Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 76 страниц)

– Эндрю Левински, руководитель спортивной редакции телекомпании Си-Би-Эс. А это мой юрист Сэмюэль Браун-младший.

Он повернулся к своему более молодому спутнику, тот улыбнулся, тоже протягивая руку:

– Можно просто Сэм, – на английском сказал он.

– Окей, – улыбнулся я в ответ. – А вы, мистер Левински, неплохо говорите на русском. Ваши предки из России?

– Поражаюсь вашей догадливости, мистер Покроффски! Мои дед с бабушкой из Одессы, во время еврейских погромов перед революцией эмигрировали в США с моим папой и двумя тётками, они тогда ещё были подростками. Дедушка, правда, рано ушёл из жизни, но бабушка прожила 82 года, и она много мне рассказывала о России. А дома у неё было принято говорить только на русском, хотя она и идиш знала неплохо.

Меня так и подмывало спросить, нет ли у мистера Левински дочки или внучки по имени Моника, но я сдержался. Потому что такой вопрос вызвал бы ответный, даже не окажись в роду этих Левински никакой Моники. Мол, с чего это вы интересуетесь? Что ещё за Моника? Так что про будущую любительницу орального секса – как-нибудь в следующий раз. А скорее всего никогда.

В общем, я тщательно ознакомился с контрактом, который уже прочитал от корки до корки и сам Козлов, и присутствующий здесь же юрист с нашей стороны, глядевший на мир сквозь линзы больших очков в роговой оправе, после чего поставил размашистую подпись.

– Прекрасно! – подытожил Левински, пожимая мне руку и улыбаясь во весь рот. – Надеюсь, вы покажете хороший бокс и не дадите спуску этому ниггеру. Учтите, многие будут болеть за вас только потому, что вы белый, невзирая на вашу национальность.

У-у, блин, расисты хреновы, думал я, криво улыбаясь в ответ. Конечно, в будущем со своей толерантностью у пиндосов совсем уже крыша съедет, но сейчас негров действительно стоит пожалеть, они там люди второго сорта.

– А кто первый выходит? – спросил я.

– Али.

– Окей. Я так понимаю, у него красный угол… А я хотел бы выйти на ринг под свою песню. Это можно устроить?

– В принципе да, – пожал плечами Левински. – Хотя раньше ничего подобного не практиковалось. А что за песня?

– Называется «We Are the Champions», как раз в тему.

– Судя по названию, так и есть, – согласился потомок одесситов. – Что ж, предлагаю отметить это важное дело походом в ресторан, за счёт стороны-организатора, – между тем продолжил Левински. – Мистер Козлофф, вы составите нам компанию?

Для Бориса Яковлевича предложение оказалось довольно неожиданным, и он выглядел слегка растерянным.

– Хм, у меня тут дела ещё кое-какие неотложные…

– Жаль, жаль… А у вас, мистер Покроффски, надеюсь, никаких срочных дел нет?

– Извините, господа, у меня режим! Сами понимаете, готовлюсь к важному бою, ни капли спиртного.

– Эх, Сэм, придётся нам с тобой вдвоём напиваться, – сказал он на русском, хлопнув спутника по плечу и тот непонимающе поднял брови. – Today you and I are going to get really drunk[46]46
  Сегодня мы с тобой напьёмся в хлам (англ).


[Закрыть].

– Oh, yes, I want to get drunk![47]47
  О, да, я хочу напиться!


[Закрыть]

Засим и расстались, хотя, честно говоря, я немного жалел об упущенной возможности слегка гульнуть. Но у Козлова и его начальства, которому он наверняка доложил бы по инстанции, могло составиться обо мне не слишком позитивное мнение. Коммунист, понимаешь, а сам водку жрёт с капиталистами. Да ещё за их счёт. Могут последовать оргвыводы.

Подумал о водке (или чем там меня собирались угощать) – и захотелось выпить. Так сильно, что я зашёл в «Рюмочную» на Новокузнецкой и под парочку бутербродов употребил 200 граммов «Столичной». И пусть потом мне будет плохо!

По возвращении в Свердловск меня пригласили в обком партии, к самому Рябову. Звали ещё до отъезда в Пятигорск, но ввиду известных событий в своей семье я вежливо отказался от приглашения для вручения грамоты и чего-то ещё. На этот раз понял, что дальнейший отказ может обидеть областное руководство. Яков Петрович вручил мне грамоту и увесистую статуэтку боксёра, выполненную из малахита. При этом событии присутствовала вся элита обкома партии, включая Бориса Николаевича, а мне пришлось ещё выступить с небольшой благодарственной речью под вспышки фотокамер газетчиков и под объективом телекамеры – с областного телевидения прибыла съёмочная бригада.

Когда мы покидали зал, Ельцин предложил зайти к нему в кабинет, попить чайку. Я не отказался, благо что спешить особо был некуда. А во время чаепития я достал из кармана початую пачку жевательной резинки «Wrigley’s Spearmint», а из неё – завёрнутую в серебристую фольгу пластинку.

– Борис Николаевич, знаете, сколько стоит такая вот пластинка жвачки?

– Шут его знает, – пожал он плечами, – копеек десять, ну максимум пятнадцать.

– Рубль! – припечатал я. – В школах дети родителей, которые имеют возможность ездить за границу и привозить разные шмотки и жвачку в том числе, продают своим одноклассникам такую пластинку за рубль.

– Не может быть!

– Может, Борис Николаевич, ещё как может. У вас же дочери ещё школьницы? Вот и спросите у них. У фарцовщиков, кстати, можно купить подешевле, но тоже цены кусаются.

– Да уж… Я дочкам привозил жвачку из Болгарии, но они говорили, что одноклассников просто угощали.

– Не все такие, как ваши дочери, – хмыкнул я.

– М-да, – причмокнул Ельцин толстыми, влажными губами и покосился на меня. – Но ведь ты не просто так мне эту жвачку показал, верно? Ну-ка рассказывай, что задумал…

– А задумал я, Борис Николаевич, запустить производство этой самой жвачки в нашей стране, а если точнее – то на Свердловской кондитерской фабрике. У нас почему-то считают, что жвачка – это идеологическое оружие Запада. Даже научную основу подвели: якобы, когда жуешь жевательную резинку, то организм выделяет слюну, то есть реагирует как на еду, и начинает выделяться желудочный сок. А переваривать желудочному соку нечего, так как еда не поступает в желудок, в результате возникает язва желудка. Согласитесь, аргумент более чем сомнительный. На самом деле никаких язв от жвачки не появляется, а запретный плод, как известно, сладок.

Очень хотелось ему рассказать про трагедию, случившуюся в марте 1975 года во Дворец спорта «Сокольники» после хоккейного матча между юниорскими сборных СССР и Канады. Вернее, сборной из провинции Онтарио. Тогда в результате давки, случившейся из-за жвачки, погибло больше 20 человек. А если в СССР к тому времени уже будет полно своей жевательной резинки, то этой трагедии можно будет избежать.

– Вот ведь, придумали проклятые буржуи забаву, – вздохнул Ельцин. – Мы вон в детстве смолу жевали, зубы, правда, потом от неё коричневые были, да и на вкус так себе… Ладно, дело-то на самом деле важное. Как ты мне говорил когда-то?.. Если процесс нельзя остановить, то его нужно возглавить? Вот пусть наша молодёжь лучше жуёт советскую жвачку, чем американскую.

– Плюс экономический эффект, – закончил я свой спич. – Наша кондитерская фабрика, можно сказать, окажется монополистом по части производства жвачки на ⅙ части суши. Заказы будут идти со всей страны. Затраты на закупленное оборудование окупятся в течение года, если не раньше, а дальше пойдёт чистая прибыль. Главное – чтобы эта идея нашла понимание у руководства области.

– А для начала у меня, раз уж ты ко мне с этим обратился, – буркнул Ельцин. – Поразмыслю-ка я на досуге над твоим предложением.

А я быстренько отправил письмо по ранее обговорённому каналу связи, где описал будущую трагедию в «Сокольниках» и попросил поспособствовать запуску в СССР линии по производству жевательной резинки. Добавил, что свердловские кондитеры могли бы стать пионерами в этом направлении.

Борис Николаевич, в свою очередь, уже два дня спустя обсудил этот вопрос в обкоме партии, и получил предварительное «добро». Ещё два дня спустя в компании Ельцина и председателя отраслевого комитета пищевой промышленности Свердловской области Сергея Ефремовича Якимушкина мы втроём заявились на кондитерскую фабрику № 1, которая в моём будущем впоследствии стала называться «Конфи».

Нас у ворот встречала целая делегация во главе с директором фабрики. Для начала нам устроили экскурсию по цехам производства, познакомили с образцами продукции, в том числе той, что начала выпускаться в подарочных коробках к грядущему 250-летию Свердловска. Из-за нашего визита конвейеры никто останавливать не собирался, план никто не отменял, хотя автографов оставил чуть ли не под сотню. Не каждый день знакомиться с производством приходит олимпийский чемпион и известный композитор из молодых, да ранних.

Наконец мы переместились в кабинет директора, где под чай с конфетами (кто бы сомневался) начался уже конкретный разговор по жвачке. Директор вспомнил, что в Таллине уже пробовали выпускать жвачку, но её качество было ниже всякой критики.

– Это ж нужно будет закупать специальное оборудование, – начал загибать пальцы он. – Новая линия – это новый цех, ну есть у нас свободные площади, это не проблема. Далее понадобятся ингредиенты… Вы уже узнавали, какие именно?

– В ГДР уже выпускают неплохую жевательную резинку, можно у товарищей по соцлагерю поинтересоваться, и у них же закупить линии по производству жвачки, – предложил я. – Моё мнение – нужно начинать с выпуска мятной и апельсиновой резинок. Последняя будет особенно популярна среди детей и подростков, тогда как, согласно исследованиям западных учёных, мятную больше предпочитают взрослые.

Это я уже отсебятину нёс, про предпочтения взрослых и молодёжи, но, по моему мнению, эти выводы были вполне обоснованными. Моя дочь, например, в отрочестве, когда жевательная резинка только начала наполнять коммерческие ларьки, предпочитала фруктовые жвачки, а повзрослев, перешла на даблминт. Так же в каждой упаковке обязательно должен быть вкладыш. Можно делать вкладыши с героями популярных мультфильмов типа «Ну, погоди!», «Винни-Пух» или «Малыш и Карлсон». У мальчишек на ура пойдут вкладыши с машинами. Нужно рекламировать исключительно отечественный автопром.

Я невольно вспомнил одну историю из своей прошлой жизни, когда зашёл как-то в «Детский мир», надо было в гости с подарком идти, и там наших машинок две с половиной штуки оказалось и в убогом исполнении на фоне моделей иномарок. Это реально идеологическая диверсия. Плюс хорошо пойдут вкладыши со звёздами отечественного спорта, в первую очередь с футболистами, хоккеистами и боксёрами.

Тут уж я не смог удержаться от небольшой саморекламы. Глядишь, и я окажусь на таком вкладыше. Ну а что, олимпийский чемпион, много ли нас таких?

Обсуждали чуть ли не до вечера. Пришли к выводу, что идею с производством в Свердловске жевательной резинки нужно выносить на голосование областного Совета народных депутатов. Только он может принять постановление, согласно которому будут выделены средства на оборудование и закупку ингредиентов для жвачки. Ближайшее заседание облсовета намечено соберётся 15 декабря, в пятницу, на нём Ельцин с Якимушкиным собирались поднять вопрос о целесообразности выпуска жевательной резинки. Слово «целесообразность» меня слегка покоробило, но у чиновников свой словарь, не мне со своим уставом лезть в чужой монастырь.

– Обязательно упомяну, что инициатива идёт снизу, от народа, – добавил Ельцин. – Ты же ведь народ? Вот то-то же. Прогрессивная молодёжь, а потому к твоему мнению власть должна прислушиваться. Хотя бы на областном уровне.

Я вздохнул, правда, про себя. Не знаю, как проголосуют депутаты, там же немало, наверное, стапёров, считающих жвачку, как я и говорил Ельцину, идеологическим оружием империалистов. С другой стороны, на этой резинке свет клином не сошёлся, разве что ребят жалко в «Сокольниках».

Между делом Володька Чернышёв в конце ноября отбыл в родной Оренбург, ему ещё предстояло готовиться к первенству ДСО «Трудовые резервы». Решил напоследок, как он сказал, тряхнуть стариной. По идее я тоже должен был в канун Нового года принимать участие в первенстве «Динамо», но ввиду известных событий был от него освобождён. Ничего, на замену Чернышёву остался студент, которого я старался не слишком мутузить в спаррингах.

А на следующий день после отъезда Володьки позвонил Козлов. Порадовал известием, что специальная комиссия, пусть и после некоторых споров, приняла мои песни и было дано «добро» на выпуск пластинки. Что касается дизайна обложки, то мой вариант был утверждён единогласно, и его отдали какому-то профессиональному художнику, чтобы мой червовой вариант сделать соответствующего качества. Обложку уже печатают, а завод в Апрелевке приступает к печати самих пластинок в количестве 50 тысяч экземпляров. Оперативно, однако, что было нехарактерно для неповоротливой советской производственной машины. У нас же одни согласования занимают столько времени, что, прежде чем что-то утвердят, может пройти не один год. Видно, тут сверху дали команду не тупить и всё сделать быстро, а соответствующие чиновники взяли под козырёк.

Так что в первых числах декабря пластинка пошла в печать, а 10 декабря я держал в руках пластинку группы «Альфа» из числа десяти присланных мне авторских экземпляров.

– Класс! – прокомментировала Полина, любуясь глянцевой обложкой. – Давай послушаем.

Сами песни с альбома она уже слышала, и не раз, но на магнитофоне, а на пластинке, как и я, слышала впервые. Качество на слух ничем не отличалось от магнитной записи, что меня откровенно порадовало. По экземпляру я на следующий же день вручил участникам группы, ещё один отвёз домой в Асбест, один диск подарил Ельцину, причём с автографом, чьи дочери, как он потом говорил, чуть ли до потолка прыгали от восторга.

Когда дарил пластинку, предложил начать рекламную кампанию, посвящённую жевательной резинке. Понятно, что народ и так раскупать будет – только успевай выпускать. Но всё же можно было бы в местной прессе опубликовать интервью с каким-нибудь светилом стоматологии, чтобы рассказал о пользе жевательной резинки, которая по качеству не будет уступать импортной. А потом можно ещё и плакаты по городу развесить.

А на март была запланирована печать альбома «Поверь в мечту!», в который должны были войти записанные с «Альфой» песни «Мечта сбывается», «Нет тебя прекрасней», «Поверь в мечту!», «О тебе и обо мне», «Снегири», «Я постелю тебе под ноги небо» и «Комарово». А что, пусть в репертуаре коллектива будут и такие вещи, не роком единым, как говорится. Только на обложке будет красоваться надпись: «Евгений Покровский и группа 'Альфа». Почему-то мне так захотелось. Мало ли, вдруг где-то доведётся выступить сольно.

– Хорошо бы клип снять на какую-нибудь песню, – мечтательно протянул я.

– Клип? – не поняла Полина. – А, это кино к песне, ты мне уже говорил как-то. Да, было бы здорово. Но это же нужно специальное оборудование.

– У нас в Свердловске имеется целая киностудия, если что. Да и телецентр в городе есть, так что при желании… Но это уже по возвращении из Штатов. Тем более кому клипы показывать? Если только на свердловском же телевидении.

Да уж, на центральных телеканалах с музыкальными программами пока беда. До создания «Утренней почты» ещё остаётся, кажется, года два. Вот бы увидеть Лапина и намекнуть, что пора уже, батенька, пора, а то ведь страдает народ, только радио и спасает с передачами типа «В рабочий полдень».

Парни, когда я им вручал по экземпляру пластинки, выглядели так, будто только что выиграли в «Спортлото» по автомобилю, и этот автомобиль – точно не «Запорожец». Женя Писак даже слегка прослезился от переполнявших его чувств.

– Это что же, мы теперь настоящие звёзды? – выдавил он из себя, обводя нас всех счастливым взглядом. – Мы теперь, выходит, как «Deep Purple» или «Led Zeppelin»?

– Ну, я бы не спешил ставить нас с ними в один ряд, – заметил я. – Вот сделаем хотя бы три альбома – и там уже можно будет что-то говорить. Кстати, пластинки в продажу поступают со дня на день, так что, если есть желание заиметь ещё диск-другой – не прозевайте. Сметут, чувствую, с прилавков музыкальных отделов за один день. И это… У вас тут проигрыватель в институте имеется?

– А как же, – подтвердил Саша Горелый. – У декана стоит в кабинете, например, он у нас большой меломан, правда, всё больше советскую эстраду слушает. Идём к нему?

– Идём. Возможно, теперь он станет поклонником группы «Альфа».

И ведь стал! Весь деканат собрался, всю пластинку прослушали вместе с нами, после чего последовала буря восторга, и на нас смотрели, как на каких-то небожителей.

А тут и 15 декабря подступило. С утра я не находил себе места, а вечером позвонил Ельцин.

– Ну что, можешь поздравить, – гыкнул он в трубку. – Депутаты, выслушав меня, приняли положительное решение. К тому же из Москвы один большой начальник позвонил, оказывается, они там знают о нашей затее… Ты там ни с кем не делился часом? В общем, посоветовал как следует обдумать твою идею. Естественно, это тоже сыграло свою роль в положительном решении вопроса. Будем связываться с восточногерманскими товарищами, как ты и советовал, узнаем, что почём, после чего можно будет утверждать смету.

У меня словно камень с плеч упал. Казалось бы, какая-то жвачка, а столько волнений. Ещё бы организовать производство одноразовых шприцев… Так-то они дешевле стеклянных должны выходить. Правда, пока не появился ВИЧ, никто особо чухаться не будет.

Что же касается той неприятной истории в Пятигорске, то я уже стал о ней забывать, но она сама напомнила о себе. В лице не кого-нибудь, а… Любови Владимировны Колесниченко – жены прокурора, который сейчас находился под следствием.

Не знаю, где она узнала мой адрес. Разве что имела доступ к моему делу, которое было заведено на меня в РОВД, там были указаны мои паспортные данные. Ну или имелись связи в санатории, где при заселении мы с Полиной также отдавали паспорта, с которых списывались наши ФИО и место прописки.

В общем, в один прекрасный субботний день в дверь нашего дома позвонили. Вернее, в калитку, там под маленьким жестяным козырьком таилась кнопка электрического звонка, которую на ночь я отключал, чтобы хулиганы не баловались. Мы только собирались садиться обедать – Полина наварила борщ, а я ещё с рынка привёз домашней сметаны и несколько луковиц ядрёного чеснока – когда и раздался звонок.

– Кого там чёрт несёт? – пробормотал я, вставая из-за стола.

У калитки за забором стояла хорошо одетая, ухоженная женщина, выглядевшая от силы лет на сорок. Несмотря на не слишком высокий рост, которого ей не сильно добавляли сапоги на приличном каблуке, казалось, что она умудряется смотреть на меня сверху вниз. Возможно, это впечатление усугублялось благодаря приподнятому подбородку и сквозившему во взгляде высокомерию.

– Здравствуйте! – произнесла она низким грудным голосом, который, наверное, до сих пор в мужчинах вызывал животную страсть.

– Здравствуйте! С кем имею честь?

– Любовь Владимировна Колесниченко.

И в ответ на мой вопросительный взгляд добавила:

– Я жена Виктора Сергеевича, который сейчас по вашей милости находится в следственном изоляторе. Может быть, вы всё же пригласите меня в дом? На улице довольно прохладно.

Больше всего мне хотелось послать её куда подальше, но, будучи человеком воспитанным, отошёл в сторону:

– Проходите.

Она прошла мимо, обдав меня томным запахом «Красной Москвы», направляясь по выложенной плиткой дорожке к дому. Мне пришлось, заперев калитку путём накидывания щеколды, её обогнать, и открыть перед ней дверь дома.

– Благодарю! – кинула она мне, даже не поворачивая головы.

После чего переступила порог и, пару раз шваркнул подошвами сапогов о коврик (чуть не порвав его своими каблуками), направилась в комнату.

– Здравствуйте! – поздоровалась с ней Полина, привставая со стула.

– Добрый день! – кивнула гостья, распахивая пальто и присаживаясь за стол. – Борщ? Какая прелесть.

– Вам налить? – спросила жена.

– Нет, спасибо, я пообедала в гостиничном ресторане.

Я решил сразу всё расставить по своим местам.

– Знакомься, Полина, это Колесниченко Любовь Владимировна – супруга ставропольского прокурора Виктора Сергеевича Колесниченко, который пытался меня засадить по ложному обвинению.

В глазах Полины промелькнуло выражение, в котором угадывались одновременно недоумение и обида.

– Да, да, – вздохнула Любовь Владимировна, – мой муж – светлый и чистый человек, который по какому-то ужасному недоразумению был обвинён в том, чего не совершал.

– Ой ли? – глянул я на неё искоса. – Так уж и не совершал? Лукавите, Любовь Владимировна.

Гостья сжала в ниточку тщательно подкрашенные губы, после чего соизволила их чуть разомкнуть, чтобы процедить:

– Послушайте, Евгений! Произошло недоразумение, мужа ввели в заблуждение и он, толком не разобравшись, попросил временно поместить вас в следственный изолятор.

– Да? – хмыкнул я. – Если даже и так, кто же ввёл его в заблуждение? Уж не ваш ли сын, рассказавший историю, будто это я их троих избил ни за что, ни про что?

– Виталик уже осознал свою ошибку, – дёрнула она уголком рта. – Как бы там ни было, Евгений, в ваших силах помочь не сломать судьбу человеку. Моего мужа могут отправить в колонию, а там к работникам прокуратуры очень негативное отношение.

– Ну вообще-то для сотрудников органов существуют специальные колонии, вряд ли его отправят к обычным уголовникам.

– Колония есть колония, я не хочу, чтобы мой муж вернулся домой инвалидом с туберкулёзом лёгких.

– То есть когда он хотел засадить в колонию человека, ответившего на хамство его… вашего сына – это было бы нормально, так?

Она поморщилась, словно от зубной боли.

– Давайте не будем углубляться в дебри софистики. Предлагаю решить этот вопрос кардинально, чтобы больше к нему не возвращаться. Вот!

Лона вытащила из сумочки что-то, завёрнутое в газету, развернула – и нашим глазам предстали несколько упаковок 25-рублёвых купюр, перетянутых резинками.

– Здесь ровно 10 тысяч. Копили на машину сыну, но, видимо, пока ему придётся пользоваться общественным транспортом. Три тысячи ещё даже пришлось занимать у хороших друзей. Вам всего лишь нужно будет отозвать своё заявление и немного изменить показания. Я вам продиктую, что нужно будет написать. Правда, придётся ещё раз побывать в Пятигорске.

«Ах ты ж…» – В голове бурлили сплошь нецензурные выражения, но я в итоге из себя выдавил:

– Уберите это.

– Убрать?

На её лице появилось выражение, словно она ослышалась.

– Здесь 10 тысяч! Это же целое состояние! Я понимаю, вам, как известному спортсмену, наверное, платят какую-то стипендию помимо студенческой, и как композитор вы, вероятно, что-то зарабатываете, но не такие же деньги!

– Я зарабатываю достаточно. Этот дом я купил на свои деньги, и машина у меня стоит в гараже. Так что не бедствуем. Любовь Владимировна, заберите деньги.

– Но…

– Любовь Владимировна, – сказал я, поднимаясь, – вам здесь не рады!

Она, с шумом выпустив воздух через ноздри, сгребла деньги обратно в сумочку, даже не удосужившись завернуть их в газетный лист, после чего тоже встала и бросила в мою сторону полный ненависти взгляд.

– Что ж, вы ещё пожалеете… Можете не провожать.

Она двинулась к выходу, топая каблуками, и мне на мгновение показалось, что она по примеру Людмилы Захаровны из ещё не снятого фильма «Любовь и голуби» распахнёт дверь ногой. Но нет, обошлось. В окно мы видели, как она дошла до калитки, какое-то время провозилась с запором, наконец справилась с ним, и покинула территорию нашей усадьбы. То есть нашего частного домовладения, которое мы с Полиной в шутку называли усадьбой.

– И что это было?

Мы с Полиной переглянулись, я развёл руки в стороны, одновременно пожимая плечами и вздохнул:

– Сам в шоке!

– Надо было ей выцарапать глаза, – прищурилась она и даже чуть оскалилась, став немного похожей на дикую кошку.

А лучше позвонить Хомякову, подумал я и, не откладывая дело в долгий ящик, набрал его домашний номер. Виктор Степанович, по счастью, никуда в субботний день не отлучался, и я сразу же выложил информацию про недавнее общение с женой Колесниченко. Порекомендовал задержать её и поинтересоваться, откуда у Любови Владимировны такая сумма денег. Хомяков принял к сведению и, как я узнал пару дней спустя, прокурорша действительно была задержана и внятно не смогла объяснить цель своего приезда в Свердловск с 10 тысячами рублей. Про сами деньги твердила одно: накоплены за много лет, хотели сыну приобрести автомобиль. И три тысячи, как мне и говорила, заняла у друзей, что оказалось правдой. Для чего? «Волгу» хотела взять.

А три дня спустя раздался телефонный звонок.

– Евгений Платонович, здравствуйте! Это Борис Яковлевич… Да, Козлов. Запоминайте информацию… 18-го декабря утром прилетаете в Москву… Вы же самолётом прибудете, как обычно? Я вас встречаю в аэропорту, отдаю вам загранпаспорт, после чего едем заселяться в гостиницу, а тем же вечером у вас этот… как его… спарринг. По его результатам будет принято решение о степени вашей готовности к бою с Мухаммедом Али. Спортивную форму прихватите, и тренировочную, и для боя с американцем. Хотя там вроде бы только трусы нужны, профессионалы без маек, я узнавал, боксируют. ну и на ноги специальная обувь. А 19-го у нас вылет из Москвы во Франкфурт, оттуда уже летим в Нью-Йорк. Я буду возглавлять нашу небольшую делегацию.

– Небольшую?

– Ну там ещё пара человек должна быть, всё на месте узнаете. Самое главное – не забудьте дома обычный, советский паспорт. Всё, жду вас утром 18-го в «Домодедово», на выходе из аэровокзала. И, кстати, прихватите какую-нибудь демисезонную одежду. В Нью-Йорке зима – как наша осень. Положив трубку, я повернулся к Полине, которая на меня вопросительно посмотрела, оторвавшись от кипевших страстей в романе «Милый друг» Ги де Мопассана. – 18-го утром вылетаю в Москву, в тот же вечер спарринг, а на следующий день вылетаем в Штаты.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала легонько, словно ветерок коснулся губ.

– Женька, я буду за тебя молиться.

– Ты же комсомолка!

– Ну и что? Мама вон тоже молится каждый раз, когда переживает за меня. Она меня ещё в детстве одной молитве научила, а её – моя бабушка, я только не рассказывала тебе.

– Ладно, молись, – улыбнулся я. – Я твою молитву и через океан услышу.