Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 76 страниц)

Глава 3

К Серёге я заявился ровно в 10 утра. Пунктуальность всегда была одной из черт моего характера. Точность, как известно, вежливость королей, а я хоть и не голубых кровей, но этого правила старался всегда придерживаться.

Сам я проснулся ненамного раньше, и первым делом выдул литра полтора холодной воды из крана на кухне. Голова совсем не болела, не так уж и много я, честно говоря, накануне выпил, а вот пить хотелось зверски. Лёгкое брюзжание маменьки выслушал ещё накануне вечером, перед тем, как рухнуть в постель.

Товарищ жил в такой же коммуналке, дом был близнецом нашего, только на первом этаже.

– Принёс? – спросил Серёга, открывая дверь после двух длинных и одного короткого звонков.

– Ага. Вот, держи.

– А ты меня, если честно, разбудил своим звонком.

– Это заметно, – согласился я, глядя на его всклокоченные лохмы.

– Кофе будешь?

– А что, у тебя и кофе есть?

– «Наша марка». Такой же у нас в ресторане подают. Только молока у меня нет. Холодильника нет, и хранить негде.

– Можно и без молока. Но с сахаром.

– Всё-таки странно, что ни я, ни мои более старшие товарищи не слышали этой песни, – задумчиво бормотал спустя несколько минут Зинченко, прихлёбывая горячий кофе, вернее, кофейный напиток. – Так и не вспомнил, где мог её слышать?

– Блин, хоть убей – не вспомню.

– Странно… Где слышал – не помнишь, а текст знаешь наизусть.

Вот ведь пристал, как банный лист к одному месту. Сижу тут, как на допросе у следователя. Может, сказать, что я эту песню сам сочинил? Ведь как ни крути, а песня теперь пойдёт по рукам, станет, так сказать, народной. И если когда-нибудь и появится группа «Фристайл», то эту песню они уже ни при каких обстоятельствах не сочинят, потому что кто-то сочинил её задолго до них. Почему бы этим кем-то не стать мне?

– Ладно, видимо, придётся признаться, – вздохнул я, сделав небольшой глоток кофейного напитка.

– В чём?

– В том, что я песню сочинил.

Зинченко удивлённо вытаращился на меня.

– То есть как?

– Да вот так, – снова и ещё протяжнее вздохнул я. – Сидел как-то с гитарой, бренчал что-то, а тут вдруг само собой получилось. Сначала мелодия, потом текст дня три сочинял, вылизывал. Правда, припев родился сразу.

Я почувствовал, как у меня предательски краснеют уши, но отступать было поздно.

– Однако… Я и не знал, что в тебе дремал композитор. И давно сочинил?

– Эм-м-м, где-то с месяц назад.

– Так слушай, тогда тебе надо, наверное, нужно это песню где-то опубликовать.

– Это ещё зачем?

– Ну как же, после этого все будут знать, кто автор песни. Женька, да ты только представь! Если в каждом советском ресторан её начнут исполнять, тебе автоматом будет отчисляться какой-то процент.

– А это, как его, агентство по авторским правам какое-нибудь?

– Какое ещё агентство? У нас не США, у нас достаточно просто опубликовать где-то произведение, чтобы оно автоматически оказывалась защищённым авторским правом. Этим занимается Всесоюзное управление по охране авторских прав. Оно через своих уполномоченных взимает на местах авторский гонорар за публичное исполнение всех видов драматических, музыкальных и других произведений, а также занимается выдачей взимаемых сумм писателям и композиторам. Так, кажется, говорится в Постановлении какого-то там правительственного органа.

– Ну хорошо, предположим, я даже опубликую где-то тест песни, может быть, даже и ноты, которых я, кстати, вообще не знаю… Откуда в этом управлении… как его…

– В ВУОАП.

– Откуда в этом ВУОАП узнают про то, что моя песня где-то опубликована? И любой ансамбль сможет исполнять её без всякой контрибуции.

– Слова-то какие умные знаешь, – усмехнулся Серёга. – К твоему сведению, каждый не только ресторанный, вообще любой творческий коллектив должен представить репертуар, который будет им исполняться на одном концерте или постоянно. Этот репертуар утверждается специальной комиссией, после чего список песен передаётся человеку от ВУОАП. В Свердловске тоже такой есть. Конечно, он не ходит каждый вечер по кабакам с ручкой и блокнотом, чтобы проверять, что именно и как часто исполняется. Берётся средняя величина, скажем, такая-то песня исполнится один раз за вечер, и на этом основании происходит ежемесячный расчёт с заведением, в котором работает ансамбль. Соответственно, ты как автор каждый месяц получаешь на свою сберкнижку отчисления за сочинённое тобой произведение. И, повторюсь, эту песню с удовольствием будут исполнять все рестораны страны. А это… В общем, это хорошая сумма, очень хорошая. Ну что, понятно я объяснил?

– Молодец, всё по полочкам разложил, – похвалил я друга. – Теперь остаётся придумать, где разметить это стихотворение. А может, и ноты заодно.

– Хм, а вот ту, боюсь, может получиться закавыка. Вполне вероятно, что ни один журнал не рискнёт напечатать на своих страницах текст такого содержания. Конечно, в нём нет никакой антисоветчины, но текст местами, как бы сказать, сомнительный. Нет, я не утверждаю, что его обязательно забракуют, но в то же время… Не обижайся только, ты не Есенин, чьи ещё более сомнительные стихи всё-таки чудом публиковали и даже продолжают публиковать, пусть даже мало и редко. Художественная ценность текста твоей песни на уровне… ну, не дворового творчества, и не блатняк, но, согласись, шедевром не назовёшь.

– Да я и не претендую. Сам знаю, что не шедевр. Может, хотя бы в газету отнести? В какой-нибудь да повезёт, а после этого можно считать дело сделанным.

– Как вариант – может быть. А что, попробуй отнести в «Асбестовский рабочий». Я почитываю его время от времени, так они периодически публикуют стихи читателей. Какой-нибудь экскаваторщик Иван Петров не только ударник труда, но и народный поэт. Сочиняет стихи типа: «В карьере добываем мы асбе́ст, нам добывать его ни в жизнь не надоест…» Ну а ты студент, спортсмен, может даже и с нотами дадут публикацию. Или на крайний случай с аккордами. Сегодня воскресенье, там точно закрыто, но можешь прямо сейчас написать им письмо и опустить в любой почтовый ящик. Ну или уже из Свердловска, на день позже дойдёт. Вон, – сказал он, подсовывая мне номер «Асбестовского рабочего», – спиши оттуда контактные данные. Но на всякий случай отправь письма сразу в несколько газет, в том же Свердловске две точно есть.

– Так и сделаю, – заверил я товарища. – А ноты где мне взять?

– Уже, – подмигнул мне Серёга. – Ещё вчера в ресторане накидал. Без аранжировки, правда, но, думаю, для какого-нибудь «Асбестовского рабочего» и так сгодится. Сейчас я тебе перепишу и ноты, и текст.

– Да текст я и сам могу…

– Так ноты идут сверху текста, ты так не сможешь совместить, если нот не знаешь.

Двадцать минут спустя перед мной лежал тетрадный лист с нотами и текстом.

– На досуге размножь, если решишь в другие газеты отправлять, да и для себя экземплярчик оставь. Постарайся, когда будешь копировать, ничего не напутать, одна неправильная нота – и вся работа насмарку. И это… Ты не будешь против, если мы в «Ландыше» будем песню исполнять?

– Я-то нет, а как же авторское право? А утверждённый репертуар? Вас не штрафанут?

– Бог не выдаст – свинья не съест. Можешь написать разрешение от руки?

– Да легко.

– Отлично! А как в следующий раз приедешь – мы тебе вручим сумму, накапавшую с процентов.

– Слушай, Серый, а вам какая разница, будете вы исполнять мою песню или нет? У вас же всё равно ставка.

Товарищ хитро усмехнулся:

– Так ведь её народ станет заказывать. А каждый заказ – это минимум рубль, а если заказчик щедрый, то трёшка или даже пятёрка.

– А, ну да, как-то я не подумал.

– Сейчас…

Он встал, порылся в выдвижном ящике комода, видимо, как и вся мебель, оставшимся от покойной бабушки.

– Вот тебе от меня подарок, в нашу газету прямо по дороге и оправишь.

И он протянул мне конверт с уже наклеенной маркой. Рисунок на ней изображал профиль Ленина. Под ним цифры: 1870–1970. Ну это мы и так знаем, что Вождю мирового пролетариата сто лет стукнуло.

Конверт по пути домой кинул в первый же попавшийся почтовый ящик красного цвета с белым гербом СССР и надписью на табличке: «Для писем внутри города». Более мелким шрифтом указывалось время выемки корреспонденции. Ну да, красный – для внутригородских отправлений, а синий – для междугородных. В детстве, помнится, мы с пацанами отдирали эти гербы, которые в большинстве были пластмассовыми, а найти и умыкнуть металлический считалось особым шиком. На один металлический можно было обменять до десяти пластмассовых гербов.

Да-а, как же давно оно закончилось, моё детство. В 21 год так ещё не казалось, а вот в 70 с хвостиком… Эх, как же мне повезло в том плане, что я стал ниспровергателем тезиса Анри Этьена[3]3
  Считается, что фраза: «Если бы молодость знала, если бы старость могла» принадлежит перу французского писателя и гуманиста Анри Этьену Второму (1528 или 1531 – 18 марта 1598).


[Закрыть], и являюсь симбиозом тела молодого человека и знаний немало повидавшего на своём веку старца. Может, и не такого уж старца, но по мне человек за семьдесят – как следует поживший, уход из жизни в таком возрасте никого не удивит. Никто не запричитает: «Ой, какой молодой, ещё бы жить да жить!» До пенсии дожил – уже молодец, не зря отчислял всю жизнь в Пенсионный фонд.

– Сына, когда теперь приедешь? – спросила меня мама, когда я проверял, всё ли положил в портфель, не забыл ли паспорт и деньги.

– Может, через месячишко, но точно сказать не могу. Как получится. Может, после сессии, может, после практики.

– А на юг ты вроде с кем-то ехать собирался?

– Будет видно, – неопределённо дёрнул я плечом.

– Съезди, чего ж не съездить, ни разу в жизни моря не видел.

Так-то она права, дожив до 21 года, на море мне доселе побывать не удалось. В той жизни я добрался до Пицунды только после окончания института, в 27 лет, кажется. С искалеченной ногой вагоны я уже разгружать не мог, а подработка при помощи паяльника, когда я занялся мелким ремонтом радиоаппаратуры прямо в нашей общаговской комнатушке, больших денег не приносила. Вадим из солидарности со мной тоже ни на какое море не поехал, ни после первого курса, ни вообще до окончания института. Так что все эти институтские годы я чувствовал себя перед ним в какой-то степени виноватым.

На прощание мама пыталась сунуть мне десять рублей, причём почему-то незаметно от отца, но я так же незаметно убрал руку с купюрой, процедив, что спасибо, конечно, но я сам зарабатываю достаточно, мне хватит и сумки с припасами от родителей.

Дорога в Свердловск не обошлась без приключений. Где-то на середине пути автобус встал. Оказалось, полетел ремень вентилятора и закипел радиатор. Запасного ремня у водилы не оказалось, и он стоял перед автобусом, задумчиво почёсывая лоб под сдвинутой на затылок кепкой.

– Шеф, есть старая камера? – спросил я.

– Была вроде, а зачем?

Обалдеть? Ну да, водила не старый, не такой опытный, но на вид уже за тридцать, по идее, должен знать, как можно заменить порванный ремень вентилятора. Тут даже капроновые чулки подойдут. Правда, на ногах наших пассажирок я их что-то не замечал, да и не отдал бы никто из них такой дефицит. Через двадцать минут я уже натягивал на шкив привода вентилятора вырезанный из камеры ремень.

– До города хватит, – успокоил я водителя. – Поехали.

Остаток пути прошёл без приключений, и в половине седьмого вечера я ввалился в наше общежитие. Не я один, как оказалось, на праздники-выходные съездил проведать родных, одновременно со мной к общаге подгребли ещё двое с сумками, в которых, надо думать, как и в моей, лежали съестные припасы. Мама с утра специально сбегала на местный рынок, и в дорогу снабдила меня большим шматком завёрнутого по старинке в тряпицу сала, домашней колбасы с чесноком, десятком варёных яиц, кругом «Краковской», парой 2-литровых банок с маринованными огурчиками и помидорами, и литровой банкой смородинового варенья. А батя под шумок сунул мне в сумку поллитры самогона, шепнул, что у Марьи Васильевны брал, а это была известная на весь район самогонщица, которую милиция не трогала. Что логично – её племянник был местным участковым.

Вадик приехал раньше меня. Я обнаружил его лежащим на кровати с книгой Стругацких «Хищные вещи века».

– А я уже в душ успел сходить, – отрапортовал Вадим, принимая сидячее положение. – О, чувствую запах чесночной колбасы!

– Есть такое дело. На ужин распробуем.

– Я тоже приехал не с пустыми руками. Сегодня попируем.

– Может, ребят позовём с нашей группы?

– Я не против, – согласился комсорг. – У нас соберёмся?

– Только пусть несколько табуреток и стульев с собой захватят, а то на кроватях все не уместятся. Думаю, можно народ понемногу собирать.

Вадим, несмотря на должность комсорга, был парнем компанейским. Через полчаса все студенты нашей группы, обитавшие в общежитии, включая Ингу со Светкой, собрались в нашей комнате. Костя Парамонов прихватил свою порядком раздолбанную гитару от неизвестного производителя, так как на ней отсутствовали какие-либо опознавательные знаки, включая наклейку внутри деки. Я помнил, что через пару лет дека этой гитары снаружи украсится наклейками из ГДР с изображениями красивых женщин. В СССР их стали завозить, кажется, в 1971-м, в основном демобилизованные из ГСВГ, возвращавшиеся как с обклеенными красотками чемоданчиками, так и с пачками наклеек внутри. Что уж греха таить, вот на этом шкафу на последнем курсе института я лично пришлёпнул какую-то блондинку арийской наружности.

– А кто за пивом побежит? – спросила Света.

Я скромно умолчал о бутылке самогона от бати. Пусть лучше полежит до лучших времён.

Согласился сбегать Витя Садовый, поинтересовавшись, сколько нужно взять.

– По бутылке на каждого хватит? – спросил Вадик, снова оглядывая собравшихся, и вновь не последовало возражений.

– Тогда с каждого по 35 копеек, – заявил Витя.

– За девчонок я заплачу, – сказал я, роясь в кошельке.

Витька вернулся через двадцать минут, притащив целую авоську «Жигулёвского». В 10 вечера, когда практически всё, выставленное на стол, было съедено, а пиво выпито, Вадим решительно отправил всех по комнатам. Завтра снова учиться, а значит, нужно как следует выспаться.

А ведь это первый учебный день для меня за полвека с лишним, думал я, подходя утром вместе с Вадимом к величественному фасаду УПИ. По пути закинул в почтовый ящик два письма с текстом и нотами «Ах, какая женщина!». Одно письмо я отправил в «Уральский рабочий», а второе – в редакцию молодёжной газеты «На смену!». На положительный результат я особо не наделся, хорошо если вообще пришлют ответное письмо с извинениями, в советские годы редакции ещё практиковали такую обратную связь.

Третье письмо я решил лично занести в редакцию литературно-художественного журнала «Урал», но не сегодня. Там кое-над чем нужно было поработать. К стихотворению «Ах, какая женщина!» в я собирался добавить произведение Виктора Бокова «Не руби берёзы!» и текст Николая Добронравова к песне «И вновь продолжается бой!». Бокова я мало читал, но строки «Не руби берёзы белой, не губи души лесной…» почему-то врезались в память на всю жизнь. Стихотворение было из сборника начала 80-х, а вот дату под ним я тоже запомнил – 1977-й. Так что в плагиате меня вряд ли обвинят. Что касается текста будущей песни Пахмутовой на стихи её супруга, то ни он, ни музыка ещё тоже не написаны. Я ради интереса с утра напел её как бы под нос себе при Вадике, так тот тут же навострил уши. Мол, что за песня? Мотив какой-то незнакомый. Ну я и сказал, что балуюсь на досуге стихосложением, а заодно иногда и мелодия получается. Так он возьми и предложи отнести стихотворение в «Урал». Ну или по почте отправить. Я же подумал, что и впрямь текст могут опубликовать на страницах журнала, тем более в этом году отмечается 100-летний юбилей Ленина. Естественно, тогда уж с нотами, в тексте как-никак имеется припев. А прицепом можно попробовать сунуть «Женщину». А поскольку Бог, как известно, любит троицу, то можно ещё что-нибудь лирическое подкинуть. Так и родился вариант с «Берёзами».

Правда, скорее всего, из этих трёх произведений захотят выбрать одно, и понятно какое. Но тут я пойду на принцип: либо всё – либо ничего! Согласен, по стилистике совершенно разные произведения, Добронравов стоял явно особняком. Как сочетать несочетаемое? Хрен его знает, отправлю письмо, а там будет видно. Где бы ещё второго Серёгу Зинченко найти, чтобы ноты написал… Знакомых музыкантов в Ебурге… то есть в Свердловске у меня на данный момент не имелось. Значит, надо поискать. Например, в какой-нибудь музыкальной школе. А лучше в музучилище, оно вроде на Первомайской находится. Наверняка там занятия допоздна идут, это ж не обычное ПТУ. Уральскую консерваторию я отмёл сразу, там такие деятели, что к ним на хромой кобыле небось не подкатишь, а в музучилище народ должен быть попроще.

В общем, решил вечером зайти. А пока на первом месте учёба!

Здание сталинской монументальности напоминало какой-нибудь греческий храм, чему способствовали колонны ионического типа, венчавшиеся двумя завитками. Перед фасадом располагался скверик с клумбами и фонтанами, а также гипсовый памятник Кирову, имя которого и носил институт. В 1982-м его памятник по причине плохого состояния заменят на бронзовый.

К главному входу стекаются ручейки студентов, что самое интересное, некоторые лица кажутся знакомыми. А некоторых даже вспоминаю по именам. Вон, к примеру, Антон. Этот со второго курса, он будет солистом в ансамбле, для которого Вадим выбьет аппаратуру. Идёт, обсуждая что-то с парнем, который в том же ансамбле будет играть на барабанах.

– Привет! – слышу сзади.

Оборачиваюсь, вижу невысокого и улыбчивого Лёшку Мордасова. Жмёт нам с Вадимом руки. Из моей группы парнишка, сам свердловский, поэтому живёт, естественно, с родителями. На позавчерашней демонстрации нёс портрет Косыгина.

– Гляди-ка, к первой паре пришёл, – весело удивляется Вадим. – Ты ж вроде любитель поспать.

– Ага, поспишь тут… Первая пара – полупроводники, – тяжко вздыхает одногруппник.

– Точно, с Ляхом лучше не шутить, – вспоминаю я прозвище препода завкафедрой Оптики полупроводников и радиоспектроскопии Бронислава Брониславовича Вишневского.

Он перед войной закончил Варшавский университет, дипломированный физик, был интернирован в СССР, сидел в лагере, но вскоре был освобождён, когда дал согласие воевать в составе Армии Андерса[4]4
  «Армия Андерса» – условное название формирований вооружённых сил Польской Республики, созданных в 1941 году на территории СССР по соглашению между советским правительством и польским правительством в изгнании, из польских граждан, находившихся на территории СССР. 6 августа 1941 года командующим польской армией был назначен генерал Владислав Андерс, в тот же день освобожденный из Лубянской тюрьмы.


[Закрыть]. Прошёл всю войну, был награждён каким-то польским крестом и советскими медалями. Это я уже позже узнал, на последнем курсе, когда Вишневский умер от последствий полученного на фронте тяжёлого ранения, и мы, пятикурсники, провожали его в последний путь. Там-то, на Восточном кладбище, во время прощания и были озвучены биографические данные.

Так-то мы уже на первом курсе знали, что Вишневский вроде как воевал, но без подробностей. Зато Бронислав Брониславович славился своим вредным характером. Получить у него зачёт стоило немалых трудов, студенты толпами ходили к нему пересдавать экзамены, и костерили преподавателя на чём свет стоит. Мне тоже на первом и втором курсах довелось походить на пересдачу, на третьем и четвёртом я умудрился сдать с первого раза.

Мы не доходим до главного входа, сворачиваем налево – в прошлом году РТФ переехал в новый учебный корпус № 6 на углу улиц Малышева и Мира. Этакая кирпичная «хрущёвка» в пять этажей, только с большими окнами. Как же давно я тут не был…

Всё-таки рано я пел самому себе дифирамбы. Мол, хоть сейчас готов сдать зачёты не то что за первый, а и за пятый курс. Ко второй половине дня, покидая аудиторию, я чувствовал, как гудит голова, и мне больше всего хотелось прогуляться по свежему воздуху, сходить в кино или театр, в общем, полностью очистить мозг от всех этих закладываемых в него знаний.

Но на вторую половину дня было запланировано сразу несколько дел. И первоочередное – зайти к Казакову, уточнить график тренировок. Так-то я помнил, что вроде как занимались по вторникам, четвергам и субботам, но кто его знает, может, в этой реальности что-то поменялось на уровне тех же тренировок.

Кафедра физического воспитания УПИ располагалась в отдельном здании, при ней действовало несколько отделений, в том числе отделение спортивных видов единоборств. Семён Лукич помимо бокса ещё и самбо преподавал, в прошлом он занимался и тем, и другим, а потом умудрился стать дипломированным тренером по этим видам единоборств. То есть в УПИ на соответствующей кафедре имелись и свои боксёры, Лукич и меня переманивал, но я для себя решил, что уж лучше выбрать нормальную, как говорили родители, профессию, а бокс они считали баловством, которое с годами сойдёт на нет.

– Станешь тренером потом, – говорил мне Лукич, когда я предъявлял ему эти аргументы.

– А если у меня нет способности других тренировать? – возражал я. – Это ж нужны педагогические наклонности. А я в себе их не чувствую.

Вот, кстати, сейчас-то я мог бы сказать, что во мне эти самые наклонности, пожалуй, что и имеются, так как за свою долгую жизнь, в которой пришлось также не один год руководить персоналом компьютерной фирмы, волей-неволей приходилось включать педагога. Но всё равно диплом выпускника факультета радиотехнического факультета УПИ мне был дороже диплома физвоса. Если с благоволения высших сил задержусь в этой жизни подольше, то, конечно же, свяжу её с радиоэлектроникой и компьютерами. Зная многое наперёд, можно избежать целого вороха ошибок, совершённых в прошлой жизни. Только вот почему-то сразу вспоминается пресловутый «эффект бабочки». А вдруг получится ещё хуже?

Ну, если такими мыслями забивать себе голову, то лучше вообще спрятать её в песок и не дёргаться. В конце концов, я же не собираюсь изобретать оружие массового поражения такой мощности, что оно за несколько минут уничтожит Землю. Его и так изобрели до меня всякие оппенгеймеры и курчатовы. Может, я просто пешка в игре каких-нибудь вселенских гроссмейстеров? Может, они экспериментируют с вариантами развития горизонта событий или как это правильно называется? А то вспомнилось почему-то выражение из «Интерстеллара»…

В общем, как говорили римляне, «Audaces fortuna juvat», то бишь «Счастье сопутствует смелым». Без оглядки на прошлое и с верой в светлое будущее. Одну жизнь я уже прожил, и если мне будет в этой отпущено достаточно времени, то я постараюсь использовать его с максимальной эффективностью. Вопрос в том, для себя или для кого-то ещё? Или вообще для целого государства под названием СССР?

Что ни говори, а мне при всех недостатках советского строя нравилась эта страна. Понятно, что время, в котором прошли наше детство и юность, в общем, лучшие годы жизни, мы всегда считаем самым прекрасным. Но, объективно глядя на то, что происходило после развала Советского Союза, начиная, как говаривала Наина Ельцина, со «святых 90-х», и заканчивая открытым боестолкновением с Украиной и валом западных санкций, я могу сам себе признаться, что жалею о развале такой могучей страны, которая могла на равных разговаривать с теми же Соединёнными Штатами. Но которые нашу политическую верхушку вчистую переиграли. Устроили нам такую гонку вооружений, что наша экономика этого просто не выдержала. Лично моё мнение – надо было дать ход косыгинским реформам, и тогда можно было бы на что-то надеяться. Я, конечно, не экономист, но, начитавшись в своём будущем умных статей от умных людей, пришёл в кое-каким выводам. Есть немало причин, приведших к развалу СССР, но хаотичные перестроченные реформы только ускорили процесс распада. Реформаторы знали, что нужно что-то делать, но как именно – не до конца понимали. Примером метаний из стороны в сторону стала объявленная в мае 1986 года масштабная кампания по борьбе с «нетрудовыми доходами». По всей стране кинулись отлавливать «бомбил», в свободное время за плату подвозивших людей на личных авто. За это полагалось пять лет лишения свободы с конфискацией имущества. А ровно через полгода, в ноябре 1986 года, репрессии обернулись полной легализацией. В соответствии с законом «Об индивидуальной трудовой деятельности» многие виды бытовых услуг, ранее считавшиеся нелегальными, стали не только законными, но и поощрялись. Я уж молчу про антиалкогольную кампанию. А самое, может быть, главное – СССР де-факто проспал состоявшуюся в западных странах научно-техническую революцию, обеспечившую мощный рост производительности труда.

– Здорово, Женька! – встретил меня своей широкой улыбкой Казаков, став тут же чем-то похожим на актёра Евгения Леонова. – Ты чего это заявился? У тебя по расписанию тренировка завтра.

– Да я уточнить расписание…

– Чего его уточнять? У нас как были занятия по вторникам, четвергам и субботам, так и остались. Так что завтра к 7 вечера я тебя жду. Кстати, мне тут дали на время почитать один журнальчик, американский, «Ринг» называется. Но там всё не по-русски. Ты случайно не шаришь в английском?

21-летний Евгений Покровский если и шарил, то самую малость, а вот пенсионер Евгений Платонович Покровский английским владел вполне сносно. В том числе и техническим, так как приходилось иметь дело с документацией на поставляемые из-за рубежа компьютеры. Изучать помогала и языковая практика, в тех же Штатах я как-то жил почти месяц, приезжал по делам фирмы, да и по миру поколесил, а везде же английский – язык международного общения.

– Ну так, более-менее. – уклончиво сказал я.

– Это… Может, переведёшь хотя бы статью про бой Фрезера и Эллиса? – немного заискивающе попросил он.

– Можно.

– Вот выручил! А за сколько управишься?

– Ну, одну статью к завтрашней тренировке могу перевести, – пообещал я, хотя мог бы перевести её в пределах часа. – Кстати, вам привет от Бориса Яновича Лихтера. Вчера вернулся из Асбеста, по старой памяти заходил к своему первому тренеру.

– Знаю его, неплохой специалист. Ну и от меня ему при случае привет передавай.

Минуту спустя я держал в руках мартовский «The Ring». Сунув его в портфель, рванул на Первомайскую. От УПИ до музучилища идти пешком три с половиной квартала, так что на дорогу ушло меньше пятнадцати минут.

– Вы к кому, молодой человек? – увидев, как я застыл, озираясь, поинтересовалась сидевшая сбоку от входа за обшарпанным столом немолодая женщина, строго сдвинув брови.

– Добрый вечер! А кто у вас из преподавателей сейчас более-менее свободен?

– В смысле более-менее? Они у нас все заняты, у всех уроки. Вот перемена будет – тогда и подойдёте, к ому нужно. А к кому вам нужно?

– Тут такое дело, – вполне натурально засмущался я. – Я текст сочинил и мелодию, а вот нот не знаю, чтобы её записать. Мне посоветовали зайти в музыкальное училище и попросить какого-нибудь педагога набросать ноты.

Вообще-то никто меня не просил, но вахтёрше об этом знать необязательно.

– Ох ты, композитор, что ли? – с плохо скрываемой насмешкой спросила она. – Ладно, так уж и быть, подскажу… Ступайте в 115-ю аудиторию, это на третьем этаже, там преподаёт Натан Ефремович Козырев. Натан Ефремович мужчина хороший, обходительный, безотказный… В общем, попробуйте с ним договориться.

– Спасибо большое!

– Сразу-то не ломитесь, постойте у двери, у него последнее занятие не закончилось, – добавила она, бросив взгляд на циферблат висевших напротив входа часов.

Натан Ефремович Козырев оказался мужчиной лет сорока, невысоким, узкоплечим и с блестящей залысиной и венчиком тёмных волос. На увесистом таком носу сидели очки в круглой оправе. Выслушав меня внимательно, особого удивления не выказал, лишь чуть заметно приподняв густые брови.

– Так вот прямо и сочинили? – спросил он без всякого намёка на какую-то язвительность.

– Так вот взял и сочинил, – подтвердил я.

В этот раз на щеках снова появился румянец, но зато уши уже не полыхали багрянцем. Наверное, привыкаю понемногу врать.

– Натан Ефремович, я готов возместить вам потраченное время.

– Молодой человек! – он аж засопел от возмущения. – Вы что, предлагаете мне деньги?!

– Да я не то что…

– Чтобы я подобного больше не слышал!

Надо же, обычно люди этой национальности куда сговорчивее в таких вопросах, и своего никогда не упустят. Хотя, конечно, встречались в моей жизни исключения, и вот, кажется, передо мной сейчас одно из них.

– Вы меня не так поняли, – пробормотал я, не зная, что ещё сказать в своё оправдание.

– Ладно, ладно, – примирительно махнул рукой Натан Ефремович. – Время действительно для меня дорого, так как не позднее 8 часов я обещал быть на дне рождения у товарища. Итак… Вы владеете какими-нибудь инструментами? Мне нужно услышать мелодию, прежде чем мы начнём подбирать ноты.

– Разве что акустической гитарой, но вообще-то я эту песню ещё не подбирал, только про себя напевал.

– Ещё лучше, – устало вздохнул Натан Ефремович. – Ну напойте, что ли, тогда.

Я и напел. Как мог, стараясь как можно более точно попадать в ноты, которых не знал. Пел вполголоса, так как не слишком надеялся, что смогу вытянуть в некоторых местах, как Кобзон или Лещенко.

– Та-да-дам, дам, дам, та-да-дам, дам-дам, – изображал я переход от куплета к припеву.

И в финале:

 
И Лен-и-ин такой молодой
И юный Октябрь впереди!
Та-да-дам, та-да-дам, та-да-дам!
 

Натан Ефремович стоически выслушал песню до конца, после чего сел за видавший виды рояль «Эстония».

– Текст на бумаге есть?

– Да, конечно!

Он расправил сложенный вчетверо листок и поставил его перед собой на пюпитр.

– Попробуем такое вступление, – пробормотал он себе под нос и наиграл довольно бодрую мелодию.

Честно сказать, оригинал я не помнил, хотя наверняка Пахмутова какое-то intro сочинила. Просто давно не слышал саму песню, в последнее время всё больше в исполнении струнного трио сексапильных девушек «Silenzium». Но в целом то, что предложил сейчас глядящий на меня с вопросом в глазах Козырев, меня вполне устраивало. О чём я ему и сообщил.

– Прекрасно! – констатировал педагог. – Теперь идём по куплету.

Минут через десять вчерне при моём непосредственном участии набросок мелодии был готов. В целом, как мне показалось, эта версия почти ничем не отличалась от оригинала Пахмутовой. Но Натан Ефремович не был столь уверен в окончательной победе.

– Над аранжировкой ещё нужно поработать, – сказал он, опуская крышку рояля и бросая взгляд на часы. – Дайте мне пару дней, и я вам сделаю конфетку. Вы же никуда не спешите?

– Да в общем-то нет…

– Кстати, произведение получается весьма задорным, да и текст в тему, страна как раз празднует 100-летний юбилей Владимира Ильича Ленина. Я бы даже сказал, что эту песню не стыдно исполнить и на правительственном концерте. Ну а что, к 53-й годовщине революции в Кремле по традиции должен состояться концерт. Если быстренько предложить песню кому-то из более-менее известных исполнителей, да протащить её на радио…

– Лещенко.

– Что Лещенко? – заморгал Козырев, вырванный из своих грёз.

– Ну, есть такой молодой, но уже достаточно известный исполнитель, Лев Лещенко. Вот я и говорю, может, ему подсунуть песню?