Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 76 страниц)

А что мне может грозить, даже если у пострадавших найдутся якобы трещины и переломы? Могу отделаться на первый раз условным? Тьфу, вот такие пораженческие мысли сейчас совсем не к месту. Тем более впереди бой с Али, на кону миллионы долларов, так нужные нашей стране. Нет, должны разобраться.

А вообще уже есть хочется. По идее время ужина точно наступило. Меня кормить собираются?

Я встал и затарабанил в дверь. Никакой реакции. Снова постучал, на этот раз окошко отворилось.

– Товарищ старшина. Для меня ужин предусмотрен или как?

– Ужинами вас ещё кормить, хулиганьё. Ничего, потерпишь до утра.

Окошко захлопнулось, и я снова остался наедине со своими мыслями. Лежать на голых досках после мягкой санаторной кровати было невыносимо, хорошо хоть куртка сгодилась вместо подушки. Уже проваливаясь в дремоту, подумал, как там Полина? Переживает ведь, бедная, а ей нельзя волноваться. Приехала подлечить нервы, а тут на тебе – такая история.

Ночью спалось плохо, ещё и пить захотелось. На стук в дверь откликнулся уже какой-то незнакомый сержант, принёс кружку воды, наверное, из-под крана, которую я опорожнил залпом. Потом вставал отлить, а на рассвете, с неумытой физиономией и нечищеными зубами, меня вывели из КПЗ и вернули личные вещи. Не успел я обрадоваться, как позёвывавший старлей, что вчера проводил моё задержание – и сегодня с ним в паре был всё тот же сержант – сунул мне под нос постановление о моём аресте, после чего нацепил на меня наручники и вывел во двор, где стоял уже знакомый «уазик», а его водитель открывал заднюю дверцу в отсек для задержанных.

– А куда это вы меня? – поинтересовался я.

– Тут недалеко, садись давай, – бесцеремонно подтолкнул он меня в спину.

Ехали мы в сторону окраины города, и по пути, не выдержав, старлей обернулся, спросив:

– Слушай, а ты правда олимпийский чемпион по боксу?

– Правда, – буркнул я.

– Надо же… Даже на таких управа находится. Вот что значит перейти дорогу не тому человеку.

– И кому же я перешёл?

– Так ты ещё не знаешь, что ли? – искренне удивился тот. – Главному прокурору Ставропольского края. Это его сынка ты по мордасам отхлестал. Хорошо ещё, если без перелома обошлось. Будь у него отец простым работягой – хрен бы дали команду тебя в «Белый лебедь» везти. Это у нас так следственный изолятор называется, потому что белый весь. Санкцию на твой арест Колесниченко вроде как лично подписал.

М-да, вот тут мне стало совсем грустно. Влип, очкарик… Что вообще сынок прокурора Ставропольского края делал в Пятигорске? Но это уже вопрос десятый. Но я заставил себя взбодриться – рано вешать нос, Евгений Платонович, и на нашей улице перевернётся грузовик с пряниками. Кстати, жрать охота просто невыносимо. Интересно, хоть в СИЗО меня накормят завтраком? Я уже согласен на любую баланду, лишь бы было чем набить желудок, уже издававший характерные звуки.

Наконец машина, миновав двое ворот с металлическими створками, остановилась во дворе следственного изолятора. СИЗО Пятигорска – по названию собрат знаменитой Соликамской колонии – представлял собой комплекс из двух явно дореволюционной постройки корпусов, окружённых стеной с вившейся по её верху колючей проволокой. По углам стены стояли каменные башенки, что придавало ей сходство с крепостной. Моросящий дождь и лай собак добавляли ощущения безысходности, который не мог разбавить даже доносящийся откуда-то запах свежевыпеченного хлеба.

Здесь старлей сдал меня уже местным и попрощался со мной не без доли сочувствия в голосе. Процедура оформления отличалась от той, что случилась накануне в отделе РОВД, и затянулась подольше. Занимался этим толстый капитан, то и дело отиравший потеющую шею носовым платком. Принял у меня снова по описи личные вещи, внёс в личное дело паспортные данные, а когда шмонали – заставили даже трусы спустить, заглянув в задний проход. Затем у меня сняли отпечатки пальцев, после чего капитан скомандовал сержанту вести меня в каптёрку.

Коридоры СИЗО представляли собой настоящий лабиринт, через каждые 10–15 метров нам приходилось миновать зарешечённые двери. По пути я мысленно вспоминал истории о том, как урки встречают новеньких, что можно делать и говорить, и что нельзя. Говорить: «Вечер в хату» глупо, за окном ещё утро. Но ведь если захотят подловить – подловят, и не факт, что одними кулаками отобьёшься от целой кодлы, почти каждый в которой умеет работать заточкой, а если и отобьёшься – то ночью глаз не сомкнёшь, опасаясь, как бы во сне не прирезали или не придушили. А без сна человек долго не протянет, два, три дня максимум.

Каптёрщиком оказался осужденный, которого, видно, оставили в СИЗО обслугой. Я получил матрас, две простыни, вафельное полотенце, одеяло и подушку.

– Мыло, кружка, миска есть? – спросил каптёрщик.

– Откуда? – вздохнул я. – Если только с передачкой принесут, так моя жена и не знает, что я здесь.

– Ладно, держи.

Затем наш путь пролегал в душевую, в которой я оказался один. Горячей воды не было, но я и под холодной вымылся с удовольствием, смывая с себя грязь и вонь после пребывания в КПЗ. Вот только во что завернуть мыло? Ни мыльницы, ни даже полиэтиленового пакета. Не придумал ничего лучше, как завернуть в полотенце, которым вытирался. Потом в раковине простирну.

Дальше – подъём на второй этаж, и вот перед мной распахивается тяжёлая дверь камеры, в которой мне предстояло провести… Сколько? День, два или месяц?

– Принимайте пополнение.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и на меня уставились десятка полтора пар любопытных глаз. Люди сидели и лежали на 2-ярусных шконках, под зарешечённым окошком за небольшим, привинченным к полу столиком сидели четверо и играли в карты, но тоже, естественно, обратили внимание на новенького. Под ноги полотенце мне никто пока не кидал, хотя я в случае чего знал, что нужно делать в таких случаях.

– Здорово правильным людям! Здорово и мужикам!

– Здорово, коль не шутишь, – отозвался от столика тип в тёмно-синей майке-алкоголичке, позволявшей разглядеть его татуировки.

Похоже, старший в камере. Не сказать, что старый, но слева и справа от скул к подбородку спускались две глубокие морщины, добавлявшие ему лет. В углу рта тлела оранжевым огоньком сигарета. Глубоко посаженные глаза смотрели оценивающе, прощупывая меня, словно рентгеном.

Я покосился на свёрток подмышкой.

– Куда рухлядь кинуть?

– Сам-то обзовись и расскажи, с какой бедой пришёл. А там уж решим, где тебе место, на шконке, а может, и под шконкой.

Раздался смех, я тоже за компанию улыбнулся.

– Лады, представлюсь. Евгений Покровский, студент из Свердловска, в Пятигорск с женой приехали отдыхать по путёвке. Если вкратце, то вчера после прогулки к месту дуэли Лермонтова зашли в кафе «Радуга», где случился конфликт с местными мажорами…

– С кем?

Блин, слово-то это ещё не вошло в обиход. Надо поменьше ошибаться на будущее, тем более в таких местах, где одно неверное слово может стоить жизни.

– Ну то есть с представителями золотой молодёжи. Один из них нелицеприятно отозвался о моей супруге, а на предложение извиниться попробовал заехать мне коленом между ног. В общем, он всё же извинился, но уже получив по физиономии, ну и его дружков пришлось немного утихомирить. А когда мы вернулись в санаторий, за мной прибыл милицейский наряд. Отвезли в РОВД, посидел с КПЗ, сводили на допрос. Следователь показал копии протоколов потерпевших и официантки, все в один голос утверждают, будто это я ни с того ни с сего, напивавшись, набросился на парней. Хотя мы для аперитива с женой выпили только по бокалу вина.

– И как же это тебя без решения суда в СИЗО определили? – недоверчиво поинтересовался татуированный.

– Видимо, очень уж настаивал папаша пострадавшего, которому я оплеуху отвесил. Ордер на мой арест выписал.

– Так его папаша…

– Главный прокурор Ставрополья, некто Колесниченко, – закончил я за Алтына.

В камере тут же поднялся гвалт. Смысл выражений подследственных, если убрать нецензурные выражения, сводился к тому, что мусора вконец оборзели.

– Ша, кончай базар! – утихомирил сокамерников старшой и посмотрел на меня. – Если не лепишь горбатого, то это натуральный ментовской беспредел. Да ещё и первохода в блатную хату загнали.

Он поскрёб щетину, затем снова смерил меня взглядом.

– Короче, я Алтын, смотрящий в «Белом лебеде». Шмотки можешь вон туда пока кинуть.

Моя шконка располагалась на втором ярусе, причём ближе к окну, нежели к параше, что радовало, так как из открытой форточки шёл какой-никакой приток свежего воздуха. Кто знает, сколько мне тут чалиться.

– А ты из свердловских блатных, может, кого-то знаешь? – спросил Алтын, пока я расстилал матрас.

– Прокурора знаю, – ответил я, и сам про себя подвился тому, что один Прокурор мне когда-то помог, а второй, наоборот, пытается меня засадить. – Но мы договорились, что для меня он Сан Саныч.

– Прокурор – вор на Урале известный, – поддакнул один из картёжников с большой залысиной, обрамлённой седым венчиком волос.

– Это точно, Гвоздь, вор он известный, – подтвердил Алтын. – А откуда ты его знаешь? Что за дела у вас с ним были?

– Дом мой хотели залётные обнести, так он помог решить проблему.

– Сам его нашёл?

– Мне его координаты до этого на всякий случай дал другой вор, Абрам, мы с ним в Крыму познакомились.

– Хм, Абрам тоже авторитетный вор, пересекались как-то на пересылке, – поглядел на меня Алтын.

– Кстати, он меня Артистом прозвал.

– Это за что?

– За то, что песни ему мои понравились.

– Что за песни?

– Ну, например, «У каких ворот» и «Золотые купола».

– Э, а я знаю эти песни, – вскинулся сидевший на нарах урка.

– И я слышал. И я, – наперебой загомонили обитатели камеры.

– Ша, – снова цыкнул Алтын. – Чего раскудахтались? Все слышали, я тоже слышал. Хочешь сказать, что ты их сочинил?

Я пожал плечами.

– Можете малявы отправить Прокурору и Абраму, спросить, слышали они эти песни до моего живого перед ними исполнения, когда-нибудь придут ответы. Я, кстати, целый альбом таких песен записал, называется «Здравствуй, мама…». А Сан Санычу первый экземпляр подарил, очень он был доволен.

– Я возвратился! Здравствуй, мама! Ну что ты, перестань при сыне причитать! – нещадно фальшивя, пропел тот, что сидел на нарах.

– Мотя, никшни, не пога́нь хорошую песню, – прикрикнул на него Алтын, выгнув шею, затем снова повернулся ко мне. – Артист, да ты если на зону угодишь – чего я тебе ни в коем случае не желаю – будешь там в шоколаде.

– А пусть споёт чё-нибудь, – негромким голосом, в котором мне почему-то почудились угрожающие нотки, предложил третий картёжник.

Его правый глаз был наполовину прикрыт веком и был какого-то мутноватого цвета, а рожа урки мне категорически не нравилась. Но, как говорится, с лица воду не пить, и детей мне с ним не крестить… Детей. Блин, вот вспомнилось некстати.

– Могу и спеть, если общество попросит. Правда, привык как-то уже под гитару…

– А не вопрос, – подмигнул мне Алтын.

Он вразвалочку подошёл к двери и несколько раз ударил в неё ладонью. Несколько секунд спустя глазок в окошке открылся.

– Чего стучишь, Алтын?

– Слышь, Артамонов, пачку «Примы» хочешь?

– А чё надо?

– Принеси гитару из актового зала.

– Гитару? – с той стороны двери задумались. – Две пачки.

– Ты не борзей, тебе и одной хватит, – добавил строгости в голос Алтын. – Или хочешь, чтобы твоя баба узнала, что ты с Машкой с Кабардинки блядуешь?

– Ой, да ладно уже, Алтын, сколько можно… Щас.

Глазок закрылся, а урка мне подмигнул:

– Ща вертухай струмент припрёт.

Десять минут спустя я сидел на нижней шконке и держал в руках расстроенную вусмерть гитару производства г. Бобров с «цветочками» вокруг отверстия резонатора. Добившись боле-менее приемлемого звучания, я спросил:

– Какую песню хочет услышать общество?

– «Золотые купола», «Честный вор», «Здравствуй, мама…», «Воробьи», – наперебой загомонили арестанты.

– Так, ша! – в очередной раз прикрикнул Алтын. – Давай, Артист, эту, про осень, как раз щас в тему. Ну, вальс там ещё…

– Понял, «Вальс-Бостон», – кивнул я, перебирая пальцами струны.

На ковре из жёлтых листьев в платьице простом Из подаренного ветром крепдешина Танцевала в подворотне осень вальс-бостон. Отлетал тёплый день, и хрипло пел саксофон…

Да и ничего, что гитара хреновая, распелся, втянулся, даже сам стал кайф ловить от собственного исполнения. Не говоря уже о слушателях. Сокамерникам очень даже зашло моё исполнение, а дальше по их заявкам исполнил ещё две песни, после чего поинтересовался:

– Народ, у вас тут обед когда бывает? А то второй день во рту ни крошки.

– Да ты чего ж молчал?! Ну-ка давай за стол! И мы за компанию, а то тут такой бурдой кормят…

Кто бы мог подумать… Хотя в принципе я бы мог. Ведь передачки же арестантам носят, а у кого родни и друзей поблизости нет, но кто в масти – тем грев от братвы идёт, с «общака». Не знаю, в данном случае кому от кого чего пришло (скорее всего, всё вперемешку), но вскоре на столе была расстелена чистая газета, на которой порезали полбуханки ржаного хлеба, круг полукопчёной колбасы, шмат сала, луковицу настрогали… Нож был самодельный, с ручкой, обмотанной чёрной, матерчатой изолентой, и откуда он вдруг возник – я так и не понял. Ну да меньше знаешь – лучше спишь.

По команде Алтына вертухай Артамонов притащил ещё и чайник кипятку, так что тут же забодяжили чифирь, а к нему нашлись печеньки с карамельками. Думаю, я своё угощение отработал, так как, заморив червячка, исполнил ещё три песни, после чего понял, что горло не железное. Гитару всё же пришлось вернуть, я даже про себя облегчённо вздохнул, а то попозже снова попросили бы спеть, тогда как настроение у меня, честно говоря. Было совсем не концертное. Так-то хорошо, что приняли в хату нормально, обошлось без всяких «прописок», но сколько мне тут торчать и что ждёт в будущем? Лежал на своей шконке, глядя в трещину на потолке, и думал о превратностях судьбы. Эх, Полинка, как-то ты там без меня…

Тут и обед подоспел. Народ, невзирая на недавний перекус, всё же выстроился к окошку с мисками и кружками, причём за Алтына и Гвоздя, который был вроде как правой рукой смотрящего, пайки от двери к столу таскал шнырь с погонялом Буба. Когда мне в оловянную миску плеснули похлёбку, я определил её про себя как «рыбное кладбище». В мутной жиже плавали плавники, головы, кишки… Но я это честно сожрал, кто знает, что там будет дальше. Вряд ли местная братва станет мне каждый раз устраивать такой вот пир, что случился во время «антракта».

Потом была ещё и каша на второе, перловая, и в кружку плеснули мути какой-то под названием чай– это уже на обратном пути баландёр завёз, когда мы освободили миски от похлёбки. Запасная тарелка под второе блюдо – слишком большая роскошь для арестанта.

Кстати, двух арестантов за это время уводили из камеры: одного на допрос, а второго – на встречу с адвокатом. И когда в районе четырёх часов снова послышался звук запоров, подумал – опять за кем-то пришли. Оказалось, за мной.

– Покровский! На выход!

– Куда его, Артамонов? – поинтересовался Алтын.

Вертухай пожал плечами:

– В кабинет начальника велено доставить почему-то.

– Ого, к самому, – только и нашёлся что сказать авторитет. – Ну ты это, Артист, не ссы, говори как было, пусть не думают, будто настоящего пацана легко сломать.

Кабинет начальника СИЗО находился в соседнем корпусе. Пока вертухай стучался в дверь, спрашивая разрешения ввести подследственного, я успел прочитать на табличке: «Начальник СИЗО № 2 подполковник В. И. Костин».

Оказавшись несколько секунд спустя внутри, обнаружил интересную картину. Сам начальник в форме с погонами подполковника стоял чуть ли не навытяжку перед гражданским средних лет, а у окна, опершись пятой точкой на подоконник и скрестив на груди руки, стоял ещё один такой же «гражданский». Я их сразу для себя закавычил, так как, несмотря на костюмы с галстуками, производили впечатление людей служивых. И я уже догадывался, какое ведомство они представляют.

При моём появлении тот, что, казалось, только что отчитывал подполковника, чуть улыбнулся, сделал шаг навстречу и протянул руку.

– Здравствуйте, Евгений Платонович! Я Лопухин Андрей Сергеевич, представляю краевое управление Комитета государственной безопасности. К нам поступил сигнал, что вас задержали по подложному обвинению и, не дожидаясь постановления суда, направили в следственный изолятор. Валерий Иванович, – он покосился на начальника СИЗО, и тот невольно втянул голову в плечи, – не имел права вас у себя оформлять, и с этим ещё будут разбираться. Надеюсь, за то время, что вы провели в КПЗ и следственном изоляторе, вас не били?

– До этого не дошло, – хмыкнул я, представляя, чем могла бы закончиться такая попытка для любителя поднять на меня руку, будь он хоть уркой, хоть человеком в погонах. – А в камере вообще народ нормальный оказался, накормили чем Бог послал.

Минут сорок спустя чёрная «Волга» въезжала на территорию санатория. Здесь я попрощался с моими освободителями – Лопухиным и вторым, чьего имения так и не узнал. Ещё несколько минут спустя я открывал дверь своего номера. Сидевшая на краешке кровати Полина подняла лицо с покрасневшими от слёз глазами и, часто моргая, прошептала:

– Женька…

А затем, вскакивая и кидаясь ко мне, завопила:

– Женька!

Когда Полинка более-менее успокоилась, рассказала о своих действиях после того, как меня увезли. По какому-то наитию она побежала искать Павла Анатольевича, чьей фамилии даже не знала. А я-то, балбес, сам бы мог догадаться отправить её к Судоплатову, прежде чем меня увели, да что-то, видно, на фоне лёгкого шока не додумался до столь естественного хода. Ну а дальше Судоплатов велел Полине успокоиться, и ждать моего возвращения. Вон она сидела и ждала, не выходя из номера даже поесть в столовую. То есть она была ещё более голодной, чем я.

– Солнце, подожди меня здесь, на ужин вместе пойдём, а мне необходимо поговорить с Павлом Анатольевичем.

– Так мне тоже нужно его поблагодарить.

– Это ещё успеешь, а у нас с ним мужской разговор.

– Только не задерживайся.

– К ужину точно буду, – заверил я её, целуя в губы.

Судоплатова я нашёл не сразу, мне посчастливилось встретить его идущим не спеша от бювета с минеральной водой. Увидев меня, он улыбнулся и кивком головы предложил свернуть в тихий закуток. Здесь мы наконец смогли поговорить.

– Спасибо вам, Павел Анатольевич!

– Не стоит, Евгений. Когда я увидел вашу супругу, бежавшую ко мне чуть ли не со слезами на глазах, то понял, что случилось что-то нехорошее. Причём именно с вами. Как оказалось, я был прав, но к счастью, дело оказалось не столь серьёзным, хватило одного звонка моему старому знакомому, а дальше меня уже просто держали в курсе дела. Хотел сам вас навестить сегодня, но вы меня нашли раньше. А теперь расскажите, что с вами происходило за эти сутки.

Мы сели на скамейку, и на рассказ у меня ушло не более десяти минут, так как я старался обходиться без лишних, ничего не дающих подробностей.

– Вы правильно себя вели, молодцом, – подытожил Судоплатов. – И из-за вас теперь у некоторых местных начальников головы послетают с плеч. Туда им и дорога, а то возомнили себя царьками… Кстати, может, вам охрану выделить?

– Не стоит, Павел Анатольевич. Не думаю, что в ближайшее время ситуация может повториться, а так вроде бы на меня киллеров нанимать не за что, врагов у меня нет.

– Ну, это вам так просто кажется, – усмехнулся он. – Даже у Христа были враги, правда. он им прощал. И напрасно, их нужно нейтрализовать при первой же возможности.

Глаза его, включая слепой, сузились, и он посмотрел куда-то вдаль, и не просто вдаль, как мне показалось, а вообще сквозь время и пространство. Может, перед его мысленным взором стоял Коновалец[41]41
  Коновалец Евгений Михайлович – деятель украинского националистического движения 1920–1938 годов, соучредитель и руководитель Организации украинских националистов.


[Закрыть], которому он вручил коробку с бомбой вместо конфет, или Лев Троцкий, операцию по уничтожению которого он разрабатывал лично. Кто знает…

Из этого состояния Судоплатов вышел неожиданно, лицо его разгладилось, словно бы и не было этой паузы, и он повернулся ко мне:

– Полина наверняка будет интересоваться подробностями этой истории. Скажите то, что я вам сказал. Мол, Павел Анатольевич позвонил старому другу, имеющему отношение к силовым структурам, тот и распутал этот клубок. Моя же роль во всём этом чисто формальная, в виде передаточного звена, если можно так выразиться.

– Скажете тоже, формальная… Побольше бы таких звеньев – и жизнь в стране стала бы на порядок лучше.

– А жизнь будет лучше, поверьте, Женя. Уж мы с вами постараемся.