Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 76 страниц)

– Сотрудничества? Хм… Но мы песен не сочиняем, и уж тем более далеки от бокса.

– Понимаю ваше удивление, но разговор пойдёт о ваших произведениях. Просто это не телефонный разговор. Когда вы с Борисом Натановичем сможете выкроить для меня хотя бы четверть часа?

– Вы хотите приехать в Москву?

– Прилететь, на поезде слишком долго добираться.

– Понятно… Послезавтра Борис приезжает на пару дней, сможете, скажем, в субботу подтянуться?

– Без вопросов. Где встречаемся?

Я примерно знал, где жил старший из Стругацких, где-то на проспекте Вернадского, в одной из новых многоэтажек. Может, к себе пригласит? Но нет, Аркадий Натанович предложил встретится у ресторана Центрального Дома литераторов на Воровского, которая в моём будущем станет Поварской. Впрочем, как и было до 1923 года. Ничего себе, они меня что, в это легендарное место хотят провести? Ну так-то я совсем не против.

– В субботу в шесть вечера, не опаздывайте, – повторил Стругацкий, прежде чем в трубке зашвучали гудки отбоя.

Я не опоздал. Правда, до этого успел завезти магнитную плёнку с записью «Влюблённой женщины» в сопровождении ВИА «Свердловчанка» моему большому другу Силантьеву, а заодно партитуру. Надо же мне было проталкивать жену на большую эстраду, народ ведь так и слал на телевидение письма чуть ли не мешками, требуя показать красотку из Свердловска, желательно с новой композицией. Мы с Полиной решили поклонников не разочаровывать, и намекнуть Юрию Васильевичу, что с этой песней моя жена хорошо смотрелась бы в записи «Голубого Огонька». Тот обещал послушать и вынести вердикт, а заодно поспособствовать появлению моей жены в «огоньке», если песня действительно так хороша, как я её расписал.

А за полчаса до назначенного времени на пронизывающем ветре, нахохлившись в своей куртке, как воробей, я занял место у входа в ресторан ЦДЛ. Знал бы, что в Москве погода не лучше свердловской, прилетел бы в пальто.

Братья появились без пяти шесть. Оба в пальто и шляпах, оба в очках, только Борис поупитаннее и с усами – их фотографии я помнил по прошлой жизни. Сделал несколько шагов им навстречу.

– Здравствуйте! Я Евгений Покровский.

– Очень приятно! Аркадий.

– Борис.

Мы обменялись рукопожатиями. Я старался сильно не сдавливать кисти знаменитых писателей, мало ли, поломаю пальцы, и не смогут они свои книги писать. Вернее, набивать буквы на пишущих машинках. Что такое даже небольшая трещина в каком-то несчастном мизинце – я уже прекрасно знаю на собственном примере. Сейчас палец был в норме, но я по првычке старался его лишний раз не напрягать. А если серьёзно, ни к чему демонстрировать силу на заранее слабых, это выглядит как конкретное быдлячество.

– Видал, Боря, вот он какой, современный Максим Каммерер[31]31
  Максим Каммерер – персонаж цикла романов, посвящённых миру Полудня братьев Стругацких.


[Закрыть], – улыбнулся Аркадий Натанович. – Ну что, пойдём отужинаем? А заодно и обговорим наши дела.

Последнее уже обращалось ко мне.

– А меня пустят? Я же не член…

– Член, не член – с нами пустят, – уверенно заявил старший брат.

Действительно, пустили. Войдя в двухъярусный «Дубовый зал», я даже немного опешил от всего этого несоветского великолепия. Читал, конечно, что здесь весьма круто, но не думал, что настолько. Встречали нас стоявшие у входа старинные напольные часы. Стены были обшиты дубовыми панелями, тут и там тянулись вверх резные колонны. Мебель из осветлённого дуба, старинные китайские вазы. Витая лестница вела, насколько я помнил из почерпнутой когда-то в интернете информации, вела в Каминный зал. Через украшенные масонскими символами оконные витражи свет с улицы почти не проникал. Да и время уже было тёмное. А вот с высоченного потолка, лежащего на потемневших от времени, сигарного оттенка балках, свисала огромная люстра. Её свет, перемешиваясь с мерцающими отблесками от хрустальных бомбошек, падал на столы с туго накрахмаленными скатертями и конусами салфеток. Сервировались они тоже не абы чем, а павловской посудой, изящной формы приборами и бокалами. Словом, ощущение пребывания в настоящем «храме еды». Только знай кушай, пей, живи и радуйся.

Стругацких здесь, надо думать, знали и уважали, чуть ли не от каждого столика в нашу сторону следовали кивки и приветствия. Под угловым витражом за длинным столом явно что-то отмечали, наперебой звучали здравица и посетители чокались бокалами с шампанским.

– Товарищи, пройдёмте в «Пёстрый зал», тут всё занято, а там ещё есть пара свободных столиков, – предложил невысокий, плотно сбитый администратор, представившийся Аркадием Николаевичем.

Оправдывая название зала, тут и правда собралась пёстрая публика, выглядевшая менее солидно, но более живо, было больше молодых лиц. Кто-то вслух читал собравшимся стихи, я их слышал впервые, так себе стишки, если честно… Ха, да это же Андрей Кончаловский, предпочитающий имя Андрон. Уже успел снять что-то классическое, а впереди принесший ему первую серьёзную известность фильм «Романс о влюблённых». Потом будет «Сибириада», и дальше голливудский период, из которого и вспомнить-то нечего, разве что крепкие, но ничем не выдающиеся боевики «Поезд-беглец» и «Танго и Кэш». Его собутыльником был Андрей Тарковский. Ну да, собутыльником, а как иначе назвать людей, на столике которых стояла ещё не убранная официантом пустая бутылка из-под водки, а из второй Тарковский разливал себе и Кончаловскому. Интересно, они тоже члены Союза писателей, или сюда можно заглядывать и другим, хм, членам? Например, Союза кинематографистов. А скорее всего, для уже знаменитого Тарковского и чуть менее знаменитого Кончаловского двери ресторана ЦДЛ всегда открыты. Впрочем, как и для совсем неизвестных писателей, уже являющихся обладателями членских билетов Союза писателей РСФСР, других республик или вовсе СССР.

Вот ведь ирония судьбы! Судя по всему, Тарковский и Стругацкие ещё не знакомы, однако через несколько лет режиссёр снимет своего «Сталкера» как раз по их повести, насчёт которой я прилетел договариваться. И вообще! Это же сам Тарковский! Ну да, тут ещё и Кончаловский присутствует, но на фоне своего куда более легендарного коллеги Андрон Сергеевич смотрится, не в обиду ему будь сказано, несколько блекло.

При всём при этом я не вполне разделял восторги по поводу работ Тарковского. По мне – режиссёр сильно переоценённый, но на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет.

Нас усадили за свободный столик в тихом, укромном месте, как я люблю. Незамедлительно появился официант с папкой-меню.

– Выбирайте.

Аркадий Натанович подвинул мне меню, но я с улыбкой отрицательно качнул головой:

– Я не большой знаток ресторанных блюд, да и не сильно голоден, если честно, перекусил пару часов назад в чебуречной. Давайте на ваш вкус.

– В чебуречной? – вскинул брови Аркадий Натанович. – Нет, Боря, ты слышал?! Молодой человек, я бы на вашем месте так не рисковал собственным здоровьем. Итак, приступим…

Вскоре на столе стояли заливное из судака, горшочки с ухой, селёдочка под луком с отварным картофелем… Вроде не четверг, категории в СССР принято считать «рыбным днём», а рыбных блюд в избытке. Или это просто такой вкус у братьев?

Появилась и запотевшая, будто с морозца, бутылка «Столичной».

– Ну что, за знакомство?

Аркадий Натанович разлил водку по рюмкам, и мы чокнулись. А хороша водочка, нежно в желудок тёплой змейкой ушла. Заливное оказалось аппетитным не только с виду. А ушица-то… Ум отъешь! Нет, что ни говори, а мне здесь определённо нравилось. И атмосфера какая-то возвышенная, пропитанная духом великих советских литераторов, и еда качественная. Надеюсь, братья не откажутся принять мой скромный взнос, поделив съеденное и выпитое на всех. Денег с собой в Москву я прихватил достаточно, причём часть хранилась в кошельке, а часть рассовал по карманам, на случай, если кошелёк стырят или потеряю.

Мой горшочек опустел первым, писатели ели медленно, смакуя каждую ложку ухи.

– В Москву можно приезжать только ради посещения этого ресторана, – тоже разобравшись с ухой, констатировал Борис Натанович.

– Да и из Свердловска тоже, – поддакнул я и без всякого перехода спросил. – Кстати, пользуясь случаем, могу поинтересоваться, как вам удаётся писать в тандеме, находясь в разных городах?

Писатели переглянулись, губы Аркадия тронула лёгкая улыбка.

– Да вот как-то умудряемся, – пожал он плечами. – Если серьёзно, то в этом нет никакого секрета. Борис находит возможность приезжать в Москву регулярно, реже я к нему езжу. Обычно мы пишем первый черновик со скоростью 5–7 страниц в день. Работаем ежедневно, без выходных, с 10 до 14 и с 17 до 19 часов. В большинстве случаев повесть на восемь авторских листов удаётся полностью закончить за год, а иногда и того быстрее. Ну и телефон – куда ж без него, наговариваем бешеные суммы, но оно того стоит. А вы как песни сочиняете?

– Да как-то оно само собой выходит, – я тоже не удержался от пожатия плечами. – Сидишь иной раз, тренькаешь на гитаре, ан глядь – мелодия интересная вырисовывается. А потом уж начинаешь текст сочинять.

– А вы студент? – спросил Борис Натанович.

– Третий курс уральского политеха, радиотехнический факультет.

– Мы с вами почти коллеги, я работал на счётной станции Пулковской обсерватории инженером-эксплуатационником по счётно-аналитическим машинам. Правда, сейчас на жизнь зарабатываю литературой. А вы кем хотите стать в жизни? Будете работать по полученной специальности?

– Наверное, устроюсь в какую-нибудь шарашку, но в общем-то лет до тридцати хотелось бы боксировать. Это как минимум. Ну и что-нибудь сочинять в свободное время.

– Достойно, – кивнул Аркадий Натанович. – Но вообще лежит душа к радиотехнике?

– Скорее да, чем нет. Если меня муза когда-нибудь покинет, думаю, этой профессией смогу зарабатывать на жизнь.

– Так что за сотрудничество вы хотели нам предложить, молодой человек?

Ага, переходим к делу. Значит, селёдочка подождёт.

– Начнём с того, что у нас в Свердловске – по моей, признаюсь, инициативе – планируется выпуск нового литературного альманаха «Приключения и фантастика». Чисто литературного, и только, как следует из названия, фантастика и приключения. Мы этот вопрос уже обговорили с главредом «Уральского следопыта» Мешавкиным, он обеими руками «за». Но настаивает, чтобы в каждом номере присутствовало новое, раньше нигде не изданное произведение известного автора.

Братья снова переглянулись, но ничего не сказали, как бы предлагая мне продолжать.

– Хотя бы в первых номерах как минимум, своего рода приманка для читателя. Согласитесь, разумное решение.

– Соглашусь, – кивнул Аркадий Натанович.

Борис Натанович, секунду помедлив, тоже кивнул.

– Хотя – это лично моё мнение – даже будучи наполненным произведениями не известных широкому кругу любителей беллетристики авторов альманах будет иметь успех. Слишком уж велик в СССР дефицит такого рода литературы. Но фамилии известных писателей придадут альманаху своего рода вес и солидность.

– И тут я с вами согласен на все сто, – снова покивал старший из Стругацких. – Впрочем, я так понимаю, предполагается, что мы с Борисом должны стать «локомотивом» первого номера издания? Иначе зачем бы вы проделали столь большой путь. Впрочем, я думаю, можно было бы этот вопрос обговорить и по телефону. Я чуть поморщился:

– Всё же предпочитаю такие вещи решать с глазу на глаз.

– Тоже не поспоришь, – вклинился Борис Натанович. – Но вы ведь опять же не могли знать, имеется ли у нас, как вы выразились, новое, нигде неизданное произведение.

Я скромно улыбнулся и, не сдержавшись, отправил в рот ломтик селёдки. Очень уж аппетитно он смотрелся.

– Разведка донесла, что у вас на подходе или вовсе уже закончена новая повесть.

В который уже раз за вечер братья переглянулось. Затем Александр Натанович перевёл взгляд на меня.

– А кто разведчик-то, если не секрет?

Я приложил ладони к груди и, сделав брови домиком, улыбнулся:

– Извините, не могу раскрыть свой источник. Пообещал молчать, как рыба.

– Понятно, – протянул старший Стругацкий. – Интересно, кто же из знавших мог проболтаться… Ну, скажу так, молодой человек, разведка вас не обманула, мы буквально перед ноябрьскими праздниками в Комарове закончили новое произведение, как раз по объёму тянет на повесть. Может быть, вам даже донесли, о чём она?

– Так, в общих чертах, – я неопределённо махнул рукой. – О некоей Зоне, находящейся в выдуманной вами стране. Зона якобы появилась в результате деятельности пришельцев, предметы, найденные в ней, обладают сверхъестественными способностями и стоят огромных денег, но каждая экспедиция за ними превращается в смертельно опасное предприятие. Вот где-то так.

Братья вновь обменялись взглядами, Борис Натанович крякнул и тоже подцепил ломтик селёдки.

– Однако, – жуя его, сказал он, – этот молодой человек весьма неплохо информирован. Я бы дорого заплатил, чтобы узнать источник, из которого он эту информацию черпает.

– Да вот не раскрывает, – хмыкнул Аркадий Натанович и повернулся ко мне. – В общем, вы хотите эту повесть заполучить для первого номер своего альманаха… Борис, ты как на это смотришь?

– Да как-то больше на авантюру смахивает. Мы этот альманах в глаза не видели, даже с Мешавкиным не общались, только с этим молодым человеком, который представился ТЕМ САМЫМ Евгением Покровским.

– Могу показать паспорт.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака, извлекая наружу книжицу в красной обложке.

– Да ладно, верим, – отмахнулся Аркадий Натанович. – Но для начала хотелось бы увидеть макет будущего альманаха. Узнать, какие ещё авторы в нём будут представлены, планируются ли иллюстрации, ну и, наконец, размер гонорара.

– Насчёт авторов пока сказать не могу, Мешавкин заверил, что у него уже запаса одной только качественной фантастики хватит на несколько номеров альманаха. А вот с приключениями всё не так радужно, но уверен, что в СССР достойных авторов, пишущих в этом жанре, тоже хватает. Формат альманаха в идеале должен быть аналогичен «Роман-газете», а вот толщиной, как «Звезда», примерно 240 страниц. Никаких стихов, только проза. Насчёт гонорара Мешавкин сказал, что он будет на уровне столичных журналов. Конкретнее пока сказать не смогу. Для меня главное – получить ваше принципиальнее согласие.

– Андрон, да пойми ты, то, что снимает Гайдай – это для быдла!

Мы втроём синхронно повернулись в сторону столика, за которым что-то бурно обсуждали Тарковский и Кончаловский. Про Гайдая только что высказался Андрей Арсеньевич, одновременно яростно давя в пепельнице окурок.

– Почему сразу для быдла? – пожимал плечами Кончаловский. – Просто для невзыскательного обывателя.

– Да назови как хочешь – суть от того не меняется. Как можно смотреть его ленты?! – продолжал возмущаться явно хорошо поддатый Тарковский. – Полная чушь! И мне страшно и горько от осознания того, что наш народ это смотрит, да ещё и с удовольствием. Что мы за нация? К чему мы пришли?!

– Идём, Андрюша, идём к коммунизму, – высокопарно заявил Кончаловский, опрокидывая в себя рюмку.

– Да какой к чёрту коммунизм?! Социализм и тот построить не можем! Люди живут в бараках…

– Тише, Андрюша, тише! Тут у стен, сам знаешь, имеются уши.

И покосился почему-то в сторону нашей компании. Тарковский тяжело вздохнул и что-то пробормотал, я не расслышал, что именно, да мне это было и неинтересно. Я тут решал собственные дела, куда более важные, чем стукачество на режиссёра «Андрея Рублёва», благо что и без меня тут наверняка хватало тех, кто негласно «постукивал» в Контору Глубокого Бурения.

Со стороны «Дубового зала» послышалось оживление, а ещё полминуты спустя раздались звуки романса.

 
Ой, не будите тумэ ман молодого
Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт
А-а, а-а-а, а-а-а-ай люба
Дай ли чачё да нэй
Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт…
 

– Цыгане заявились, – криво усмехнулся Аркадий Натанович и повернулся ко мне. – Итак, ваше предложение в общих чертах нам понятно. Если вы не против, мы с Борисом возьмём какое-то время на его обдумывание.

– Примерно?

– Ну-у, возможно, в течение недели дадим ответ. Хватит нам, Боря, недели?

– Думаю, да, – кивнул тот. – Только пусть молодой человек тебе номер своего телефона оставит.

Свой свердловский телефон я ручкой написал на салфетке, которую Аркадий Натанович подсунул мне, он салфетку тут же сунул в карман. Мне лень было лезть за блокнотом, да и лист выдирать из него жалко. Я был уверен, что у Стругацких при себе тоже блокноты имеются, писатели всё же, должны на ходу какие-то мысли записывать… Но видно, они руководствовались теми же мыслями, что я.

– Кстати, нам, наверное, уже пора, – сказал Аркадий. – Мы с Борисом ещё кое с кем должны сегодня встретиться.

– Да, засиделись, – поддакнул брат.

Чего уж засиделись, часа не прошло. Словно прочитав мои мысли, Аркадий Натанович пояснил:

– А вы сидите, вам, наверное, спешить некуда.

Он ободряюще мне улыбнулся, затем достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, отсчитал две десятки и положил на стол.

– Тут за всё хватит, что уже заказали, включая чаевые официанту.

– Да не нужно, у меня есть деньги…

– Мы вас пригласили – мы и платим. Вы наш гость. Приятно было познакомиться!

Мы попрощались, я остался в несколько растерянном состоянии. Потом подумал – какого хрена?! И принялся за картошку с селёдкой. Потом заказал кофе и кусок земляничного пирога – ну люблю я сладкое, благо что у меня, как я заметил после переноса сознания, вполне себе ускорился метаболизм.

Фух, теперь можно и в аэропорт. Переночую в зале ожидания, сидя в жёстком кресле, зато не опоздаю на самолёт. Вылет в 6.40, и я не стал бегать по гостиницам только ради укороченной ночёвки. Дело молодое, да и тело тоже. Сколько в той жизни я вот так по вокзалам и аэропортам ночевал, ничего, не умер.

Время было почти девять. Ладно, пойду, больше всё равно ничего заказывать не буду, вроде как наелся. Тем более народ подтягивается, администратор вон уже подходил, интересовался, когда я планирую освобождать столик. На всякий случай положил ещё и свою десятку, после чего решительно направился к выходу.

– Эй, парень!

Я повернулся к Тарковскому.

– Вы мне?

– Да-да, тебе. Подойди-ка!

Краем глаза заметил, что в мою сторону стали поворачиваться головы посетителей. Видно, ждали, что будет дальше. Если Тарковский на потеху публике попробует выкинуть какое-нибудь коленце… Не погляжу, что это уже культовый режиссёр, врежу с левой – мало не покажется. Хотя с левой поостерегусь, боюсь снова повредить палец. Тогда с правой, но не в рожу, ему ещё ей светить в присутственных местах.

– Садись!

Тарковский хлопнул ладонью по сидушке стула, больше смахивающего на кресло, а когда я сел, ткнул пальцем в сторону Кончаловского:

– Ты знаешь, кто он?

Андрон, откинувшись на спинку кресла, смотрел на меня, задрав подбородок, и казалось, с трудом сдерживает самодовольную улыбку.

– Человек, который пока больше известен как сын Сергея Михалкова, но имеющий задатки неплохого режиссёра.

Напыщенная мина как-то резко сползла с потемневшего лица Кончаловского, а Тарковский неожиданно расхохотался, хлопая себя по тощим ляжкам.

– Нет, ты слышал, Андрон? Задатки неплохого режиссёра… Оказывается, ты не так безнадёжен, дружище!

– Спасибо и на этом, – пробормотал Кончаловский.

– А меня знаешь? – спросил Тарковский, всё ещё всхлипывая от смеха.

– Знаю.

– И что можешь обо мне сказать?

Я заглянул в его маленькие, глубоко посаженные и искрящиеся ледяным весельем глазки. Сказать, что ли, что как режиссёр он, возможно, и гений, а как человек – говно… Фактов из биографии Тарковского, которые подтверждают данный постулат, более чем достаточно, в своё время почитал в сети немало воспоминании его современников. Но ладно, не буду нагнетать ситуацию, тем более режиссёр нетрезв, кто знает, какая реакция может последовать.

– Как режиссёр, пожалуй, вы не менее, а скорее даже более талантливы, чем Андрон Сергеевич, хотя многие считают ваши картины слишком сложными и нудными.

– А, слыхал, Андрей? – довольно ухмыльнулся Кончаловский. – Тебя он тоже уел!

Тарковский, однако, не стал темнеть лицом, как недавно Андрон, а отреагировал неожиданно весело.

– Так ведь самое главное, что более талантлив, чем ты, – хмыкнул он. – Слушай, а ты ведь со Стругацкими вроде сидел, верно? Молодой писатель?

– Скорее поэт, хотя таковым себя по большому счёту не считаю, – тоже хмыкнул я.

– Самокритично. А как звать?

– Евгений… Евгений Покровский.

– Покровский, Покровский… Что-то я таких поэтов не припомню. Действительно, из молодых выходит, но уже с коркой члена Союза писателей в кармане. Член?

– Член, но не Союза писателей…

– Погоди-ка, – оживился Кончаловский. – Рассказывал мне Женя Евтушенко про одного Покровского, который из Свердловска, своего тёзку, они в Юрмале пересекались. Говорил, талантливый парень, кое-что из его вещей даже читал. Правда, больше песни сочиняет и ещё, кажется, боксом занимается.

– Так ты и есть тот самый Покровский из Свердловска? – спросил Тарковский.

Я молча пожал плечами и со вздохом состроил мину, мол, раскрыли-таки моё инкогнито.

– Евтушенко толк в стихах знает, – констатировал Тарковский. – Не сильно торопишься? Присядь… Надо выпить за знакомство! Жора!

Мигом нарисовался официант.

– Свежую рюмку, будь добр. И вилку.

Хм, не чистую, а свежую. Оригинален даже в мелочах. Официант молча исчез, а я было хотел заявить, что недосуг мне тут с вами водку распивать, но затем подумал, что когда ещё появится шанс выпить с самим Тарковским? Да и с Кончаловским впридачу. Будет о чём детям и внукам рассказать. Надеюсь, что в этой реальности они у меня тоже будут.

Повернулся официант с рюмкой и вилкой. В рюмку режиссёр тут же плеснул водки и протянул мне. Потом налил себе и Кончаловскому.

– За знакомство!

– За знакомство! – повторил я и опрокинул в себя содержимое рюмки.

Взял с тарелки маринованный огурчик, закусил. Тарковский с Кончаловским тоже выпили, тоже закусили.

– Ты правда боксёр? – спросил Андрей Арсеньевич. – Что-то серьёзное выиграл?

– Да так, по мелочи, два подряд чемпионата СССР и чемпионат Европы этого года.

– Ничего себе мелочь! – воскликнул Андрон. – Чемпионат Европы, это, наверное, серьёзный турнир?

– Серьёзный, но вот когда выиграю Олимпиаду – смогу сказать, что кое-чего в боксе добился. Или хотя бы чемпионат мира. Но он пока не проводится, так что нужно побеждать на Олимпийских играх.

– А когда они?

– В следующем году в Мюнхене.

Млять, насколько же далеки творческие люди от спорта, даже не знают, когда Олимпиада проходит… И тут же невольно вспомнилась история с палестинцами и израильскими спортсменами, которая то ли случится, то ли нет – многое зависит от того, насколько серьёзно комитетчики во главе с Андроповым отнесутся к моим предупреждениям.

– Поедешь?

– Сначала надо отобраться.

– У тебя это получится, – уверенно заявил собеседник. – Я в людях разбираюсь и могу немного предсказывать будущее. Это у меня от деда, известного украинского поэта и журналиста Александра Карловича, которого я, правда, не застал, он умер до моего рождения. Так вот моё чутьё мне подсказывает, что ты поедешь на Олимпиаду. А про медаль не скажу, туман дальше.

Он снова разлили водку на троих. У меня в голове и так уже малость шумело; со Стругацкими до этого пару рюмашек опрокинул, и ещё одну с режиссёрами. Теперь вот снова предлагают… Млять, сколько же в них влезает?

– У меня режим, ещё одну – и хорош, – твёрдо заявил я.

– Понял, – неожиданно легко согласился Тарковский. – Всё на алтарь будущей олимпийской победы. Давай за неё и выпьем!

Выпили. Закусили… Благодаря ускоренному метаболизму в желудке уже появилось свободное место, так что я не ограничился снова огурцом, подцепил из глубокой вазочки вилкой покрытый плёночкой слизи маринованный грибок и отправил в рот. А потом ещё один. Оставалось их там с десяток, ну я и не стал рефлексировать, тем более что вроде бы кроме меня на грибы никто больше не покушался. Отведал и маринованных помидорок… В целом ассортимент напоминал посиделки в деревенской избе, только что сала не хватало, да вместо самогонки была «Столичная».

– А ты что из наших работ видел? – неожиданно сменил тему Тарковский.

Вопрос слегка поставил меня в тупик. Так-то я помнил практически все фильмы Тарковского и многое из того, что снимал в моей прежней реальности Кончаловский, но был риск допустить ошибку в дате, называть ещё не снятый фильм.

– У Андрона Сергеевича видел «Первый учитель», «Историю Аси Клячиной…», «Дворянское гнездо» и «Дядю Ваню». У вас, Андрей Арсеньевич – картины «Иваново детство» и «Андрей Рублёв».

Кажется, по датам не ошибся. Хотелось бы верить, чтобы не попасть впросак. Всё-таки попал.

– Лента выходила в укороченный прокат и сильно порезанная, под названием «Асино счастье», – поморщился, словно от зубной боли, Кончаловский. – Положили, сволочи, на полку.

– Да-да, «Асино счастье», – поддакнул я. – Сам не знаю, откуда это название выскочило – «История Аси Клячиной».

Блин, хорошо ещё, я полное название фильма не назвал, это вызвало бы дополнительные вопросы.

– А помнишь, как на премьере Смоктуновский встал перед тобой на колени? – вдруг спросил Тарковский.

– Такое разве забудешь… Зато Шкловский перенес сердечный приступ, так на него сцена похорон деда подействовала. А моя первая режиссёрская работа – короткометражка «Мальчик и голубь», – добавил Кончаловский с какой-то ностальгией во взгляде. – Снимал ещё во ВГИКе. Между прочим, на Венецианском кинофестивале 62 года в конкурсе детских фильмов картина получила «Бронзового льва». А ты мне бабочку тогда не отдал.

Последнее уже было обращено к Тарковскому. Видя в моих глазах непонимание, счёл нужным пояснить:

– Он ведь тоже на том фестивале своего «Золотого льва» получил за «Иваново детство». Причём улетел первым, и выпросил у меня бабочку для официального приёма. Я эту бабочку стащил у отца. А через три дня вдруг и меня приглашают на фестиваль с той самой детской короткометражкой. В Венеции с Андрюшей и встретились. Но он переночевать меня в свой номер не пустил…

– Потому что видел тебя в компании Вали Мальвиной.

– Во, видал ревнивца?! Так и пришлось потом на пляже ночевать. А потом он сходил на приём в моей – вернее, моего отца – бабочке, и когда мне нужно было идти на приём, эта сволочь бабочку мне не вернула. Назло, из-за Вальки! Пришлось потратить на эту несчастную бабочку 10 долларов.

– Ага, зато водкой расторговался, – поддел друга Тарковский. – Ладно, чего былое бередить… Я вот сейчас снимаю фильм по роману польского писателя-фантаста Станислава Лема, – повернулся он ко мне. – «Солярис», читал, может?

– Читал, – кивнул я. – Это про мыслящий океан и призраки на орбитальной станции.

– Вот-вот, про него, про океан. Хотя смысл моего фильма гораздо глубже… В общем, вырвался в Москву на пару дней, а тут Андрона встретил, решили встречу отметить.

– Хорошие роман, философский, – сказал я и спросил, чтобы поддержать тему. – И кто в главных ролях?

– Банионис и Наташа Бондарчук. Молодая, жутко талантливая актриса.

Ну как же, соблазнил девушку, будучи намного взрослее, да ещё и женатым … Хотя и она была замужем. Читал я об этом романе, так ничем и не закончившемся.

– Думаю, это будет мой лучший фильм, – уверенно заявил режиссёр. – По крайне мере в ближайшем будущем.

– Если цензура его не порежет, как мою, Аську, – добавил Кончаловский. – Я тоже думал, что это будет лучший мой фильм, прорыв в отечественном кинематографе.

Слушал их и думал, какой сегодня насыщенный знаковыми знакомствами день. Сначала братья Стругацкие, теперь вот Тарковский с Кончаловским. В прежней своей, первой жизни я о подобном не мог и мечтать. Жил себе тихо-мирно, никого не трогал, возился с техникой… А к финалу своего существования и вспомнить-то нечего оказалось. Сейчас же за полтора года уже столько всего случилось, что даже не верится, что всё это было со мной. Ан нет, вот сижу в ресторане Центрального дома литераторов, в легендарном месте, за одним столиком с самим Тарковским… Ну и Кончаловским, что-то он у меня в качестве какого-то бонуса вырисовывается постоянно. Согласен, Тарковский – фигура неоднозначная, некоторые его фильмы я больше одного раза смотреть не мог, но если уж в моей истории всё мировое кинематографическое сообщество считало его гением, то мне ничего другого не остаётся, как с этим мнением согласиться. Хотя, будь моя воля, я бы в картинах Андрея Арсеньевича добавил экшна, голливудщины. Недаром же народ уходил с сеансов, не в силах выдержать эту мутотень. Нужно и о простых людях иногда думать.

– Дану-Дана, ай да-ну, да-ну, да-най…

В зал ввалились цыгане – усатый мужик в красной рубахе и расписной гитарой в руках, и парочка молодых цыганок в ярких нарядах. Женщины пели и плясали, взмётывая подолы своих многочисленных юбок, цыган аккомпанировал на гитаре. Тарковский неожиданно вскочил и принялся приплясывать, лупя себя ладонями по ляжкам. Пытался поднять ногу, согнув в колене. И ударить, видимо, по щиколотке, но подвело равновесие, и он едва не свалился – я успел его поддержать под локоть и усадил обратно на стул-кресло.

– Держите, чавелы!

Он вытащил из кармана несколько десятирублёвых купюр, которые моментально исчезли в лифах цыганок.

– А ну-ка, ромалэ, одолжи инструмент на пару минут!

На меня накатило какое-то пьяное веселье. Я выхватил у цыгана гитару. Семиструнная… Ну да ничего страшного, из чистого интереса освоил когда-то и такой инструмент.

– Исполню кое-что свежее, – заявил я присутствующим. – Евгений Покровский умеет не только патриотические песни сочинять.

Двойной проигрыш, и я запел:

 
Я не ною о судьбе,
Лучшее храня в себе
И признанием тебе
Досаждая.
 
 
Привыкая к боли ран,
Я прощу тебе обман,
Ты ж, как в песне у цыган,
Молодая.
Э-э-эх, молодая.
 

Ну да, песня Ефрема Амирамова «Молодая». Этакая ресторанная цыганщина, в самый раз. Пока пел, цыгане начали прихлопывать в такт, а за ним и Тарковский. Кончаловский наблюдал за всем этим со снисходительной ухмылкой.

Закончив исполнение, вернул гитару законному владельцу.

– Ай молодца! – хлопнул меня по плечу Тарковский. – Да ты правда талант!

– Такие песни сочинять много ума не надо, – скромно улыбнулся я.

– Э-э, не скажи…

Но его прервал цыган:

– Дорогой, что за песня? Почему раньше не слышал?

– Да я недавно её сочинил, вот и не слышал, – нагло заявил я.

– Разреши, буду её исполнять! Богом молю!

Казалось, цыган сейчас рухнет на колени. А мне что, жалко? Понятно, с его исполнения я вряд ли дождусь авторских, ну и хрен с ним. А по возвращении в Свердловск загляну к дружку своему Серёге Зинченко, презентую новую вещь, а потом сразу запатентую. Пусть потом во всех ресторанах страны звучит.

Быстро накидал слова в блокноте на паре листов, вырвал и отдал цыгану. Уж музыку он, по его словам, запомнил, похвалился, что слух и память на музыку идеальные. А когда троица исчезла, Кончаловский спросил друга: