Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 76 страниц)

Но я могу простоять час, пусть два, а дальше – извините. Мне выспаться надо, у меня завтра бой. Так-то могу спать хоть до обеда, наша пара выйдет на ринг последней.

Надеюсь, эти двое в подвале не слишком долго задержатся. Иначе придётся споро двигаться на вахту к дежурному милиционеру и объяснять ситуацию, и дальше пусть сами разбираются.

Чу! Дверь медленно, с уже ставшим почти родным тихим скрежетом приоткрылась, и один за другим из подвала выбрались двое «грибников». Один что-то держал в правой руке, прижимая её к боку, второй шёл всё с той же фомкой. Также крадучись, они двигались в сторону забора, откуда пришли. Тут-то я и появился перед ними, заступив дорогу.

– А ну-ка, граждане, рассказывайте, что это вы ночью по подвалам шаритесь?

Тот, что прижимал к себе папку (вроде бы это была тёмная папка, хотя я мог и ошибаться), не поворачиваясь к напарнику, что-то негромко сказал на литовском, и тот вдруг резко рванул на меня, замахнувшись фомкой. В последний миг я успел отскочить назад, и железный крюк просвистел в сантиметрах от моей головы. В тот же миг успел заметить, как обладатель папки резко стартанул в сторону ограды. Врёшь, не уйдёшь!

В пару прыжков я догнал его, когда он уже протискивался между прутьев, в этом месте, как оказалось, отогнутых, так что в образовавшийся прогал вполне мог пролезь человек средней комплекции. Схватил пятернёй за шиворот плаща, так, что тот затрещал, и резко втянул обратно. Папка выпала из рук ворюги, и я тут же толкнул его на неугомонного обладателя фомки, которой тот уже вновь норовил огреть меня по черепушке. Толчок был такой силы, что свалил обоих, причём обладатель папки оказался сверху. Зазвенела упавшая на мокрую брусчатку фомка, которую я тут же подобрал и с угрожающим видом занёс над лежащими.

– Ну-ка хорош дурить, иначе ноги обоим переломаю. Лежим и не дёргаемся.

Я подобрал папку. Обычная, картонная, только очень старая папка, без каких-либо надписей, и что любопытно – с кожаными тесёмками. Что внутри – выясним потом. Сейчас моя задача – сдать задержанных в руки правосудия. Кстати, вот они пусть и выясняют, что там.

– А теперь медленно встаём и двигаемся к центральному входу. Учите, при попытке побега вот эта железяка догонит. А если промахнусь, то сам догоню, бегаю я хорошо… Так, а чего я, собственно, усложняю… Ну-ка, ты, – обратился я к неудавшемуся беглецу, – снимай поясной ремень. Снимай-снимай, штаны, если что, руками попридержишь. А теперь вяжи руки своему дружку. Хорошо вяжи, я проверю.

Через пару минут мы уже входили через центральный вход, где я столкнулся нос к носу с Лукичом.

– Женька, где тебя носит!.. А кто это?

– Потом объясню. Сначала отконвоирую их к дежурному милиционеру.

Редкое явление – сержант в таком возрасте. На вид ему было около тридцати. По идее мог бы быть уже лейтенантом, а то и капитаном. Однако дело своё он знал туго, выслушав моё краткое объяснение, тут же сковал руки недавнего обладателя фомки наручниками за спиной, так что теперь оба не могли причинить никому вреда, после чего позвонил вышестоящему начальству.

А у меня появилась возможность рассмотреть эту парочку получше. Тот, что пытался проломить мне череп, был небрит, тонкие губы сжаты, глазки маленькие, лоб под кепкой скошенный – вылитый уголовник. А вот второй выглядит не в пример интеллигентнее. Но такая ненависть во взгляде, что даже я невольно поёжился.

– Пока побудьте здесь, вам, наверное, придётся дать показания как свидетелю, – попросил меня сержант.

– Понял, подожду… А интересно всё-таки, что в этой папочке, ради которой они среди ночи потащились в подвал.

– Этим пусть следователь занимается, он скоро подъедет. Граждане задержанные, документы при себе имеются?

«Уголовник» отвёл взгляд в сторону, ничего не ответив, а вот «интеллигент» сквозь зубы процедил:

– Паспорт во внутреннем кармане пиджака. Можете сами достать.

Сержант так и поступил. Согласно документу, «интеллигента» звали Йонас Казлаускас. У его дружка документов не оказалось, то Казлаускас сказал, что его зовут Марюс Сепарс.

– Ага, понятно, – кивнул сержант. – А что в папке?

– Бумаги, – после некоторой заминки негромко ответил Казлаускас и опустил голову.

– Что за бумаги?

– Архивные, – после ещё более долгой паузы сказал задержанный.

Сержант с сомнением посмотрел на папку, но всё же развязал тесёмки. Открыл… Я заглянул через его плечо. На меня с маленькой чёрно-белой, порядком выцветшей фотографии смотрел мужчина средних лет в одежде, напоминавшей форму полицейского. Всего было два листа, заполненные ровным почерком на, подозреваю, литовском языке, так что для меня это виделось просто филькиной грамотой. И на каждом сверху красовалась чёрная свастика.

Следователь и сержант, оба с кобурами на поясах, из которых торчали рукоятки ПМ, а с ними ещё и криминалист, прибыли минут через пятнадцать. Следователь быстро пробежал взглядом по документам из папки, недовольно поджимая губы и качая головой, потом спросил меня, видел ли я, что в папке, на что я ответил, мол, видел, но ни черта не понял. Далее мне пришлось описать для протокола произошедшие в ночи события, ответить на несколько дополнительных вопросов, после чего меня и ещё двух понятых из числа обителей Дома отдыха попросили проследовать в подвал, где с задержанным Казлаускасом провели осмотр. Тот показал потайную нишу, до их визита с напарником заложенную кирпичами, где и хранилась папка. Сейчас кирпичи валялись на полу подвала. Криминалист всё это отснял со вспышкой на фотоплёнку, и мы вернулись в комнату дежурного.

– Товарищ Покровский, вы пока свободны, – сказал следователь. – Когда понадобитесь – вас вызовут. О том, что видели, попрошу не распространяться.

Казаков, конечно, поинтересовался, что там да как, но я, помня о просьбе следователя, ограничился словами, что двое воришек зачем-то залезли в подвал, а зачем – это они рассказывают сейчас следователю.

Когда моя голова коснулась подушки, на часах было без четверти час. И ничего мне не снилось. А ровно в восемь открыл глаза и посмотрел через оконные стёкла в хмурое ноябрьское утро. Сегодня у меня бой! Первый бой в моей жизни на чемпионате СССР. Знаменательная дата, и очень хочется, чтобы она осталась в моей памяти светлым пятном – символом моей Победы.

Изменив своей обычной привычке не делать утром зарядку, перед завтраком я успел пробежаться по парку и в его дальней стороне, где не так давно скрутил злоумышленников, попрыгать через скакалку и поработать бой с тенью. Не я один оказался таким умным, вместе со мной по парку бегали и скакали ещё с десяток боксёров. После обеда из дома отдыха в Каунас начал ездить автобус, в три захода перевезший участников турнира к месту соревнований. Мы с Казаковым поехали последним рейсом, нам спешить ни к чему. Над входом красовалась надпись: «Sveiki varžybų dalyviams!» Надо думать, что-то вроде «Привет участникам соревнований!» А сразу же по приезду ко мне подошёл невзрачный молодой человек в таком же невзрачном костюме и, отведя меня в сторону, представился сотрудником каунасского КГБ Витаутасом Станкявичусом, после чего попросил проехать с ним.

– А зачем я понадобился каунасскому Комитету госбезопасности? – задал я логичный вопрос, подозревая, что это может быть как-то связано с ночными событиями.

– Вам всё объяснят на месте.

– Ладно, съезжу… Только мне примерно через два – два с половиной часа выходить на ринг.

– К этому времени мы вас вернём обратно, не переживайте, – успокоил меня чекист. – Надеюсь, паспорт у вас с собой?

Региональное Управление КГБ (на табличке было написано «Regioninis Valdymas KGB») располагалась в монументальном, серого цвета здании. Тяжёлые, высокие двери словно бы нехотя распахнулись, впуская нас в вестибюль. Мой провожатый показал удостоверение, хотя видно было, что они с дежурным старлеем знакомы, потом попросил у меня паспорт, и старлей сделал в журнале соответствующую запись. Мы поднялись на третий этаж, после короткого стука в дверь Станкявичус толкнул её и заглянул внутрь:

– Разрешите, товарищ майор?

– Привезли?

– Так точно!

– Пусть проходит, а вы подождите в коридоре.

Я вошёл, из-за стола поднялся мужчина лет сорока в тщательно выглаженном костюме. Но выходить не стал, подождал, пока я приближусь, после чего через стол, чуть подавшись вперёд, протянул руку:

– Лейтис, Вальдемар Антанасович. Садитесь, – он кивнул на стоявший рядом со мной стул.

Рукопожатие у него было крепким, и ладонь сухая, а то не люблю я пожимать потные ладони.

– Евгений Платонович, – с характерным лёгким акцентом начал Лейтис, – прежде всего хочу вас поблагодарить за проявленные при задержании злоумышленников смелость и находчивость. А теперь у меня к вам вопрос… Папку, что была у одного из задержанных, при вас открывали?

Ну точно, что-то важное, видать, находилось в той папочке.

– Открывали, – признал я очевидное.

– И что вы увидели?

– Фото какого-то полицая, если судить по его форме. Судя по свастике наверху каждого из двух листов, что-то связанное с фашистами. А из того, что там было написано, ничего не понял, так как литовским языком не владею. Или это был какой-то другой язык?

– Нет-нет, литовский. А что не поняли – это хорошо. Незачем вам знать, что там написано. Надеюсь, вы никому не рассказали про эту папку?

– Нет, никому.

– Прекрасно! Тогда подпишите, пожалуйста, вот эту бумагу. Это подписка о неразглашении.

Я взял предложенную ручку и поставил подпись. Вернул ручку и лист бумаги.

– И вы даже не спросите, почему такая секретность? – приподнял брови до того совершенно невозмутимый майор Лейтис.

– Не спрошу, зачем мне лишние проблемы? А мои мысли останутся при мне.

– Хм, – чуть качнул головой собеседник, – если бы вы были каунасцем, я бы, пожалуй, предложил вам сотрудничество. Что ж, приятно было познакомиться, и желаю успехов ан ринге!

В Каунасский спортивный зал меня подвезли на той же «Волге», на которой отсюда и увозили. Видно, я очень был нужен этому майору, раз меня возят на таком представительском автомобиле. И видно, очень важный документ. Всё-таки интересно, чьё это личное дело? И чья физиономия красуется на фотокарточке? Впрочем, судя по всему, узнать мне это вряд ли суждено. Ну и ладно, меньше знаешь – лучше спишь.

Казаков, понятно, пристал с расспросами, я сказал, что это было связано со вчерашними событиями, мол, эти двое выкрали какой-то важный документ, которым заинтересовалось КГБ. А большего сказать не могу, так как дал подписку. Лукич всё понял и больше не приставал.

Мы успели провести разминку, позволившую мне немного отвлечься от мыслей о чекистах и загадочной папке, и вот уже судья-информатор объявляет:

– На ринг приглашаются боксёры тяжёлого веса Георгий Сидоренко – общество «Спартак», и Евгений Покровский – общество «Динамо».

У меня синий угол, соответственно, синяя майка с динамовским логотипом. На ногах ставшие уже родными адидасовские боксёрки. Но я успел увидеть боксёрки той же фирмы, только другой расцветки на ногах ещё одного боксёра, кажется, Оганесяна, выступающего в весе до 67 кг.

Далее стандартное представление участников боя с перечислением регалий и числа проведённых (а также выигранных и проигранных) боёв. Послужной список моего соперника поувесистее, ну так он и старше меня на три года. Рефери проверяет перчатки, наличие «ракушек», после чего даёт команду: «Бокс!»

Соперник начал действовать так, как мы и предполагали, сообразуясь с его метрическими данными. Неторопливо пошёл вперёд во фронтальной стойке, периодически выбрасывая джебы левой и правой. Достигали они максимум моих перчаток, но чаще вообще летели по воздуху. Я двигался легко и, как любят говорить, непринуждённо, изредка и сам тревожа спартаковца одиночными выстрелами левой. Учитывая, что перчатки далеко не всегда прикрывали его лицо, мои попадания, пусть и не столь чувствительные, наверняка должны были засчитываться боковыми судьями, которые именно попадания в голову предпочитают попаданиям в корпус, разве что если после удара, к примеру, в печень боксёр оказывается в нокдауне или нокауте.

Не сказать, что Сидоренко сильно устал к перерыву, но я в любом случае чувствовал себя намного свежее. Лукич предложил во втором раунде увеличить активность, и я с ним в этом плане был полностью солидарен. А с ударом гонга принялся воплощать наши идеи в жизнь. Количество ударов с моей стороны резко выросло, работал уже и «двойками», в движении тоже прибавил.

До второго перерыва дело не дошло. К концу раунда Сидоренко оказался достаточно измотан, практически опустил руки во всех смыслах, и лицо его от принятых ударов стало пунцово-синим. В итоге тренер соперника попросту выбросил полотенце, что, уверен, избавило его подопечного от более серьёзных последствий.

Итак, первый уровень пройден, причём без излишних энергозатрат. И на лице ни одного синяка, что тоже радовало. И не только меня, но и моего наставника, радостно похлопавшего меня по спине по пути в раздевалку:

– Уже известно имя твоего будущего соперника. Тоже из «Динамо», Иняткин. Смотрел я его бой, пока ты по КГБ разъезжал, сильный боксёр, техничный. Комплекция побольше твоей, но поменьше, чем у Сидоренко, на взвешивания 92 кг показал. И руки длинные. Так легко, как сегодня, не будет.

Бои 1/8 финала в разных весовых категориях затянутся до 18 ноября.

Мой четвертьфинал 19 ноября, есть время для восстановления, и даже прогулок по городу. Тем более, что толком город толком посмотреть не удалось, и на следующий день, прихватив фотоаппарат, мы с Казаковым отправились смотреть Каунас. Используя купленный ещё в Вильнюсе буклет, первым делом прогулялись по историческому центру города, не забывая фотографировать друг друга на фоне старинных построек. Заодно и сувениров накупили. Одних только значков я прикупил с полсотни, буду раздавать их направо и налево. Ну и более серьёзные подарки. Маме бусы из янтаря, отцу мундштук, Полине и маме – латышский парфюм «Дзинтарс». Опять же маме – картину из янтаря с подсолнухами. Из шмоток выбрал неплохой трикотаж и изделия из льна.

Следующий день решили посвятить тренировке. Перед завтраком я бегал по лесным тропинкам, хвоя, устилавшая тропинку, пружинила под ногами, воздух был напитан ароматом сосновой смолы, и жизнь казалась прекрасной и удивительной. Потом неизменные прыгалки-скакалки, бой с тенью и работа с Казаковым на «лапах». Опять же, заметил, что среди деревьев время от времени мелькали фигурки и других боксёров, логично, что из числа сумевших преодолеть барьер 1/8 финала. Возможно, где-то среди них и мой будущий соперник.

Перед ужином снова лёгкая тренировка, благо погода пока располагает. Хоть и влажность в воздухе, и пасмурно, но осадков нет. Вечером, перед сном, снова прогулка вокруг Дома отдыха, теперь уже в компании Казакова, решившего, что мне с ним не будет грозить никакая опасность. Мне-то что, пусть рядом ходит, дышит свежим воздухом. В его возрасте полезно.

А кстати, сколько Лукичу? Помню, что в прошлой жизни на третьем курсе он отмечал вроде бы 60-летие. Значит, сейчас ему 58. Не 59, потому что юбилей он отмечал в начале года, в феврале, кажется, а февраль и третий курс сойдутся в 1972 году. Это, выходит, он 1912 года рождения, ещё царский режим застал.

На следующее утро выяснилось, что к услугам боксёров тренировочный зал каунасского клуба бокса. Странно, что об этом проинформировали только избранных, до нас информация дошла только через третьи руки. В Каунас так же, как и в любой другой день, из Дома отдыха можно было добраться дна специально приданном для участников турнира автобусе, чем мы и воспользовались. О чём и пожалели. Зал оказался небольшим, и к мешкам с грушами буквально выстроилась очередь. Наверное, поэтому всех и не проинформировали насчёт этого зала, знали, что будет столпотворение. Плюнули, развернулись и ушли. Побродили ещё по Каунасу и вернулись к «месту постоянной дислокации». В последующие дни мы больше не делали попыток проникнуть в боксёрский зал. Работа на «лапах» с тренером неплохо заменяет те же мешки и груши, и вообще от неё куда больше пользы.

И вот настал день моего четвертьфинала. Чувствовал я себя с утра великолепно, настроения не испортила даже выходка одного из тренеров, который во время завтрака решил устроить разборки с тренером соперника своего подопечного. Драться боксёры должны были завтра, узбек против армянина, а их тренеры решили подраться сегодня. Свару затеял узбекский наставник, ни с того ни с сего обвинивший сидевшего через столик от него армянского тренера в том, что его подопечный в предыдущем бою победил нечестно, используя грязные приёмы.

– Против моего это не пройдёт, – грозил он пальцем. – Я сразу предупрежу судей, чтобы внимательно следили за действиями твоего спортсмена.

Оппонент в долгу не остался, и так слово за слово они чуть было не сцепились в рукопашной, при том. Сами же их подопечные и растащили в стороны. Они оказались более выдержанными, чем их тренеры.

А ещё запомнилось, что, когда проезжали площадь у ратуши, увидели немолодую женщину с самодельным плакатом в руках. Причём надпись на нём была на русском, и гласила она: «Свободу советским евреям!» Ещё и синяя звезда Давида была пририсована. Лицо женщины изображало печальную решимость, она смотрела куда-то вдаль, поверх голов проходивших мимо и задерживавших шаг людей. Наверное, видела мысленным взором землю обетованную, куда советское правительство не отпускало потомков Моисея. Ну да, Большая алия[9]9
  Алия девяностых, Большая алия, Русская алия – массовая репатриация евреев в Израиль из СССР и стран СНГ, которая началась в 1989 г. с приходом к власти в СССР Горбачёва


[Закрыть] случится только в конце 80-х. Хотя уже вроде бы и сейчас понемногу выпускают. После Шестидневной войны и разрыва дипотношений с Израилем советские евреи массово захотели отправиться на историческую родину, но массово пока не получается. А я бы выпустил, пусть уезжают, куда хотят. Не выпускал бы только тех, кто владеет секретами, разглашение которых способно подорвать обороноспособность страны. Разболтают же!

Наш автобус уже заворачивал за угол, когда к женщине подошли двое милиционеров и один из них начал ей что-то говорить. Никакого заламывания рук или попытки вырвать и порвать плакат. М-да, литовские копы – они такие. Хотя, может, при посторонних просто изображают интеллигентность, а в отделении начнут таскать женщину за волосы по полу… Да уж, богатая у меня фантазия.

Валерий Иняткин был одесситом и, хоть золотых медалей на чемпионатах страны не выигрывал, являлся членом сборной СССР. Всё это я узнал из представления судьи-информатора. По сравнению с его достижениями мои казались довольно скромными. Зато я был в адидасовских боксёрках, хе-хе. И насмешливый взгляд соперника, скользнувший вниз по моим ногам, словно говорил: «Ну-ну, щёголь, посмотрим, что ты покажешь на ринге».

Да, это вам не малоподвижный Сидоренко с ограниченным набором технических приёмов. Иняткин своё дело знал, недаром входил в сборную Союза. Я сразу понял, что легко с ним не будет, и мой главный козырь – моя выносливость. А ещё мы с Козыревым решили немного обескуражить противника. Он и его тренер наверняка смотрели мой бой с Сидоренко, видели, какой осторожной тактики я придерживаюсь и, лишь измотав оппонента, стал его уничтожать. Видимо, думали, что и в этот раз я начну осторожничать, но мы с Лукичом решили преподнести небольшой сюрприз. Весь бой работать в высоком темпе я опасался, памятуя, что едва за это не поплатился на первенстве «Буревестника». Но измотать немного соперника в начале боя – почему бы и нет?

Секунд десять я изображал стандартный дебют, выражаясь шахматным языком, выбросив парочку джебов с дистанции, в ответ соперник проделал то же самое, а затем я резко сблизился и обрушил на одессита град ударов. Прежде чем Иняткин успел сгруппироваться, одновременно пряча лицо за перчатками и, немного придя в себя, организовал контратаку, один удар у меня точно хорошо попал сбоку в челюсть.

После этого я разорвал дистанцию и только в концовке раунда мы с ним сошлись в клинче, нанося друг другу короткие боковые и апперкоты. Вроде бы эта концовка явного победителя не выявила, но я чувствовал, что сил у меня ещё вагон, тогда как Иняткин в перерыве выглядел более утомлённым.

Но недостаточно утомлённым для того, чтобы я его загнал, как соперника по 1/8 финала. Весу-то в нём было поменьше, чем в Сидоренко, и руки подлиннее, что не позволяло мне в одну калитку работать с дистанции. Но во второй половине раунда я включил скорость, частота ударов с моей стороны выросла на порядок, и тут уже Иняткин не всегда успевал отвечать.

– Как самочувствие? – спросил Казаков, вытаскивая у меня изо рта капу.

– Нормально. Будем взвинчивать темп, как и договаривались.

– Только не нарвись на встречный удар, и головой поосторожнее, – сказал он, намекая на моё рассечение в прошлом финале «Буревестника».

Всё-таки я его измотал, этого Иняткина. Если бы не моя повышенная выносливость, то далеко не факт, что дело закончилось бы моей победой. Но он попросту не смог поддержать мой темп, и к концу боя едва стоял на ногах. Досрочной победы не получилось, но моё преимущество по очкам не вызывало сомнений.

Честно сказать, я и сам-то дышал натужно, и молочная кислота вместе с пировиноградной успела забить мышцы, но по сравнению с понурым Иняткиным выглядел на порядок свежее.

Что ж, впереди полуфинал, имя своего соперника я узнал час спустя, когда Чернышёв из «Трудовых резервов» ввиду явного преимущества одолел динамовца Илюка. Оппонент ещё более серьёзный. Победитель молодёжного Кубка Европы 1968 года, чемпион Спартакиады профсоюзов РСФСР прошлого года, в этом же, 1969 году, стал попадать в состав сборной страны. Тренировался под руководством Григория Васильева, у которого и начал в Оренбурге заниматься боксом.

Вторую пару полуфиналистов составили Камо Сароян и Александр Васюшкин – чемпион страны прошлого и позапрошлого годов. Наверное, Васюшкин и выиграет, его соперник был куда менее титулованным. Хотя… В спорте бывает всякое, и делать ставки в боксе в частности – вещь достаточно авантюрная. Всегда существует вероятность пропустить дурной удар после рабоче-крестьянского замаха или элементарное рассечение, ну или ещё какое-нибудь повреждение.

Полуфиналы в нашем весе 22 ноября. На отдых времени хватает сполна, и мы с Казаковым, купив продававшиеся в Доме отдыха билеты, выбрались в Каунасский драматический театр на спектакль по пьесе Михаила Шатрова «Большевики». Играли на русском языке. Это мы выяснили заранее, иначе какой смысл идти? Действие спектакля происходит 30 августа 1918 года во время заседания Совнаркома в день, когда было совершено покушение на жизнь Ленина. Большевики должны решить, является ли террор допустимым средством борьбы за революцию. Сидят 15 большевиков, рядом строчит морзянка с «френд-лентой» новостей молодого государства – убит Урицкий. Свердлов, больше похожий на Троцкого, Загорский, Енукидзе, Луначарский, латышские стрелки… Ждут Ленина на Совнарком. Но Ленина подстреливает Фанни Каплан, и здесь в Совнаркоме, на фоне врачебной суеты и удручающих диагнозов, решается судьба страны и коммунизма. Свердлов берет ситуацию в свои руки и пытается порассуждать на тему существования партии без Ленина, партии как единого органа в его кипучей многоликости. Большевики проявляют редкое единодушие и вырабатывают целый ряд общих позиций на будущее. Здесь из победившей партии закладывается государство – на фоне катастрофического положения, связанного с возможной потерей вождя. Значительность и святость этой тайной вечери подчеркивает периодически сменяющийся на авансцене Пост № 1 – караул из Кремлевской роты. Этот ритуал мерного вышагивания – существенная часть революционной эстетики спектакля.

В общем, Ленин так ни разу на сцене и не появился. Оно и понятно, он в больнице, врачи борются за его жизнь. А его соратники определяют политику страны на ближайшее будущее. Вот ведь, несчастная Каплан, думал я, аплодируя вместе со всеми на поклонах, и Ленина не убила, и всю страну подставила. Да и себя в первую очередь, вроде как её, бедолагу, расстреляли по приказу Свердлова, а труп сожгли в железной бочке. И из всего этого драматург Шатров сочинил пьесу, небось ещё и премию какую-нибудь получил.

Сароян и Васюшкин боксируют первыми. Казаков смотрит бой, на случай, если мне придётся боксировать с кем-то из них, я в это время наматываю бинты на кисти рук и морально настраиваю себя на свой полуфинал. Знаю, что Владимир Чернышёв левша, атлетично сложён, боксировать предпочитает на средней дистанции, не стесняется идти в ближний бой у канатов. И вынослив, это мы с Казаковым тоже заметили, просматривая четвертьфинал с участием Чернышёва. Каких-то минусов в его действиях замечено не было, разве что действовал несколько академично, без неожиданных решений, словно запрограммированная машина выполняла свою работу. То есть нам в свою очередь нужно было предложить какое-то неожиданное решение, способное соперника вывести из равновесия или хотя бы немного озадачить. В загашнике у нас были кое-какие неожиданные финты, попробую их реализовать на практике.

До середины первого раунда наш поединок не представлял особого интереса для публики. Соперник не спешил форсировать события, я тоже не рвался изображать из себя разъярённого Халка. Один, два удара, несколько раз работали в ближнем бою, но это больше напоминало толкотню, как обычно и бывает на такой дистанции. В общем, первый раунд прошёл ни шатко, ни валко. Второй Чернышёв начал активнее, шёл вперёд во фронтальной стойке, выбрасывая серии из нескольких ударов в голову, совсем игнорируя корпус. А я не игнорировал, пару раз хорошо впечатал перчатку в живот, и ещё разочек левым полукрюком догнал печень. Соперник поморщился, но не более того.

Ему тоже удалось меня разок достать, под правым глазом к концу раунда начал наливаться синяк. И я опасался, что для судей это попадание может стать решающим при определении победителя по итогам второго раунда.

– Женька, помнишь, что мы должны сделать в третьем раунде? – спросил Лукич, вытирая мою раскрасневшуюся физиономию влажным полотенцем.

– Помню.

– Вот и давай, претворяй… Погоди, лёд хоть к глазу приложу по-быстрому, а то может заплыть.

Ото льда осталось только название. Казаков перед боем упросил секретаршу спортзала, которая собиралась вместе с боссом сидеть допоздна, разрешить ему положить в морозильную камеру холодильника полиэтиленовый пакет с водой. Лёд в пакете к третьему раунду ещё плавал, но по большей части это уже была просто холодная вода. Впрочем, как гласит народная поговорка, на безрыбье и рак рыба, а на безптичье и жопа соловей.

– Бокс!

Рефери рубанул воздух ладонью, словно разбивая спор, и мы с моим соперником принялись кружить по рингу, обмениваясь одиночными и спаренными ударами, изредка переходящими в короткую серию с наскоком, и иногда завершавшуюся клинчем в углу или у канатов. Поняв, что соперник окончательно втянулся в «механический» бокс, я и применил финт под названием «челнок». Это когда боксируешь на средней дистанции, с которой противник ожидает жестких атакующих действий. Как правило, он реагирует защитой на ложное движение вперёд без удара. Чернышёв среагировал. Со вторым движением вперёд я атаковал по открытым местам в защите. Соперник чуть запоздало отреагировал отходом назад, и я продавил его ударами, заставив отступать по прямой. Этот финт требует развитых скоростных качеств и сопровождается повышенным риском при исполнении, но я рассчитал, что выгода всё же превалирует.

Чернышёв оказался в некоторой растерянности. Понятно, что он в итоге сгруппировался и прикрыл лицо перчатками, но два удара достигли цели – в «бороду» и печень. Причём в печень более болезненно: лицо соперника исказила гримаса боли, и рефери остановил бой Пока он отсчитывал оренбуржцу нокдаун, я в нейтральном углу не просто стоял, дожидаясь команды «Бокс!», я к вящей радости публики изображал бой с тенью, демонстрируя, как много у меня осталось сил.

Подозреваю, что этот спектакль произвёл на соперника деморализующий эффект, так как после того, как бой возобновился, в его глазах читалась какая-то обречённость. А у меня словно крылья выросли за спиной. Я понимал, что нахожусь в одном шаге от пока главного финала своей жизни, и этот шаг почти сделан. Осталось лишь опустить ступню на землю, зафиксировав тем самым очевидное.

Я провёл серию моих финтов, обозначая атаку то прямо в голову, то сбоку, то снизу, и когда раздёргал совсем своего оппонента, тот, не выдержав, пошёл вперёд. Пошёл из последних сил, это было заметно невооружённым взглядом. Я встретил его серией в голову, затем резко разорвал дистанцию. Подумалось, пусть за мной побегает, ещё немного вымотается, прежде чем я войду в режим «уничтожения». А тут оказалось, что один из моих ударов на отходе ещё раз потряс Чернышёва. Я даже сам не понял, какой именно, но скорее всего один из тех, что были выброшены в голову, так соперник застыл на месте, при этом колени его чуть подогнулись, а направленный вроде и на меня, но словно бы куда-то сквозь взгляд был каким-то остекленевшим.

В боксе это состояние называется грогги, когда боксёр вроде и не в нокдауне, но на пути к нему. А может, и на пути к нокауту. Достаточно лишь нанести сильный и точный удар, чтобы определить, промежуточная остановка это или конечная для твоего оппонента. Я этот удар нанёс. На мгновение в глубине сознания мелькнула мысль, не пожалеть ли оренбуржца, но только на мгновение. А в следующее я шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума, чуть присел и засадил апперкот в нижнюю челюсть. Глаза Чернышёва закатились, и он, будто его тело вдруг моментально лишилось всех костей, просто стёк на канвас.

Рефери истерично замахал руками, одновременно оттесняя меня своим животиком в нейтральный угол. Оттеснив, кинулся к лежавшему неподвижно Чернышёву, склонился над ним, присев на одно колено, потом замахал кому-то за пределами ринга.

– Врача! – услышал я его голос словно сквозь туман.

Тут мне стало не по себе. А ну как я нанёс сопернику травму, несовместимую с жизнью? Или сделал его инвалидом? Небольшое облегчение испытал, когда тот ещё до появления на ринге врача зашевелился и даже сделал попытку приподняться на локте, но рефери мягко уложил его обратно, мол, лежи, дорогой, тебе может быть вредно двигаться, да ещё поддержал ему голову, сунув руку под затылок.

Короче говоря, победа нокаутом, восторженно воспринятая по большей части нейтральными зрителями, а я не очень-то и вспотел. Хотя и не скажу, что этот поединок получился лёгкой прогулкой. Да ещё гематома вздулась, и теперь правый глаз смотрел на окружающий мир через узкую щелочку. Ну ничего, за три оставшиеся до финала дня отёк по-любому спадёт.