнул безжизненное тело и, пройдя по стеклянному песку, опустился на колени рядом с уставившейся в никуда головой вождя. Он поднял ее, стряхивая прилипшие стеклянные осколки.

Затем он провел острием меча по новому трофею, срезая лицо вождя с головы.

Только когда руна Кхорна, выжженная на голом черепе Бледы, расцвела под пылающими звездами, воин испытал удовлетворение. Он поднял освежеванный череп к небу. Гром прогремел в безоблачной ночи, заставив задрожать хрустальные шпили: то было рычание голодного бога.

Атмосфера в шатре Хутги была напряженной, глухая тишина заполняла юрту, покрытую шкурами. Военачальники и вожди племени собрались кружком у трона своего кагана, и все взгляды были устремлены на задумчивого вождя.

Его думы были мрачными и полными страхов: смятение лидера, сознающего, что его народ стоит на краю сокрушения. Он окинул пронзительным, затравленным взглядом чемпионов цавагов.

Только когда он увидел Дорго, стоявшего рядом с Тогмолом, взгляд кагана смягчился. Подтверждение рассказа его сына, восстановление его чести было единственным благом, скрытым в черных словах мертвого мухака и чудовищном ужасе, который они предвещали.

– Вы слышали, что сказал мой сын, – сказал Хутга голосом, похожим на скрежет гравия под ногой мамонта. – Вы слышали слова мухака. Зар Лок мертв.

Это заявление вызвало одобрительное ворчание и улыбки на покрытых шрамами лицах. Хутга поднял руку, останавливая своих приближенных.

– Не спешите радоваться его смерти. Та же погибель, что пришла к мухакам, грозит и цавагам. – Голос Хутги упал до испуганного шепота. – Чужеземец, воин, что сразил Лока, – это предсказанная погибель из старых пророчеств. Собиратель Черепов вернулся.

Это известие вызвало испуганный ропот, пробежавший по комнате. Могучие воины, люди, которые не дрогнули в битве с самыми отвратительными зверями и чудовищами, испытали страх, услышав, как Хутга произносит ужасное имя: Собиратель Черепов. Существо из самой древней легенды цавагов, багровый призрак, чье возвращение угрозой нависало над владениями с самого начала. Даже самый юный из цавагов знал о кровавом палаче Кхорна.

– Собиратель Черепов, – повторил Йорул.

Шаман выступил вперед, его скрюченное тело переместилось в центр круга.

– Вы все слышали рассказы путешественников о нем. Вы слышали о голодном демоне, Кровавом Страннике, который испытывает гордость тех, кто называет себя воином. Вы слышали, что он скитается по земле, обвешанный черепами, и его огненное прикосновение опаляет плоть жертв. Вы слышали, как он скачет по равнинам на огромном демоническом звере, убивая всех, кто оскорбил Великого Кхорна. Бытует множество рассказов о Собирателе Черепов: как он убил дракона Шейниита и положил его окровавленные головы к подножию Трона Черепов; как он вышел против огров Разгрызателя и в одиночку изгнал их из страны; как он осмелился встретиться лицом к лицу с Похитителем Грехов выродившихся ульвагов и на тысячу лет изгнал демона из царства смертных; как он навлек гибель на город еретиков По и не оставил в его проклятых стенах ни одного выжившего из детей Лашора.

– Но до всего этого, – продолжал Йорул, – он был известен как Убийца царей. Собиратель Черепов появился в землях Тейогтея, чтобы низвергнуть самого могущественного из каганов. Он шагал по владениям, оставляя за собой кровавый след. Никто не мог противостоять ему: ни самый хитрый хунт, ни самый сильный курганин, ни самый сильный гор. Все, кто сражался с ним, были убиты, из их тел можно было сложить гору. Ни одна раса или племя не могли выстоять перед войсками Тейогтея, но Собиратель Черепов прошел сквозь них, словно нож сквозь масло. Тейогтей не мог допустить, чтобы орда, которую он создал, земля, которую он вырезал из пустыни, были уничтожены этим избранником хаоса. Он приказал своим войскам отойти и не вступать в бой с Собирателем Черепов. Великий каган в одиночку вышел против чудовища, чтобы решить судьбу земель. Тейогтей сражался с Собирателем Черепов на голом холме. Семь дней могучий повелитель бился с порождением тьмы. Каждая рана, нанесенная Тейогтею, вернулась к Собирателю Черепов, но ни один из сражающихся не мог нанести решающий удар. Когда седьмой день сменился восьмым, Тейогтей воззвал к Кровавому Богу, моля его направить его руку и принести победу над ужасным врагом. Кхорн ответил на молитву Тейогтея, и Кровопийца вспыхнул, словно пламя, в руке царя и пронзил тело Собирателя Черепов. Но как только был нанесен смертельный удар, черный клинок Собирателя Черепов сокрушил Тейогтея, разбив Кровавую корону. Великий каган пал, смертельно раненный Собирателем Черепов. Нашего великого правителя принесли в шатер, где колдуны и целители пытались удержать его жизнь до глубокой ночи, но, прежде чем истаял восьмой день и забрезжил девятый рассвет, дух Тейогтея отправился в Охотничьи чертоги. Его военачальники перессорились после смерти господина и разделили владения между собой, отказавшись признать цавагов истинными наследниками царя.

Йорул поднял уродливую руку, многозначительно указывая пальцем на людей вокруг него.

– Эту сказку знает каждый ребенок, – сказал шаман. – В этой легенде есть еще одна тайна, которую передают шаманы и каганы. Вас заставили поверить, что Тейогтей убил Собирателя Черепов и все позднейшие легенды о нем говорят о каком-то другом смертном чемпионе Кхорна, которого бог избрал своим палачом. Это неправда. Был только один Собиратель Черепов.

Разрушитель городов, убийца драконов и демонов – это тот же самый воин, что сражался против великого царя. Тейогтей знал о страшном пророчестве, что Собиратель Черепов никогда не будет уничтожен. Он молил богов о победе, но он мог лишь победить Собирателя Черепов, но не убить его. Поражение в битве на холме изгнало Собирателя Черепов из владений Тейогтея, словно демона, но царь знал, что он вернется, когда на небе зажгутся злые звезды и проклятие лет будет разрушено.