Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

Теперь оставалось самое главное – договориться с командой поэтов. Тем же вечером я набрал Евтушенко, но дозвониться удалось только ближе к полуночи с пятой попытки – видно, снова с кем-то где-то гулял. А может, и выступал, после чего поехал гулять. Это ж такая публика, им вечер у телевизора в кругу семьи – что кость в горле. Всё дай покуролесить, пока возраст позволяет. А этим шестидесятникам годы ещё позволяли отрываться по полной.

– Ай молодец! – похвалил меня Евтушенко после того, как я вывалил на него всю имевшуюся информацию. – Я не сомневался, что ты своего добьёшься. Даже не спрашиваю, какой гонорар, это дело десятое. Завтра же начну обзванивать ребят.

– Только желательно чтобы вас приехало не меньше трёх и не больше пяти, – уточнил я. – Мне это кажется оптимальным числом.

– Поддерживаю, – покладисто согласился Евтушенко.

Три дня спустя уже поэт мне перезвонил:

– Вылетаем к вам в пятницу, 17 февраля, вечером того же дня будем в Свердловске. Летят твой покорный слуга, то есть Евгений Евтушенко, дальше – Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский и Владимир Высоцкий. В общем, решили баб не брать, лететь чисто мужской компанией. Устраивают тебя эти кандидатуры?

– О таких кандидатурах любой город Советского Союза может только мечтать, – совершенно искренне сказал я.

– Согласен, – самодовольно хмыкнул собеседник. – А что там баня? Настоящая, деревенская, можно даже по-чёрному, как в моём детстве…

– Хм, насчёт по-чёрному не знаю, а вот относительно обычной могу разузнать.

– Сделай милость, тёзка, разузнай. Сто лет в нормальной бане не парился. И мужики тоже не против. В смысле Володька Высоцкий прежде всего. Роберт с Андреем больше ванную предпочитают, в Сандунах, правда, составляют иногда компанию, но там всё как-то не то, нет ощущения, что окунулся в детство.

Вот ведь, озадачил… Но ничего, проблема, как мне кажется, решаема. Даже не буду Васина озадачивать, сам попробую найти и договориться. Но пока нужно порешать со студией. Пришлось направлять свои стопы к Василию Филипповичу, который, по словам уже отзвонившегося ему Хомякова, ничего против поэтического аудиоальбома не имел. Но при личном моём визите к нему в кабинет от бутылки коньяка не отказался, после чего поинтересовался, кто будет оплачивать студию?

– Да ради такого случая и я мог бы оплатить.

– Да? – искренне удивился Уткин. – И не жалко?

– Искусство требует жертв, – со вздохом парировал я.

– Что ж, дело хозяйское, но список стихотворений для альбома хотелось бы перед записью в студии посмотреть.

– Не вопрос.

– С Бобарыко сам договоришься? Он же не обязан в воскресенье работать.

– С Петровичем? Думаю, договоримся.

Договорился. За пять бутылок его любимой «Столичной». Да он, мне кажется, и сам был рад свалить в воскресенье от своей сварливой жены. Во всяком случае, таковой она, с его слов, являлась, хотя Петрович вполне мог и преувеличить – водилась за ним эта особенность.

Насчёт бани вопрос решился неожиданно просто. Поделился дома проблемой с Полиной, та всплеснула руками:

– Так ведь у нашего бас-гитариста дом за городом, он там с родителями живёт, то и дело баней хвалится, зовёт попариться. Ребята ездили к нему, уже не раз. Мне-то, понятно, в их мужской компании делать нечего, а ребята очень довольные после такой на следующий день. Они ж там ещё и пиво берут с завода, парочку трёхлитровых банок.

Исетский пивзавод выпускал несколько сортов пива, и его можно было купить в специальном ларьке при заводе в розлив. К этому ларьку даже зимой стояли очереди с бидонами и банками, а летом рядом ставились столики прямо под открытыми небом, за ними стоя можно было неторопясь насладиться пивом под сушёную воблу, которую обычно бабушки продавали в двух шагах от ларька.

– Он же с вами в Нижний Тагил на гастроли уедет, ваш басист. Кто баню организует?

– Так мы же на один день едем в этот Тагил. В субботу утром выезжаем, даём два концерта, и вечером опять в Свердловске. Вернёмся, думаю, часикам к 9 максимум, учитывая, что последний концерт закончится около шести вечера. Так что, если даже твои поэты после своего второго выступления захотят попариться в субботу – думаю, можно будет попросить Лёшу организовать. Ну или в воскресенье. Они же после вашей студии не улетят в Москву?

– Вряд ли, вечерних рейсов из «Кольцово» в Москву нет.

– Тогда я договариваюсь с Лёшей?

– Договаривайся, – кивнул я. – Но только я лучше сначала сам съезжу, посмотрю эту баню.

Я не большой специалист в банном деле, но баню в общем-то люблю, иногда в охотку можно попариться. И эта баня-сруб мне понравилась. Лёху я уже знал, он меня тоже и, показывая баню, даже затопил её, после чего мы неплохо так попарились, охаживая друг друга дубовыми вениками. Были у него и берёзовые, но Лёха заявил, что дубовый веник считается мужским, самым прочным, за счет большей площади листа хорошо «разгоняет» жар. А собрать его в нашей климатической зоне куда труднее, чем берёзовый, так что ценится больше. Хотя, возможно, кто-то из гостей предпочитает веники из берёзы – таковой будет предоставлен без проблем.

В общем, покинув баню, я почувствовал себя словно заново родившимся. Надеюсь, Евтушенко и его товарищам она тоже понравится. Если они действительно доберутся до неё. А то вон Лёха в таком предвкушении… Он лично собрался парить знаменитых гостей.

Между тем у нас с «радиотехниками» активно шла подготовка к концерту, который должен состояться 23 февраля в драматическом театре. Наш политехнический ВИА удостоился чести на нём выступить с песнями «Комбат» и «Там, за туманами». Сделаем, так сказать, приятное и армии, и флоту. Впрочем, композиции для концерта отбирал худсовет, как и песни других исполнителей на этом вечере перед первыми лицами города и области. Настраивал ребят серьёзно, даже попросил особо волосатых укоротить гривы, мол, если приспичит – потом заново отпустите. Укоротили, пусть и не так, как мне хотелось бы, но всё равно хотя бы на людей стали похожи.

В Свердловск поэты прилетели, как и обещали, ближе к вечеру 18 февраля. Помимо меня и Полины гостей встречали Зимин и Коган. Были ещё журналист и фотокорреспондент «Уральского рабочего», обещавшие особо не наглеть. Хомяков не приехал, и то верно, к чему ему светиться лишний раз? Кем бы он представился? Своим настоящим званием? Или рядовым сотрудником Управления культуры? Оно ему надо?

Было морозно, погода лётная, и мы, стоя за ограждением ВВП, прищурившись, вглядывались в яркое, лазурное небо. Вот наконец появилась точка, постепенно увеличивавшаяся в размерах, вскоре обретшая очертания крылатой машины. Кажется, «ИЛ-62». А ещё через двадцать минут с трапа дружной толпой спускались Евтушенко, Высоцкий, Рождественский и Вознесенский. Высоцкий в дублёнке и без шапки, с гитарой в жёстком чехле. Петь, что ли, в самом деле собрался? Ну а что, тоже вариант, для разнообразия сойдёт. Но опять же, надо будет тогда заблаговременно поинтересоваться репертуаром, чтобы тот же Зимин его утвердил.

Никаких автобусов, пешочком направились к выходу, минуя здание аэровокзала, благо что идти всего ничего. Одетый в какую-то рыжего цвета шубу, Евтушенко меня увидел издалека, возвышавшегося над остальными встречающими, сорвал с головы такую же мохнатую, рыжую шапку и замахал. Я замахал в ответ, правда, обойдясь без срывания шапок. Обычно я старался обходиться кепкой, но сегодня по случаю морозной погоды решил в комплект к пальто нацепить сверху пыжиковую шапку. А что, могу себе позволить! Хоть и жаль где-то в глубине души неизвестного оленёнка… Или нескольких оленят, не знаю, сколько их нужно убить ради одной шапки. Брал, правда, с рук, но новую, сказали, что с завода, и отдал 200 рублей при номинальной стоимости в 150 целковых. Зато я стал счастливым обладателем любимой шапки Леонида Ильича и Ильи Ковригина – героя фильма «Девчата», на чью шапку и затевался спор.

Под щелчки затвора фотокамеры улыбающийся Евтушенко обнял меня, хлопая по спине:

– Ну здорово, тёзка! Насчёт бани решил вопрос?

Вот! Кто о чём, а вшивый о бане… Я даже, кажется, покраснел от таких мыслей. Евтушенко – и вшивый.

– Будет баня, – наконец выдохнул я. – Тут в пригороде есть одна, лично смотрел. Хозяева с радостью примут или завтра после второго выступления, или в воскресенье, после студии. В понедельник утром у вас уже вылет в Москву.

– Здо́рово! Народ, слышали? Баня нас ждёт!.. А это, если не ошибаюсь, твоя девушка?

– Жена!

– Точно! В Юрмале в летней одежде вы выглядели слегка иначе, – расплылся он в улыбке. – Вас вроде бы Полина зовут?

Евтушенко галантно поцеловал ручку моей супруге, а затем наконец обратил внимание на остальных встречающих, которых мне пришлось представлять. Все наши старались сохранять солидный вид, хотя по глазам было заметно, что взволнованы. Оно и понятно, не каждый день такие звёзды на уральскую землю падают со своего небосвода. Я и то вон мандражирую, хотя это вполне объяснимо; сам затеял, и случись что не так – моя голова первой полетит с плеч.

Корреспондент успел спросить у Евтушенко, что он сегодня будет читать со сцены, на что тот ответил, мол, приходите, сами всё увидите и услышите. После чего гости проследовали к поджидавшему их красному микроавтобусу – эта был польский «Nysa-521», закреплённый вместе с водителем за поэтами на все два дня их пребывания в Свердловске. Я, кстати, заглядывал в салон – комфортно и печка хорошая. Мы же с Полиной приехали на своём «Москвиче», не желая проситься к кому-нибудь в попутчики.

– А что за баня? – спросил негромко меня Зимин, когда прилетевшие уселись в микроавтобус, но сам он присоединяться к ним пока не спешил. – Почему я не в курсе?

Пришлось вкратце объяснять. Начальник Управления культуры со вздохом покачал головой:

– Я надеюсь, ничего аморального в бане не планируется?

– Что вы, Аркадий Валентович! За моральный облик наших гостей отвечаю головой.

– Смотри!

Он погрозил мне затянутым в кожу перчатки пальцем, открыл дверь микроавтобуса и забрался в тёплый салон к оживлённо что-то обсуждавшим поэтам.

Зимин не подвёл, заселили знаменитостей в «Большой Урал». Билеты на «Творческий вечер московских поэтов» – как называлось мероприятие на афишах – разлетелись буквально за пару часов. Пронырливый Коган, как я понял, организовал продажу дополнительных билетов на пару сотен приставных стульев и чуть ли не стоячие места. Ну а что, имеет право. Жаль, Полины в Свердловске в этот день не будет, придётся на концерт одному идти. Не успеет она вернуться из Тагила. Но она в общем-то не такая уж фанатка Высоцкого, а с Евтушенко и Вознесенским уже и так знакома, ещё по Юрмале. Да и в аэропорту видела всю команду, так что так или иначе, а будет что вспомнить.

Когда постояльцы получили ключи от своих двухместных номеров (на одноместные люксы Зимин всё же не расщедрился), я протянул Евтушенко руку:

– Ну, до завтра?

– А вы что, с супругой компанию за ужином нам не составите?

Я покосился на Зимина, тот сам планировал составить компанию поэтам в ресторане «Большого Урала», о чём их, я так понял, известил по пути к гостинице. Зимин, в свою очередь, покосился на меня.

– Мы бы и с радостью, но Полине рано утром вставать, они с гастролями от филармонии на гастроли в Нижний Тагил уезжают. А я отвезу её на машине в филармонию, где у них сбор. И она у меня хорошо поёт, когда высыпается, – добавил я чистую правду.

– Жаль, – вздохнул Женя. – Так она, выходит, и на наш концерт завтра не попадёт?

– Выходит, так, – тоже вздохнул я, глянув на Полину. – Вернутся, говорит, часам к 9 вечера. Да, любимая?

Полина кивнула.

– Так что буду отдуваться за двоих, – закончил я свой короткий спич. – давайте заодно, кстати, уточним, в баню завтра вас везти или в воскресенье? Если в воскресенье – то сильно засиживаться не получится. У вас же в понедельник утром самолёт.

– Логично… Так, мужики, – повернулся Евтушенко к сотоварищам. – Баня на выбор завтра или в воскресенье. Завтра можно попариться допоздна, в воскресенье лимит – утром нам вылетать в столицу.

Короткое обсуждение – и было принято решение париться завтра вечером.

– Мой «Москвич» устроит в качестве транспортного средства от филармонии до бани? – сразу решил я расставить все точки над i. – Один может на переднее пассажирское сесть, трое сзади.

– Устроит, – услышал я хрипловатый голос Высоцкого. – Только чур я спереди. Привык за рулём ездить.

Возражающих не нашлось. Засим и распрощались.

Я заранее выбил три пригласительных на вечернее выступление: один на себя, и ещё для Вадима с Настей. Не мог же я кинуть своего лучшего друга и его девушку! Вадик был особенно рад приезду Высоцкого, это я ещё по прошлой жизни помнил, как он с первого курса на каждом углу твердил о гении Володи, как он его эдак по-свойски называл. Пообещал после концерта провести его с Настей за кулисы, познакомить с бардом лично.

Пришлось и про баню сказать, объяснив, что это достаточно интимное мероприятие не терпит посторонних, а я с гостями отправляюсь в первую очередь как водитель и организатор этой самой бани. Вадик понял.

А вообще он и Настя были мне весьма благодарны за халявные билеты на второй ряд. На первом, как выяснилось, будут сидеть первые лица города и области. Причём со своими вторыми половинками. Для них это возможность показать всем, что они вроде как разбираются в современной поэзии. Тем более приезжают не какие-нибудь диссиденты, а поэты, обласканные властью. Тот же Евтушенко продолжал оставаться в фаворе у власть предержащих и даже кататься за границу, несмотря на ставшее вызовом стихотворение «Танки едут по Праге», написанное через два дня после ввода советских войск в Чехословакию.

В общем, весь первый ряд заняли чиновники самых разных мастей, включая Ельцина с его Наиной Иосифовной. «Святые 90-е»… М-да, за одну эту фразу её можно было бы расстрелять, думал я, глядя на полупрофиль Ельциной со своего места. А сейчас она вполне ещё не старая женщина, правда, не красавица, черты лица грубоваты, но в то же время есть некая привлекательность… Ладно, бог ей судья. В этом слое реальности, глядишь, обойдётся и без «святых 90-х».

Слева от меня сидел Вадим, кусавший от предвкушения появления своих кумиров губы, ещё дальше рядом с ним – Настя. В лучшем своём, надо полагать, платье, даже в туфлях на невысоком каблучке, переобулась в гардеробе. Хомяков с супругой придут на вечернее выступление, но я и не горевал по этому поводу, всё-таки в присутствии сотрудника органов я каждый раз чувствовал себя немного скованно.

Увидел появившегося из бокового прохода Зимина. Тот за кулисами тусил с поэтами. Не знаю, о чём они там говорили, может, список стихов и песен утверждали, чтобы ничего крамольного… Я не ходил к ним, ещё успеем пообщаться. Да и не звали. Чего переться без приглашения? Только мешать настраиваться.

Между тем зал заполнился битком. Были и приставные стулья, с каждого конца ряда по стулу. То же самое будет и на вечернем представлении. Точнее, выступлении. На сцене столик и стул, вдруг кому-то из выступающих захочется присесть. На столике графин с водой, стакан. Это уже на случай, если у кого-то пересохнет в горле.

Я просмотрел на часы… 15.10. Задерживаются поэты. Не успел подумать, как из-за кулисы появился презентабельный мужчина в сером с отливом костюме и бабочкой на шее, в котором я узнал местного конферансье, а по совместительству чтеца-декламатора. А может и наоборот. Фамилия его была явно с чужого плеча, Мстиславский, на самом деле, небось, какой-нибудь Иванов или вообще Рябчиков.

– Дорогие друзья! – начал он хорошо поставленным баритоном. – Приятно видеть заполненный до отказа зал. Это значит, что творчество современных советских поэтов волнует ваши умы и сердца.

Раздались дружные аплодисменты. Но аплодировали недолго, так как улыбнувшийся Мстиславский продолжил:

– Сегодня перед вами выступят яркие представители современного поэтического течения. Вы знаете, кто это, их имена вы могли прочитать на афишах. И сейчас я приглашаю на сцену человека, перу которого принадлежит знаменитая фраза: «Поэт в России больше, чем поэт». Конечно же, вы знаете, из какого она произведения. Верно?

– Знаем! Из поэмы «Братская ГЭС»! – послышалось сразу несколько голосов.

– Прекрасно, друзья, прекрасно! Что ж, встречайте, Евгений Евтушенко!

И снова аплодисменты, под которые конферансье уступает сцену моему тёзке. Тот, опустив голову, размашисто проходит к микрофону, замирает и, не дождавшись окончания аплодисментов, начинает:

 
Смири гордыню – то есть гордым будь.
Штандарт – он и в чехле не полиняет.
Не плачься, что тебя не понимают, –
Поймёт когда-нибудь хоть кто-нибудь…[33]33
  Стихотворение «Не возгордись».


[Закрыть]
 

Не помню название стихотворения, в общем, про гордыню. Дочитав, Евтушенко неожиданно добродушно улыбнулся, обводя взглядом зрителей.

– Добрый вечер! Повторяя слова предыдущего оратора, приятно видеть заполненный до отказа зал, – пошутил он под смех публики. – И знаете что… Открою небольшой секрет. Этой нашей с вами встречи не было бы, если бы не один человек, который и заманил нас, можно сказать, в этот славный город Свердловск. Он ваш земляк, чемпион по боксу и автор песен, которые звучат на правительственных концертах и в «Голубых огоньках». А ещё стихи отличные сочиняет. Такая вот разносторонняя, многогранная личность. Знаете, кто это?

– Евгений Покровский! – крикнул кто-то с галёрки.

– Верно! И он находится в этом зале, – взгляд Евтушенко остановился на мне. – Женя, можешь встать, явить себя людям?

Блин, хоть бы предупредил… Под овации зала, красный как рак, я поднялся, повернулся назад и слегка поклонился, после чего снова сел, продолжая держать на лице глуповатую улыбку. Ну, тёзка, ну удружил! Вовек не забуду.

– А я продолжу, – снова переключил внимание на себя Евтушенко.

Стихи он читал ещё минут двадцать, в паузах общаясь с залом. Шоумен неплохой, отметил я про себя. Затем уступил сцену Рождественскому. К тому времени я уже успокоился, перестал рефлексировать по поводу устроенной Евтушенко подставы, и смог сфокусироваться на смысле летящих со сцены рифмованных строк.

Выступали сегодня поэты мощно. В прошлой жизни не довелось ни одного живьём увидеть или услышать, только по радио и телевизору, а тут я вообще оказался в роли главного организатора. От этого меня слегка распирало в части гордости за самого себя. Эх, жаль, Полины нет, какими бы она сейчас глазами на меня смотрела. Муж – настоящий герой!

Рождественский, «отстрелявшись», под аплодисменты ушёл за кулисы, вышел Вознесенский. В принципе, порядок выхода поэтов я знал заранее, Высоцкому предстояло закрывать концерт. И петь он тоже будет, это я выяснил у него самого ещё накануне во время заселения поэтической делегации в гостиницу.

А вот и он сам! В чёрных, расклешённых брюках, в черной водолазке под горло, опять же чёрные ботинки на платформе, что хоть немного прибавляет ему росту. В руке гитара, которую он прислоняет к стулу. Сидевший рядом Вадик вскочил и с криком: «Володя!» принялся бешено аплодировать. Однако его примеру никто больше не последовал. То есть аплодировали, но не вскакивали. На данный момент Высоцкий всё ещё в статусе восходящих звёзд, один из, так сказать. А вот звезда Евтушенко, Рождественского и Вознесенского уже взошла. Но даже им стоя никто не аплодировал, не принято почему-то.

Выглядевший каким-то расслабленным Высоцкий по примеру выступавших перед ним обошёлся без предисловий, сразу начав со стихов. Объявил:

– «Певец у микрофона».

Опустил на секунду голову, потом встряхнул её, откидывая волосы со лба, и это уже был совсем другой человек: сосредоточенный, глаза чуть прищурены, ноздри трепещут… Зал словно накрыло плеснувшей со сцены энергией, всё вокруг будто бы пронизало разряды электрического тока.

 
Я весь в свету, доступен всем глазам, –
Я приступил к привычной процедуре:
Я к микрофону встал как к образам…
Нет-нет, сегодня – точно к амбразуре.
 
 
И микрофону я не по нутру -
Да, голос мой любому опостылет, –
Уверен, если где-то я совру -
Он ложь мою безжалостно усилит.
 
 
Бьют лучи от рампы мне под ребра,
Светят фонари в лицо недобро,
И слепят с боков прожектора,
И – жара!.. Жара!.. Жара!..
 

Стихотворение закончилось, а в зале стояла звенящая тишина. Я только сейчас почувствовал, как во рту пересохло, тот графинчик со сцены как раз бы пригодился. М-да, эффект, однако.

– «Баллада о брошенном корабле», – объявил Высоцкий.

 
Капитана в тот день называли на ты,
Шкипер с юнгой сравнялись в талантах;
Распрямляя хребты и срывая бинты,
Бесновались матросы на вантах.
Двери наших мозгов
Посрывало с петель
В миражи берегов,
В покрывала земель…
 

Закончив, откинул со лба мокрую прядь волос, налил в стакан из графина, сделал глоток, поставил стакан с недопитой водой на место, вернулся к микрофону.

– На следующей неделе мы будем отмечать День Советской Армии и Военно-морского флота. Хотя в этом зале преобладают молодые лица, но я уверен, что здесь есть и те, кто прошёл через горнило Великой Отечественной. Война не обошла стороной ни одну семью. Сейчас я хочу прочитать своё новое стихотворение, посвящённое евпаторийскому десанту. Называется оно «Чёрные бушлаты».

 
За нашей спиною остались паденья, закаты,
Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлет!
Мне хочется верить, что черные наши бушлаты
Дадут мне возможность сегодня увидеть восход…
 

А потом он взял в руки свою знаменитую семиструнную гитару, купленную у вдовы Алексея Дикого в 1966 году – с этой гитарой в моей прошлой реальности он участвовал в известной фотосессии 1975 года вместе с Влади – и начал петь:

 
А у дельфина
Взрезано брюхо винтом!
Выстрела в спину
Не ожидает никто.
На батарее
Нету снарядов уже.
Надо быстрее
На вираже!
Парус! Порвали, парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!..
 

Потом были «Бросьте скуку, как корку арбузную…», Романс «Было так – я любил и страдал…», шуточные «В созвездии Тау Кита» и «Утренняя гимнастика». А закончил он «Балладой о бане». В тему, учитывая, куда мы собирались после вечернего концерта.

А когда закончился этот, мы с Вадиком и Настей пошли за кулисы, где я представил своих друзей, сфотографировал их с гостями, и отдельно Вадима с Высоцким. Затем развёз друзей по домам на своём «Москвиче», а пару часов спустя снова потащился в филармонию. Концерт длился чуть больше, чем дневной. Тот шёл около полутора часов, а этот почти два. Высоцкий раздухарился, исполнил ещё парочку новых песен, и с залом общался более активно, вспомнив до кучи свой первый приезд в Свердловск и честно рассказав о не слишком приятных впечатлениях, Зато люди тут, по его словам, живут отличные. Ну, в общем-то, не поспоришь, главное, что зрителям понравилось, долго хлопали.

Когда всё закончилось, поэтическая делегация привела себя в порядок и направилась следом за мной через запасной выход к моему «Москвичу». Зимин на прощанье сделал страшное лицо, произнеся угрожающим шёпотом:

– Смотри, Покровский, если что…

– Не беспокойтесь, Аркадий Валентович, всё будет нормально. Им же завтра ещё писаться.

Поскольку времени заехать в ресторан не было – там бы мы просидели, наверное, до закрытия – с ужином обещал выручить басист Лёха. Я ему заранее, хоть он и отказывался, сунул полтинник, с просьбой прикупить что-нибудь на стол в баню. Там имелся небольшой, но уютный предбанник, в котором спокойно можно было разместиться на дубовой лавке за прямоугольным столом из такого же тёсаного дуба. Лёха сказал, что и своих припасов выставит, родители не против. И когда мы приехали, на столе в предбаннике уже стояли помимо прочих колбасно-сырных нарезок домашние заготовки: блюда с маринованными огурцами и помидорами, мочёные яблоки, солёные грибочки, тарелка с тонко нарезанными ломтиками сала, манящего своими розовыми прожилками… Из напитков 2-литровый кувшин домашнего кваса и бутылка вишнёвой наливки домашнего приготовления.

– Ух ты! – сглотнул слюну Евтушенко. – А может, сначала продегустируем?

– Да конечно, садитесь! – с готовностью засуетился Лёха, всё ещё, кажется, не до конца поверивший, что к нему пришли такие знаменитости.

– Успеешь, Женя, – охолонил его Вознесенский. – Сначала – баня! Хозяин, как там с паром?

– Всё готово, камни раскалённые, кадушка с водой на месте, только плескай успевай. Я с вами пойду, если вы не против, за банщика побуду сегодня.

Парная была не ахти каких размеров, но нас шестерых вместила. Двое улеглись на верхний полок, трое, включая меня, устроились на нижнем, а Лёха, плеснув воды на камни, вооружился вениками, и по-македонски, с двух рук, начал охаживать ими Евтушенко.

– А-а-а, хорошо! – кряхтел тот наверху, уткнувшись лицом в подложенные под голову руки. – Роберт, ты как? В Киргизии, небось, таких бань не было?

– Не было, – отозвался Рождественский. – Там вообще много чего не было[34]34
  7 марта 1963 года на встрече Хрущёва с интеллигенцией поэт подвергается разносу за стихотворение «Да, мальчики». После этого Рождественского не издавали, не приглашали на встречи. Затем секретарю ЦК КПСС Капитонову по неизвестной причине не понравилось стихотворение «Утро», в результате Роберт вынужден был вообще уехать из Москвы в Киргизию. Подрабатывал там, переводя стихи местных поэтов на русский язык.


[Закрыть].

– А меня кто обработает? – услышал я голос Высоцкого, тоже пристроившегося наверху.

Он был в войлочной шапочке, под которую убрал свои густые волосы. Выждав пару секунд и не услышав от кого-нибудь желания помахать вениками, я подал голос:

– Могу я.

– Давай.

С двух рук я не умел, а с одной ничё так, нормально получалось ещё по прошлой жизни. Так и вышло, что перед мной голышом лежал Высоцкий, а я обрабатывал его спину, захватывая и то, что находилось ниже спины.

При этом и сам взмок так, что с меня пот лился буквально градом. А потом мы поменялись местами, и уже Высоцкий охаживал меня так, что я то и дело шипел сквозь стиснутые зубы.

Когда все побывали под вениками, включая хозяина бани, я, Евтушенко, Высоцкий и Лёха рванули во двор, голышом нырять в чистый, нетронутый сугроб, выросший в палисаднике подл окнами дома. Рождественский и Вознесенский не рискнули к нам присоединиться. Это, конечно, было что-то, я даже в какой-то момент испугался, что у меня сердце остановится. Но обошлось. Как и у других участников этого немного безумного мероприятия.

Следом была вторая серия захода в парную, опять же без Рождественского с Вознесенским, посчитавшими свою норму выполненной и уже устроившимися за столом с напитками и закусками. Вскоре к ним присоединились и мы, замотанные в чистые простыни. Эти простыни я сам покупал, домыслив, что не голыми же нам сидеть за столом, а просить у хозяев… Наверняка у них столько новых простыней не окажется, да и не факт, что штопаных тоже. В общем, расселись за столом и пропустили по рюмашке наливки, которую все присутствующие дружно одобрили. Как и закусь.

Правда, Высоцкий сразу предупредил, что для него норма – одна рюмка. Он Марине обещал не пить. Никто особо возражать не стал, все, видимо, были в курсе, что Марина потом может такую настойчивость припомнить и как-нибудь отомстить, словом или делом. А может и впрямь переживали за здоровье товарища, потому и не настаивали.

Кстати, одной бутылки хватило на всех, по паре рюмашек опрокинули – и нормально. Никто не желал, похоже, напиваться в стельку, тем более держа в уме завтрашнюю запись на студии. Евтушенко вон так прямо и сказал, что у него с похмелья голос сиплый, то есть бухать он не собирается, хотя сидевший с нами Лёха и намекал, что в заначке у него дома есть не только вишнёвая наливка, но и другие напитки аналогичной крепости. В итоге на прощание вручил каждому по бутылке, чем весьма всех растрогал. Но сам при этом выглядел самым счастливым человеком на свете. Я не удержался и попросил всех попозировать на общем фото за столом, так сказать, для личного архива. Благо что прихватил с собой ещё и фотовспышку. Сначала я Лёху со всеми пощёлкал, а потом он меня. Ну вот, будет что внукам показать. Или как минимум детям, которых у нас должно быть минимум двое. Хоть и говорится, что если хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах, но… Я всё же рассчитывал поставленную цель выполнить. Естественно, со своей любимой женщиной.

В гостиницу привёз поэтическую сборную в начале первого ночи. Договорились, что в 10 утра они будут ждать меня в холле, я их забираю – и едем в студию писаться. К счастью, никто не подвёл, все были, можно сказать, как огурчики, а Высоцкий снова с гитарой. Ну так я его ещё накануне предупредил, что если время останется – а оно должно остаться – то он сможет записать несколько песне под гитару. А то я могу на барабаны сесть или ещё на каком инструменте подыграть, на синтезаторе, например, коим немного успел немного овладеть.

Но Семёныч предпочёл обойтись одной гитарой. По мне – вполне логично, мне самому больше нравилось, когда он на записях пел под семиструнку, без лишней какофонии. Но сначала писали стихи. Первым записывался Евтушенко, на всё про всё у него ушло чуть больше получаса, только в двух стихотворениях попросил сделать дубли. И из звучавших накануне я узнал только два, хотя думал, что он именно концертные тёзка и будет записывать. А вот Рождественский и Вознесенский процентов на 90 записали вчерашние стихи, видимо, решив, что это лучшее из лучшего. Не знаю, я в поэзии, как уже не раз говорил, не сильно разбираюсь. По мне лучше «Войну и мир» прочитать, чем сборник даже неплохих, или вовсе гениальных стихов. Я Толстого и правда, помнится, осилил в старших классах, но с тихим зубовным скрежетом. По идее надо было в более взрослом возрасте перечитать, но так и не решился.

Высоцкий записывался последним, в студии соблюдалась та же очерёдность, что и на вчерашних выступлениях. А после стихов зарядили новую бобину – уже под песенное творчество барда. Или актёра… Или поэта – кому как нравится. Хоть три в одном, что, скорее всего, и было правдой. Хотя по мне, повторюсь, Высоцкий – в первую очередь Глеб Жеглов. Поэзию я не очень воспринимаю, а в музыке предпочитаю старый добрый рок.

Но, честно говоря, был крайне и очень приятно удивлён, когда услышал, как перед тем, записать очередную песню, Высоцкий говорит в микрофон:

– Моему свердловскому другу Женьке.

И дальше в тексте песни были такие строчки:

 
Женька – мой дружок с Урала
В бане знает толк
Затащил меня намедни
На второй поло́к
 
 
Веником лупил нещадно
Паром обжигал,
Матерился я как дворник,
Женьку проклинал…
 

И пусть моя фамилия в песне не звучит, пусть никак не упоминаются мои заслуги в боксе и «незаслуги» на ниве музыки, и песня, если уж честно, не шедевр для Высоцкого, но я и так чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Кто меня близко знает – и так догадаются, кому посвящена эта вещь. А те же Евтушенко сотоварищи, которые сейчас попивают заваренный Петровичем чаёк с домашним, земляничным вареньем, по-любому где-нибудь проболтаются.

Я тут между делом вручил всем по альбому. Своему, записанному в стиле, столь любимым Высоцким, и по альбому «радиотехников», с рок-версиями революционных и звучавших в моей истории песен «Любэ» и иже с ними. Может, и послушают звёздные гости на досуге, во всяком случае, пообещали.