Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 76 страниц)

Надеюсь, растерянность не мелькнула в моих глазах, а то вон как Билл пристально на меня посмотрел. В следующее мгновение он двинулся прочь, и мне пришлось идти следом за ним. Пока шли, меня то и дело тянуло оглянуться, узнать, следуют ли за нами на отдалении оперативники. Но делать этого было нельзя, иначе Билл сразу мог что-нибудь заподозрить.

– Три сотни гринов у тебя, значит, при себе? – с утверждающей интонацией спросил он на ходу, не поворачивая головы.

– Само собой, – подтвердил я с лёгкой обидой в голосе, мол, чего бы я тогда сюда приперся.

– По три рубля за доллар? – уточнил Билл.

– Как мне Кузя сказал. Меня такой расклад устраивает.

– Меня в общем-то тоже, – хмыкнул валютчик.

Мы зашли прошли буквально двести метров и свернули в арку двора. Осмотревшись по сторонам, Билл сквозь зубы процедил:

– Так, давай тут быстренько наши вопросы порешаем и разойдёмся, как в море корабли. Гони грины. Пока я их смотрю – ты считаешь рубли.

С мыслью, успеют ли чекисты взять нас с поличным, я достал завёрнутые в газету «Советский спорт» доллары, протянул Биллу, а тот передал мне куда более пухлый конверт, так же завёрнутый в газетный лист, кажется, от «Уральского рабочего». Да уж, в это время особого выбора с тарой не имелось.

Худяков развернул полученный от меня пакет, достал одну из купюр, поелозил по ней зачем-то подушечками большого и указательного пальцев, затем посмотрел на свет… Не доверяет, хмыкнул я про себя. Хотя на его месте я бы тоже устроил проверку валюте. Ладно, и я сделаю вид, будто проверяю. Начал было разворачивать пакет, но развернуть так и не успел – мгновение спустя со стороны улицы с жутким скрипом затормозила жёлтая «Волга» с проблесковым маячком на крыше, синей полосой на боку и надписью «милиция». А со стороны двора раздался дробный ступ подошв об асфальт, и несколько секунд спустя путь к отходу перекрыли четверо крепких мужчин в штатском.

– Милиция! Лицом к стене! Руки на стену, ноги на ширину плеч! Быстро! – скомандовал один из мужчин голосом, не терпящим возражений.

Что за херня?! При чём здесь милиция? Да, люди в штатском, но это не те, кто должен был нас брать. Однако, пока я раздумывал, побледневший и тихо матерящийся сквозь зубы Билл уже стоял лицом к стене, а доллары валялись в беспорядке у его ног. Ну и что мне оставалось делать? Устраивать мордобой, чтобы всё выглядело как можно более правдоподобно? Да ну на хер, не хватало ещё для того же правдоподобия пулю схлопотать. В общем, выполнил приказ, сунув в карман пачку с «деревянными», которую тут же один из мужчин извлёк и передал товарищу. Ещё один собирал с асфальта доллары, беря кончиками пальцев за уголки купюр и аккуратно складывая их в целлофановый пакет.

– Медленно поворачиваемся! Руки! – прозвучала новая команда.

Я повиновался, и мгновение спустя на моих запястьях защелкнулись наручники. Я покосился на Билла. Его лицо выражало смертную тоску, словно он был уже не жилец. И я его понимал, а оттого на душе было противно вдвойне.

Глава 15

Меня без лишних предисловий засунули в «Волгу» на заднее сиденье, а по бокам устроились два оперативника. Машина так рванула с места, что меня аж вдавило в спинку сиденья, впрочем, как и моих соседей справа и слева. Куда делся Билл, я не видел. По идее должна быть ещё одна машина, не пешком же его поведут в отделение или куда там мы направляемся.

Мы ехали через центр города, я смотрел прямо перед собой, в видимую мне середину лобового стекла. В голове пульсировала мысль: «Где Хомяков и его люди? Почему захват производила милиция? Так было подстроено или это наслоение случайностей?»

Наконец мы свернули в небольшой проулок и остановились перед зелеными воротами. «СИЗО № 1 города Свердловска», – успел прочитать я, прежде чем после сигнала водителя створки ворот медленно распахнулись, и машина въехала внутрь. Нормально, с какого перепугу сразу в СИЗО? Я-то был уверен, что первым делом в местное отделение приедем. Ой, не нравится мне это, ой не нравится…

Понятно, что через час-другой разберутся и Хомяков меня вытащит. Но пока информация дойдет до начальства, пока примут решение, пока согласуют свои действия с руководством смежников из МВД… Надеюсь, за час-другой мне ливер не отобьют.

Меня ввели в помещение, в котором за огороженной решёткой конторой сидел старшина. Сняли наручники.

– Все вещи из карманов выкладывайте на стол, – последовала команда.

А что там вещей… Ключи от дома, студенческий билет, кошелёк с мелочью и носовой платок. Ремень и шнурки с кроссовок также изъяли. Старшина на отдельном листе переписал мои данные из студенческого билета и составил что-то типа описи изъятых у меня вещей.

– Распишитесь вот здесь.

Палец с криво остриженным ногтем ткнулся в низ листа. Потом по длинному коридору в сопровождении какого-то вертухая я был доставлен довели до двери кабинет без номера. Открыв дверь меня чуть ли не пинком направили внутрь помещения. Кроме стола, за котором сидел мужик лет около сорока в милицейской форме с погонами майора и стула напротив стола, никакой другой мебели не имелось.

– Садись.

Майор кивнул на стул, не сводя при этом с меня ничего не выражающего взгляда. Я сел, попробовал придвинуться чуть ближе к столу, но оказалось, что мебель привинчена к полу.

– Значит, Покровский Евгений Платонович, студент политехникума, – как бы констатировал данный факт майор. – Тебя не удивляет твоё присутствие в данном месте и в этом кабинете?

Я пожал плечами, стараясь сохранять хотя бы видимость хладнокровия.

– Ну, тем не менее… Посмотри вокруг себя, – настаивал майор.

Вздохнув, я обвел взглядом кабинет.

– Никаких насекомых вокруг себя не замечаешь?

Насекомых? Это он о чём вообще? Если о клопах или вшах, то вроде пока не ощущаю. Я снова пожал плечами и отрицательно мотнул головой.

– А ты знаешь, Евгений Платонович, что вокруг тебя бабочка летает? Не догадываешься, какая? Ну так я тебе объясню. Бабочкой в узких кругах, в которые тебе в самом скором времени придётся влиться, называют статью 88 УК РСФСР за операции с иностранной валютой. И предусматривает эта статья, Женя, от трёх лет и, внимание, до высшей меры.

Я снова пожал плечами. Мое поведение, наверное, стало понемногу выводить из себя майора.

– В молчанку решил поиграть? Ну-ну… Тогда я объясню тебе твое положение более доходчиво. Взяли тебя на валюте. О вашей встрече получили информацию от нашего источника. Твой подельник Худяков, он же Билл, сидит в соседнем кабинете и строчит признательные показания. Активно, замечу, строчит. И теперь только от тебя будет зависеть твоя судьба. У тебя на выбор два выхода. Первый – чистосердечное признание и мы закрываем глаза на твой «грешок», даже нигде не упоминаем о твоем задержании. Ну будешь нам иногда кое-какую информацию подбрасывать… А второй – вплоть до высшей меры. Ну, каким будет твой ответ?

– А с какой такой стати меня привезли сюда, даже не предъявив постановление об аресте? – спросил я.

– Постановление, – протянул майор, поджав губы. – Будет тебе и постановление… Потом.

– И вообще без адвоката я, гражданин майор, ни буду отвечать ни на один вопрос.

Хотел добавить фразу Мальчиша Кибальчиша: «А больше, буржуины, я вам ничего не скажу!», но решил, что в данном случае это будет уже перебор. Милиция в это время самая что ни на есть рабоче-крестьянская, с прослойкой интеллигенции. Это в моё время они уже полиция и еще те «буржуины».

– О как ты заговорил, – прищурился собеседник, и его прищур не сулил мне ничего хорошего. – Ну хорошо, дело твоё… Посидишь тут и, уверен, спустя совсем непродолжительное время примешь правильное решение.

Майор нажал кнопку на столе. Открылась дверь и вошёл вертухай, который сопровождал меня в кабинет.

– В «пятёрку» его, – приказал майор.

Судя по слегка округлившимся глазам сотрудника, «пятёрка» эта ничего хорошего мне не предвещала. По пути к нам присоединился ещё один надзиратель. Пока шли по закоулкам СИЗО, то спускаясь, то поднимаясь по металлическим лестницам с этажа на этаж, я думал, что делать дальше… Время! Нужно время! Продержаться до тех пор, пока Хомяков меня отсюда не вытащит. А продержаться будет сложно. Судя по всему, «пятёрка» – это веселенькое место, куда посылают несговорчивых. Лишь бы не малолетки. Это точно будет жопа!

Дошли до двери с цифрой «5», второй надзиратель, погремев ключами и посмотрев в глазок камеры, открыл дверь и сделал приглашающий жест головой. Мол, милости просим!

Вошёл… М-да, думал, вонять будет так, что глаза заслезятся, а на самом деле терпимо. Шесть двухъярусных нар в два ряда, справа от двери параша, на дальней стене – зарешечённое окно, сквозь грязное, мутное стекло едва пробивается дневной свет. Забранная в решетчатый намордник и утопленная в потолке лампочка не горит, видно, по случаю дневного времени суток.

Под окном стол, за которым сидят двое, ещё двое лежат на койках. Не успел сделать и шага, только услышал стук закрываемой двери и скрежет замка, как с койки в мою сторону метнулся какой-то мужик и кинул мне под ноги полотенце. Женя Покровский образца 1971 года, возможно, и нагнулся бы, поднял полотенце и повесил его на спинку шконки, но в камеру вошел Евгений Платонович, прочитавший в 90-е годы тучу книг криминального жанра и насмотревший не меньшее количество соответствующих фильмов. Поэтому я, ничуть не смутившись, вытер ноги о полотенце и продолжил свое движение в камере направляясь к столу.

– Доброго здравия людям! – поприветствовал я всех.

С койки встал ещё один «сиделец», протянул руку.

– Ну, здорова!

Руку я проигнорировал и спросил:

– Кто старший?

– Ну я, – ответил мужик неопределенного возраста в тренировочных штанах и голый по пояс.

Его плечи украшали синие «звезды», на груди красовался большой крест. На безымянном пальце левой руки перстень с тремя лучами, на среднем пальце правой – тоже перстень, только с кретком и трефовой мастью по углам, разделённые косой линией.

– Ну, а ты кем будешь?

– Первоход, – ответил я. – Студент местного политеха.

– О как! – чему-то обрадовался сиделец, кинувший мне под ноги полотенце. – Чё, за двойки загремел?

– Никшни, Вьюн! – одёрнул его старший. – Человек правильно в хату вошел, слова правильные сказал, повёл себя тоже правильно… И не сказать, что первоход, всё по понятиям.

Он задумчиво хмыкнул.

– Ну, тебе видней, Крёстный, – ответил Вьюн, скрутившись худым телом и яростно расчёсывая лопатку.

– Я смотрю за этой «богадельней», – ответил мне тот, кого Вьюн назвал Крёстным. – Зовут Крестом. Это все мои близкие. Садись за стол, поговорим.

Да уж, недаром на его груди крест красуется, всё в масть. Я аккуратно повесил на спинку стула пальто, которое держал в руках, и сел. К столу подошел ещё один мужик – молодой плечистый парень, по виду чуть старше меня. На правом плече была наколка в виде оскалившегося тигра, на левом – фигура рыцаря с щитом и мечом.

– Колись давай, студент, за какие грехи к нам определили? – не унимался Вьюн.

Я всё время помнил, что надо тянуть время. Ну что ж, устроим пока небольшой спектакль.

– А ни за что!

– Да ладно! – усмехнулся парень с тигром. – Мы тут все «не за что».

– За доброту, – ухмыльнулся я, вспомнив отличную репризу Райкина.

– Это как?

– Ну как… Иду я, значит, утром перед институтом возле вокзала…

– Ты чего гонишь! Где политех, а где вокзал!

– И ничего я не гоню! Моцион у меня с утра такой. Двигаться надо больше. А то лекции четыре часа и два семинара тоже по два. Жопа отрастёт от такого сиденья! Так вот иду возле вокзала и гляжу – старушка чемодан огромный волочёт.

– «Угол», что ли? – решил уточнить Вьюн.

– Да нет, обычный чемодан, – сделав вид, что не понял уточнения, ответил я ухмыльнувшемуся Вьюну. – В общем, надрывается бабушка. Я к ней подхожу и говорю, мол, давай чемодан понесу. Взял у неё чемодан и понёс. Тяжёлый, зараза… Дошёл, значит, до перекрёстка и не знаю, куда дальше. Обернулся спросить у старушки, куда там мне дальше, а её и нет. Нормально, думаю, и куда мне дальше с этой хренью переть? Только подумал, как слышу свисток и ко мне милиционер подбегает, а сзади старушка семенит и орёт, мол, держите его, это он мой «угол»… тьфу, блин, чемодан спёр. Короче, чемодан, меня и бабушку в ментовку. Бабушку с чемоданом выпустили, а меня сюда…

Сидельцы грохнули. История пришлась им по вкусу, хоть и понимали, что я её сочинил.

– Ну ты красавец, тебе на эстраде выступать, прям артист, – отсмеялся Крест и тут же посерьезнел. – Кого из известных людей за стенкой знаешь?

– Знаю, и не одного. Вот Фёдора Петровича знаю. Это ректор наш. Юрия Васильевича – этого даже по телевизору показывают. Сан Саныча – это местный краевед, область знает, как свои пять пальцев.

Сказав Сан Саныч, я внимательно посмотрел в глаза Кресту. Тот на долю секунды медленно прикрыл веки и снова открыл глаза. Значит, понял. Ну и отлично! Мне лишняя реклама на фиг не нужна.

– Постой, – встрепенулся Вьюн. – Сан Саныч… Где-то я слышал про Сан Саныча…

– Вьюн, – перебил я его, – хочешь, анекдот расскажу?

– А давай!

– В общем, стоит мужик в порту и смотрит, как на теплоход евреи загружаются, которые в Израиль бегут из СССР. Дай, думаю, посчитаю, сколько их сваливает. Стоит, считает… Сто загрузились, двести, триста, к пяти сотням счёт приближается. Фигня какая-то, думает мужик. Теплоход вроде бы и не такой большой, куда они все поместились? Пойду спрошу, как так получается. Подходит к капитану и говорит: «Я вот стою, считаю пассажиров, и у меня что-то больше пяти сотен выходит. У вас что, корабль без дна, что ли?» Капитан на мужика посмотрел внимательно и отвечает: «Догадался – и молчи!»

И снова камеру сотряс взрыв хохота. Только настырный Вьюн всё никак не успокаивался.

– Не, я точно что-то про Сан Саныча слышал…

Тут уже Крест вмешался:

– Вьюн! Угомонись… Тебе же, идиоту, русским языком сказали: догадался – и молчи!

– А чего сразу идиот-то… – начал было возмущаться Вьюн, но развить тему до конца не успел, так как в замке двери заскрежетал ключ.

– Покровский, с вещами на выход!

– Какие тут вещи, одно пальтишко, – вздохнул я, поднимаясь.

– Ну удачи тебе, Артист! – уже в спину пожелал мне Крест.

Я обернулся и с улыбкой сказал:

– Угадал.

Снова гулкие коридоры, бесконечные переходы и вход в административное, судя по надписи, крыло. Пока шли, в конце коридора из открытой двери доносился громкий шум. Даже не шум, ор стоял такой, что просто ужас! Слово «мать» я услышал раз десять, не меньше.

Вошли… Как говорится – картина маслом. У стены бледный майор, который меня допрашивал, не менее бледные оперативники, которые меня арестовывали, и неизвестный мне красномордый полковник в милицейской форме. А напротив них сам Хлестков в генеральской форме со всеми регалиями и Хомяков с виноватым видом в гражданке. Бросился ко мне, всего ощупал.

– Ты как так, живой?

– Да нормально, – криво улыбаюсь в ответ. – Всё в порядке.

– В порядке! – по инерции возмущается Хлестков, снова оборачиваясь к застывшим в немой сцене ментам. – Какая блядь, я вас спрашиваю, нашего сотрудника в пресс-хату определила? Кто дал команду? Ты, майор?

Тот судорожно сглотнул.

– Вы понимаете, товарищ генерал, такая ситуация…

– Какая такая, блядь, ситуация?! Тебе, майор, погоны жмут или зубы? Погоны я тебе сниму, а зубы он тебе сам выбьет на хер!.. Значит, так… Сегодня – повторяю, сегодня!.. Всем, кто принимал участие в вашей операции, всем сотрудникам СИЗО, кто видел этого парня – быть в управлении через час. Будете писать объяснение и давать подписку о неразглашении государственной тайны. Если хоть одна блядьь где-то только пискнет о сегодняшнем происшествии… Всё, пиздец, лучше вешайтесь!

Он оглядел совсем упавших духом ментов.

– Я не шучу! Пинкертоны, мать вашу… Так же все материалы разработок, оперативных планов, то есть все, абсолютно все бумаги должны быть у меня на столе. И не дай бог где какой клочок заваляется! Полковник, проследите, чтобы моё распоряжение было чётко выполнено. Из Москвы вы, кажется, указания получили?

Тот кивнул и обернулся ко мне:

– Товарищ Покровский! УВД города Свердловска в моём лице приносит вам извинения. Виновные будут наказаны.

– Хорошо.

Я пожал плечами и с невозмутимым видом принялся рассовывать по карманам дожидавшиеся меня на столе ключи от дома, студенческий билет, кошелёк с мелочью и носовой платок. Вдел шнурки в кроссовки, ремень в джинсы. После этого генерал за руку попрощался с полковником, ещё раз гневно зыркнул на майора, и мы втроём вышли из администрации. На свободу, блин, с чистой совестью.

В чёрной «Волге» начальник УКГБ усадил меня сзади, рядом с собой, а Хомяков уселся на переднее пассажирское. Ехали молча, хотя Хлестков не переставая пыхтел, как кипящий самовар, раздувая мясистые, волосатые ноздри. Это я мельком заметил, как бы случайно повернув голову, так как пялиться на малознакомого человека – а мы до этого виделись лишь однажды – считал неприличным.

Наконец машина заехала во внутренний двор УКГБ по Свердловской области. Видно, не хотят меня светить. Ну и правильно, чем меньше народу знает о моих связях с чекистами – тем оно как-то спокойнее.

На служебном входе сидел лейтенант, при нашем появлении вскочивший и замерший по стойке «смирно». Однако Хлестком и Хомяков показали ему удостоверения.

– Этого молодого человека, лейтенант, вы не видели, – строго приказал Алексей Александрович.

– Так точно, товарищ генерал-майор!

Мы поднялись на третий этаж, в кабинет Хлесткова. В приёмной своему адъютанту он про меня ничего говорить не стал, видимо, тот был человек проверенный и умел держать язык за зубами. Только спросил, подать ли чаю, на что был получен утвердительный ответ.

Несколько минут спустя мы сидели за длинным столом, перед каждым стоял стеклянный стакан крепкого чая в подстаканнике. Дзержинский со стены вполне доброжелательно взирал на нашу троицу, даже, я бы сказал, по-отечески. Мне почему-то захотелось ему улыбнуться, но я сдержал неуместное желание. Зато взял с блюдца печенюшку, нагло обмакнул её в розетку со смородиновым вареньем и отправил в рот.

– Ешь, ешь, – подбодрил меня вроде бы успокоившийся хозяин кабинета. – Бутерброды тоже бери, не стесняйся, в СИЗО так не накормят…

А что, и возьму. Тем более с колбасой и сыром, как я люблю. Хлестков с улыбкой глядел, как я жую бутерброд, Хомяков тоже вроде расслабился, а то сидел, как штырь проглотил. – Ну, Евгений, рассказывай, как тебе там в следственном изоляторе жилось? – спросил Алексей Александрович, когда я умял второй бутерброд и решил, что, пожалуй, пока хватит.

– Да нормально, начальник! – решив как-то разрядить обстановку, хмыкнул я. – Повязали волки позорные, ласты скрутили, в «канарейку»[19]19
  «Канарейка» – на блатном жаргоне милицейская машина.


[Закрыть] сунули… Ну а дальше в крытую, там оперсос[20]20
  Оперсос – на блатном жаргоне оперативный сотрудник.


[Закрыть] стал всякую байду гнать и в «пятёрку» определил.

Хлестков качнул головой, сдерживая улыбку.

– Ну и как там, в «пятёрке»?

– Душевные люди!

– Спросили тебя эти «душевные люди», за что к ним сунули?

– А как же, первым делом, начальник.

– Ну и что ты им, интересно, ответил?

– Да все как на духу, начальник! – заявил я, заметив, как напрягся Хомяков. – Мол, иду по майдану[21]21
  Майдан – на блатном жаргоне вокзал, площадь.


[Закрыть], вижу – «угол» бесхозный стоит. Я спрашиваю, чей «угол», граждане? Граждане молчат, как рыба об лед. Ну я взял значит чемодан и понёс в бюро находок. Не донёс – менты приняли.

– Вот видишь, Виктор Степанович, – сказал с улыбкой Хлестков, обращаясь к Хомякову. – Налицо тлетворное влияние криминальной среды. Наш советский гражданин, комсомолец, спортсмен и часа не провел с уголовниками – и на тебе! Как всю жизнь с малолетки по зонам скачет. Ну ответь мне, – обратился в мою сторону Алексей Александрович, – что сидельцы, так и схавали за чистое то, что ты им прогнал? Это я на более уже понятном для тебя языке вопрос задаю.

– Да нет, товарищ генерал-майор, – криво усмехнувшись, ответил я. – Не успели толком пообщаться. Я там был то всего ничего, меньше часа, наверное.

– Ну и хорошо… Сейчас иди в приёмную, посиди там полчасика, а потом мы тебя вызовем.

Я встал, демонстративно сцепил руки за спиной и напевая вполголоса «Веня-Чих, фармазон, подогнал фуфеля, скрасить вечер за стирами в очко…»[22]22
  Из песни Михаила Круга «Не спалила, любила».


[Закрыть], вышел из кабинета.

* * *

– Ну, артист, – крякнул Хлестков, когда за Покровским закрылась дверь. – А теперь рассказывай, майор, как ты до такой жизни докатился, что твои косяки приходится на уровне Москвы закрывать?

– Алексей Александрович! Ну кто же знал, что этот Кузнецов-Кузя смежникам информацию сольет?!

Начальник УКГБ по Свердловской области покачал головой.

– Ты должен был это знать или если не знать, то предвидеть такой вариант развития событий. У меня такое впечатление, что вся эта операция разрабатывалась не тобой, а летёхой после училища. Знаешь ведь, что при планировании надо учитывать все неожиданности, вплоть до падения метеорита, и что? Почему я не был в курсе дела?

– Так вы были в командировке, а тут как раз очень удобный случай… Человек из-за границы прибыл, может якобы валюту продать. Там дел-то было на полчаса! Взяли бы с поличным, нормально все раскрутили бы…

Хлестков устало вздохнул:

– Не понимаю… У тебя и у всей твоей группы приступ идиотизма приключился? Вы что, совсем думать разучились? Этот пресловутый Билл, он что – фигура союзного уровня, ворочающая миллионами долларов, что тебе пришлось Покровского засвечивать? А ты его почти засветил! Комсомолец, на отличном счету в институте, двукратный чемпион СССР, песни для правительственных концертов пишет…У тебя других людей не нашлось? Вы, бл…ь, не понимаете, что учудили?

Генерал-майор встал изо стола и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Хомяков тоже попытался вскочить.

– Сиди уж! – отмахнулся Хлестков и, оперившись о подоконник, уставился в окно. – Представь себе, едет он в Испанию… Если после твоих подстав он вообще туда поедет. И там в какой-нибудь газетенке появляется статья под заглавием «Агент КГБ на ринге». И напишут, что мы в своих секретных лабораториях выращиваем чемпионов. Там на Западе дай только повод – такую бучу подымут!

Он повернулся к бледному майору.

– Как ты думал выводить Покровского из дела? С МВД договариваться? А они тебе так прям навстречу за твои красивые глаза и пошли! Идиоты, бл…ь! Ты в курсе, что им там на самом верху заинтересовались? На таком «верху», о котором тебе лучше не знать. Представь, видел человека пару раз в газете… Это я про Чайлза. И в другой стране, в незнакомым городе, четко выделил его из толпы, рассмотрел окружение и сделал выводы. И, заметь, что никто его об этом не просил. Сам, походя так… Ты бы так смог? Я уж точно нет. И ты его к Биллу этому подводишь.

Хлестков вновь вернулся за стол.

– Значит, так… Рабочая версия, согласованная с МВД, будет следующая. Покровский шел по улице и увидел, как в подворотне к человеку пристают люди, похожие на хулиганов. Вмешался. Подъехала милиция и всех скрутила. Быстро со всеми разобрались. Покровского выпустили и даже грамотой наградили за помощь в поимке хулиганов. С Биллом и этим Кузей работаем. С Кузнецовым не вижу проблем, а вот с этим пресловутым Биллом…

Хлестков подошёл к столу, опёрся крепкими крестьянскими ладонями на столешницу, нависнув над, казалось, ставшим меньше Хомяковым.

– Вплоть до «при попытке к бегству». Ясно?

– Так точно, товарищ генерал-майор!

Он всё-таки вскочил и вытянулся во фрунт, преданно пожирая взглядом начальство, которое вроде бы его пощадило.

– Ты сейчас идешь к себе в кабинет и очень подробно пишешь на моё имя докладную записку, в которой в обязательном порядке перечисляешь всех, кто принимал участие в этом бардаке. Всех! А также пишешь, почему сорвалась операция. Тоже подробно. Мне ещё с Москвой придётся как-то объясняться. Уяснил?

– Так точно!

– Всё, пока свободен. Пригласи Покровского.

Хлестков пошел к двери. Но на пороге его остановил оклик генерала.

– Вернись!.. Садись и давай снова рассказывай.

– А что рассказывать? Я вроде всё как есть доложил, товарищ генерал, – пожал плечами Хомяков, усаживаясь на стул.

– Давай-ка без чинов, Виктор Степанович. Мы с тобой сколько вместе уже работаем? Лет восемь?

– Девять уже скоро будет…

– Ну вот! Как ты работаешь – я знаю. И всю эту «пургу», что ты мне тут прогнал, оставь для проверяющих. Что у тебя с Покровским? Вы же до последнего времени достаточно тесно общались, ты даже в дом его вхож. Вот на новоселье был, домашней снедью его пичкаешь… И тут на тебе! Давай, как говорится, колись.

Хлестков на секунду задумался.

– Не наш он человек, Алексей Александрович.

– Шпион, что ли?

– Нет, не шпион, но не наш. Вы же меня неплохо знаете. Скажите, моя «чуйка» меня хоть раз подводила?

Генерал-майор прищурился.

– До последнего времени вроде бы нет.

– Вот именно! И я чувствую, что не всё так просто с этим Покровским. Тут как куски из мозаики. Песни его, к примеру…

– А что с ними не так? Хорошие песни, по телевизору их поют.

– А я и не говорю, что плохие. Но вот как они написаны… Я тут кое с кем посоветовался, так мне в один голос говорят, что не может один и тот же человек такие разный вещи сочинять. Все равно какой-то стиль, почерк что ли остается. Это про песни. Тут много маленьких непонятностей.

– Ну-ну, – подбодрил Хлестков.

– Вот его последняя поездка, в Штаты… Пообщался я с людьми, которые его группу курировали. Нет, так-то всё прилично, как и должно быть… Но! Покровский вел себя так… В общем, не так, как практически большинство людей, которые впервые там оказываются. Да, проявлял интерес к чему-то, но вяло так, без огонька. Впечатление такое у людей сложилось, что всю эту заграничную экзотику он уже не раз видел. И ещё имеются некоторые нюансы в его поведении.

– Это какие?

– Вот как он общается со мной, например, с руководством института… Не сказать, чтобы на равных, но близко. Нет пиетета, что ли, должного. Да и вообще с этим его институтом тоже не всё просто…

– В смысле не всё просто? Насколько я знаю, хвостов у него нет, учится на отлично.

– Вот это как раз и настораживает.

– Настораживает, что учится на отлично?

– Вот именно! Ну вот посудите сами, Алексей Александрович, парень не вылезает практически со сборов, с соревнований, тренировок. То есть не посещает в полном объёме лекций и семинаров. И называть его присутствие в вузе учёбой я бы я не стал. Вот подумайте и ответьте, каким таким макаром ему удаётся сдавать сессии на пятёрки?

– Может, занимается во время сборов или дома? – предположил генерал-майор.

– Во время сборов и соревнований – точно нет, – уверенно заявил Хомяков. – Во-первых, там не до этого, а во-вторых, проверяли. С учебниками и конспектами его никто не видел. Дома? Возможно. Но тогда должен как минимум брать у своих товарищей конспекты лекций. Не брал. Поговорили с его преподавателями, которым он экзамены сдавал. Те в восторге от его способностей. Материал знает действительно отлично.

– Что, так вот прямо пришли и стали у профессоров спрашивать?

– Нет, конечно. Изобразили делегацию из «Динамо». Что-то типа комиссии. Посмотреть, как их спортсмены с учебным процессом справляются. Там же не только Покровский из «Динамо» учится.

– Толково, – довольно крякнул Хлестков. – Ну и…?

– Один из преподавателей вообще выразил интересную мысль, что Покровский якобы вообще готовый специалист. Не стали эту тему развивать. Но, согласитесь, тут есть, о чем подумать. Но от себя добавлю, что его доклад для научного кружка, в котором он состоит, его декан протащил во всесоюзный журнал.

– Да-а, вундеркинд просто какой-то получается…

– Не уверен по поводу вундеркинда. Обычный парень. Во всяком случае, до последнего времени был таковым. Тут мне ещё с нашими психологами надо хорошенько подумать. В общем, много чего… С одной стороны, вроде, как и ничего особенного, а с другой… Пока не складывается мозаика.

Хозяин кабинета задумался, и как недавно Хомяков побарабанил пальцами по поверхности стола.

– Да уж… Хм… Ну, Виктор Степанович, не знаю. В чуйку твою верю. И без внимания всё, что ты мне рассказал, не оставлю. Подставил по МВД тоже не случайно?

– Да, хотел посмотреть, как он в такой ситуации себя поведёт. Будем анализировать.

– Меня-то мог хотя бы в известность поставить? Или не доверяешь? – усмехнулся начальник.

– Пока всю мозаику не сложил – не стал бы вас беспокоить. Разрешите мне дальше в этом ключе Покровского разрабатывать.

– Ладно, валяй, – махнул рукой Хлестков. – Признаюсь, думал тебя уже заменить на кого-то другого для его курирования, но теперь не буду этого делать. Иди пиши объяснительную, выговор все равно схлопочешь. Тут никуда не денешься. Не переживай¸ через полгода снимем. А теперь пригласи ко мне парня.

* * *

Я вошёл в кабинет.

– Садись, – Хлестков кивнул на тот же стул, на котором я сидел минут десять назад. – Во-первых, прими мои искренние извинения за действия наших сотрудников. Не должны они были тебя к этой операции привлекать, соответственно, виновные будут наказаны. Как не знаю, но это точно.

– И куратора мне замените? – нагло улыбаясь, поинтересовался я. – Тогда требую блондинку с пятым номером лифчика!

– Ага! – поддержал шутку Хлестков. – И с отдельной явочной квартирой, где вы служебные встречи проводить будут… Ладно, слушай меня внимательно. Рабочая версия сегодняшнего события такая… Никакого Билла ты не знаешь и никогда о таком не слышал. Просто шёл по городу, захотел отлить… Бывает же такое. Дальше зашёл в подворотню, а там четверо хулиганов к мужчине пристали. Ну ты и вмешался, не мог не вмешаться, как комсомолец и без пяти минут кандидат в члены партии.

Он и это знает! Впрочем, чему тут удивляться, работа у него такая.

– Подъехала милиция и всех загребла. Потом разобрались и отпустили.

– Как-то всё это наживую белыми нитками сшито, Алексей Александрович, – поморщился я.

– Пока так. Во всяком случае, с милицией мы такой вариант согласовали. Потихоньку подчистим. Думаю, что всё нормально будет, – подытожил он с наигранной уверенностью в голосе.

– Надеюсь… Я могу идти?

– Подожди, – притормозил меня хозяин кабинета. – Тут ещё и во-вторых есть. Что ты там за песню напевал, когда из кабинета выходил?

– Да это так, ерунда. Для себя иногда хочется что-нибудь такое этакое дворовое хулиганское сочинить.

– Ну да, для себя… Твоё «для себя» уже во всех тюрьмах и пересылках поют. Не знал? Ну вот знай. И ещё… Ты с этой публикой поосторожней там, – зачем-то понизив голос, сказал он.

– С какой такой публикой? – изобразил я саму невинность.

– Ты мне тут дурочку-то не включай, – нахмурился генерал-майор. – Ты как минимум с двумя ворами в законе уже знаком. И не отрицай! Поэтому и говорю тебе, чтобы был поосторожней с этой публикой. И, поверь, у нас возможностей гораздо больше. Уясни себе это. А теперь свободен.