Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 76 страниц)

Сам-то я тоже получил нехило, из-за сечки верхнее веко над левым глазом припухло, доставляя некий дискомфорт, да и последствия того тяжёлого нокдауна ещё неизвестно какими будут. Не хочется, как Али, в старости мучиться болезнью Паркинсона или ещё чем-то аналогичным. Но на данный момент главная цель всей моей жизни достигнута…

Ух, я ведь даже ещё толком этого и не осознал. Понятно, олимпийский чемпион и всё такое… А ведь годы спустя будут вспоминать, мол, этот Покровский в финале Олимпиады побил самого Теофило Стивенсона! Хотя что значит «самого»? На данный момент главная звезда тяжёлого веса в любительском боксе – это я, а не Стивенсон. И кто знает, как долго продлится наше противостояние, и неизвестно, кто в нём будет доминировать. Сумеет ли вообще Теофило восстановиться прежде всего морально после такого обидного поражения?

Но это дело будущего, а пока награждение. Первыми приглашаются бронзовые призёры, затем обладатель серебряной медали… Кубинец выглядит несчастным, но находит в себе силы улыбнуться трибунам, которые благодарят его за хороший бокс. Я поднимаюсь на верхнюю ступень пьедестала, жму руки призёрам, приветственно машу зрителям, нагибаюсь, подставляя шею под цепочку, на этой Олимпиаде заменившую традиционную ленточку. Цепочку из латуни, покрытая позолотой, оттягивает увесистая круглая медаль с желтоватым отливом. Красивая, кстати. На лицевой стороне медали изображена Богиня Победы, держащая в левой руке пальмовую ветвь и в правой – лавровый венок победителя. Правда, оборотная сторона оставляет вопросы. Кто эти двое обнажённых мужчин, обнимающих друг друга за плечи? Да ещё и с ярко выраженными гениталиями… Но я-то уже знаю ответ на вопрос, это божественные герои Древней Греции Кастор и Поллукс. Лучше бы их вообще не было, в смысле в виде изображения на медали, а не самих героев, а то слишком уж схематичное изображение по сравнению с лицевой стороной. Всё равно как в обставленные изящной мебелью покои какого-нибудь богатого дворянина века этак, скажем, восемнадцатого, затащить диван от IKEA.

И тут я невольно вспомнил свой разговор с Ли перед финалом, когда ляпнул про Кубок Вэла Баркера. Потому что именно мне его сейчас и вручили – тяжёлую чашу на толстой ножке с фигуркой поднявшего вверх правую руку боксёра у её основания. А в том варианте истории Кубок получил как раз Стивенсон. И если бы не фортель судьбы, закинувший моё сознание в моё же юное тело… Но вряд ли высшие силы учудили этот фокус ради того, чтобы я выиграл Олимпиаду, хотя и, чего уж скрывать, одарили нечеловеческой выносливостью и способностью быстро восстанавливаться. Думаю, цели – если они всё же были, если это не глюк мироздания – всё же куда более масштабные. Например, спасти от развала СССР. Почему бы и нет? Закинь меня в какой-нибудь 1888 год, я бы, может, всё сделал, чтобы избежать революции и миллионов её жертв. Или там тоже всё было предопределено самой историей?

От этих мыслей меня отвлекает зазвучавший гимн Советского Союза. Под своды «Бокс-Халле» медленно поднимается красное полотнище с золотистыми, перекрещенными серпом и молотом в углу полотнища, и звёздочкой над ними. На моих глазах невольно выступают слёзы, к горлу подкатывает ком. Это беспристрастно фиксируют теле и фотокамеры, но мне плевать, имею право на проявление таких вот эмоций, заслужил.

– На что премиальные потратишь? – спрашивает меня уже в автобусе усевшийся рядом довольный Лемешев.

– Да не знаю пока, – пожимаю я плечами.

– А я, наверное, добавлю и машину возьму, – мечтательно говорит Слава.

Ну да, добавлять придётся, если он хочет взять «Жигули» или тем паче «Волгу», так как согласно Постановлению Секретариата ЦК КПСС «О материальном поощрении спортсменов и тренеров за высокие спортивные достижения на Олимпийских играх» от 30 мая 1972 года Комитету по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР разрешено выплачивать спортсменам, завоевавшим первые места на Олимпийских играх, и подготовившим их тренерам денежные премии в размере до 3000 рублей каждому. Там было что-то про то, что из них можно до 250 рублей выплачивать в иностранной валюте, с выдачей их непосредственно за границей, но нам, кажется, этот вариант не светит.

Кстати, МОК не приветствовал денежные поощрения спортсменам-любителям, так что это Постановление, о котором нашему старшему тренеру по секрету сказал прилетевший с нами представитель Госкомспорта, а Степанов уже, в свою очередь, по секрету поделился с нами, не афишировалось. Да и выплаты с удержаниями налогов будут проходить без привлечения прессы и вообще лишнего внимания.

Едва вернувшись в деревню, звоню домой. Полина после моих новостей не скрывает своей радости.

– Ой, Женька, какой ты молодец! А я и не сомневалась, что ты победишь какого-то там кубинца. Хотя кубинцы хорошие, весёлые, такие, знаешь, жизнерадостные. Я после той поездки их прям полюбила.

По итогу сборная СССР по боксу на этом турнире взяла три «золота» против двух у кубинцев. Правда, по общему количеству медалей мы им же уступили, так что первое общекомандное место осталось за боксёрами с Острова Свободы. Такой вот в это время подсчёт.

А пока смотрим с ребятами по телеку церемонию закрытия. Знаменосцем нашей сборной был легкоатлет Валерий Борзов, выигравший на этих Играх спринтерские дистанции 100 и 200 метров. Наверное, и в той, прошлой реальности всё так же им было, разве что в этот раз обошлось без минуты молчания в память о жертвах несостоявшегося теракта.

Утром автобус доставил нас в аэропорт, где ребята в магазинчиках «duty-free» потратили оставшуюся валюту, закупив недорогую туалетную воду, сигареты, жвачку и прочую ерунду. Да, многие боксёры сборной покуривали, хоть и отмазывались перед тренерами сборной, что это они берут не себе, а отцам, братьям, дядькам, друзьям… В это время курили многие спортсмены – и не только курили – но при этом умудрялись показывать феноменальные результаты. Наверное, пока спорт по-настоящему любительский, когда на Олимпийских Играх могут выступать почтальоны, заводчане, бухгалтера, военные и милиционеры. А пройдёт лет десять-двадцать, и если ты захочешь показывать хорошие результаты, то тебе придётся пахать на тренировках и сборах с утра до вечера. Ни на какие другие дела у тебя просто не будет оставаться времени. Вот когда закончишь со спортом – тогда может работать по полученной в институте или техникуме специальности. Ну или ещё чем-то заниматься. А может стать тренером, коль есть педагогическая жилка. Никаких заводов и бухгалтерий. Пусть даже спорт будет по-прежнему называться любительским, но ты за свои достижения будешь получать зарплату и премии, как профессионал. Хотя у настоящих профи, конечно, в соотношении с «любителями» доходы повыше.

Кстати, никто из наших всё же не захватил в качестве сувениров полотенца с символикой Игр, кружки или брелоки с ключей, так как мы всё сдавали по описи. Хотя, думаю, появись такая возможность – обязательно бы прихватили, так сказать, на память. Даже я, думаю, не удержался бы. Но на память всё же прикупил сувениров в магазинчике на территории Олимпийской деревни. Как я мог домой вернуться без подарков! Полине-то я и так бельё купил, а остальным хоть какую-нибудь мелочь, да нужно было прихватить.

В «Шереметьево» наш самолёт приземлился в 15.25 по московскому времени. Дальше меня, Кузнецова и Лемешева отвезли в Спорткомитет, где мы втроём получили премиальные (как я и ожидал, с вычетом налогов), выслушали хвалебную оду в свой адрес, и услышали заверения, что дома нас встретят как героев. И они даже готовы обзвонить местные спорткомитеты, предупредить о нашем времени прилёта. Ну это касалось только меня и Кузнецова, который жил и тренировался в Астрахани, тогда как Лемешев был москвичом, его уже в аэропорту родня и друзья встречали. Я сказал, что у меня один рейс из «Домодедово» в «Кольцово», с приземлением на свердловской земле в 10 утра. Обещали предупредить.

Дальше мы распрощались с Лемешевым, пообещав друг другу удачи, и мы с Борей поехали в «Домодедово», где он, сразу же купив билет, через полтора часа улетел в свою Астрахань. Мой же рейс в 6.50 утра, так что ночевать придётся в зале ожидания. Ну ничего, не впервой.

На часах было восемь вечера, и я направил свои стопы к переговорному пункту, реши предупредить жену, что завтра прилетаю, и если хочет – может меня встретить в аэропорту. Ну и Настю с Вадиком предупредить, если получится позвонить ей или ему в общежитие, а лучше обоим. Но на этот раз никто не поднял трубку. Где ж она, Полинка, на репетиции, что ли, задержалась? А я хотел, чтобы она меня завтра в аэропорту встретила…

Позвонил ещё и в 10 вечера – но с тем же результатом. Хм, странно… Ладно, с утра пораньше снова позвоню, а пока надо найти местечко свободное в каком-нибудь дальнем углу зала ожидания. Нашёл, устроился. Всё-таки неудобно дремать в кресле зала ожидания. Опять же, за вещами пригляд нужен, я не стал багаж сдавать в камеру хранения. Тот же футляр с гитарой в этот ящик точно не влез бы. Кепку на глаза надвинул, чтобы меня случайно никто не узнал и не стал приставать с просьбой дать автограф или просто выразить восхищение моими песнями или успехами на ринге. А сам из-под козырька незаметно зыркал, не поглядывает ли кто-нибудь в сторону моих вещичек. Так, невыспавшийся, в 6 утра снова пошёл звонить домой. И опять никто не поднял трубку. Может, в Каменск-Уральский к маме в гости махнула? Так-то перебираться рожать ещё рано, а навестить маму… Почему бы и нет?

В «Кольцово» меня встречали не только председатель Облспорткомитета с журналистами (даже местное телевидение подъехало), но и сам мэр, то бишь первый секретарь горкома партии. Причём в окружении пионеров, державших плакат «Слава олимпийским чемпионам!». Был и Хомяков, правда, он почему-то очень уж счастливым не выглядел.

– Садись ко мне, я тебя довезу, – предложил он, когда отзвучали все положенные случаю здравицы. – А вещи давай в багажник, хотя гитару лучше на заднее сиденье пристроить.

Сели, поехали. Я не выдержал:

– Что-то жене два дня дозвониться не могу. Как-то тревожно на душе.

Хомяков прокашлялся, я покосился на него, чекист выглядел хмуро. С чего бы?

– Давай-ка тормознём, а то на ходу такие вещи говорить не с руки.

Он съехал на обочину, оставив двигатель работать на холостом ходу. У меня же внутри всё похолодело. Что за вещи ему не с руки говорить? К чему такие заходы?

– В общем, одна пьяная мразь на мотоцикле сбила её вчера вечером, когда она шла с репетиции, недалеко от вашего дома. Его уже задержали, им оказался 16-летний подросток. Выпили с друзьями «Портвейна», вот и решил полихачить… В общем, Полина сейчас в областной больнице, в травматологии лежит, у неё ушибы и сотрясение мозга. Главное, что её жизни ничего не угрожает, – торопливо добавил Виктор Степанович и как-то кривовато, словно бы извиняюще, улыбнулся.

Я обессиленно, как будто только что снова провёл финальный бой Олимпиады, откинулся на спинку сиденья. Вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Однако в следующее мгновение вспомнил о нашем будущем с Полиной ребёнке, которого она носила под сердцем. Повернулся к Хомякову:

– Виктор Степанович, а ребёнок? Она ведь была беременна.

Он отвёл взгляд, с силой выпустил воздух через ноздри, скрежетнув зубами:

– Понимаешь, там было сильное кровотечение…

Хомяков замолчал, а мне всё стало понятно без слов.

Глава 29

Полина при моём появлении слабо улыбнулась и даже сделала попытку привстать, но я, сделав несколько быстрых шагов, оказался возле её кровати и мягко приобнял жену за плечи.

– Лежи, любимая, врачи говорят, тебе нужен покой.

Я сел на краешек постели, взял её пальцы в свои, они были холодными. Выглядела она не лучшим образом, лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги.

– Как ты?

Она ничего не ответила, опустила веки, из-под левого появилась слезинка, замерла на обострившейся скуле прозрачной капелькой, и сползла вниз, оставив за собой влажную дорожку.

– Ну всё, всё, не плачь, солнце… Всё будет хорошо. Будут ещё у нас дети, и не один.

Я нежно вытер слезинку подушечкой большого пальца. А у самого защипало в носу. Перед тем, как увидеть жену, я имел разговор с завотделением гинекологии Романом Борисовичем. Причём в кабинете главврача, который лично захотел пожать руку олимпийскому чемпиону и известному композитору. Сказал, что хотели Полину в отдельную палату положить, но она предлочла общую. Тут же был организован чай с печеньками и конфетами на троих, хотя мне в глотку ничего не лезло. Сам же Роман Борисович, как показалось, такого пиетета ко мне не испытывал. Он просто заверил, что жизни и здоровью Полины ничего не угрожает, однако… Тут эскулап сделал паузу, снял очки и протёр носовым платком линзы. Водрузил их снова на нос, почему-то строго, будто учитель на расшалившегося школьника, посмотрел на меня.

– Видите ли, молодой человек, у вашей жены был выкидыш, вы об этом, в общем-то, уже знаете. И нам пришлось всё как следует там… хм… почистить. Пока рано говорить что-то определённое, но есть риск, что ваша жена может остаться бесплодной. Впрочем, организм молодой, должен быстро восстановиться, так что будем надеяться на лучшее. А вы о наших подозрениях лучше молчите, ни к чему ей мучить себя мыслями о бесплодии.

– Понятно, – вздохнул я. – А что с… С плодом? Куда его дели?

– Так ведь туда же, куда и все биологические отходы – в печку, – пожал плечами он.

В следующий миг, увидев в моих глазах что-то для себя нехорошее, главврач поспешно добавил:

– Поймите, это общепринятая практика для мертворождённых детей на таком сроке. Если бы он родился доношенным или хотя бы 7-месячным, то мы бы спросили у матери, желает ли она взять на себя похороны или отдаёт тело ребёночка больнице. Таков порядок.

Соглашаясь с шефом, Роман Борисович снова пожал плечами и развёл руки в стороны. Не в силах проглотить застрявший в горле ком, я перевёл взгляд на окно, за которым моросил противный мелкий дождик. Потом, собравшись с силами, сказал, что готов увидеть жену.

– Вы даже можете навещать её, когда вам удобно, а не только в часы посещения, – прежде чем попрощаться, сказал главврач. – Ну разве что до отбоя, ночью больные должны спать.

Он улыбнулся, я тоже, уже через силу.

И вот я сидел у постели Полины, держал её за руку, и не мог ничего сказать из-за вставшего в горле кома. Так, давай-как прекращай тут, сказал я себе. У жены и так настроение ниже плинтуса, ещё ты тут будешь нюни распускать. Тем более на глазах соседок по палате. Она была рассчитана на четверых, но одна постель пустовала, хотя и имела явно обжитой вид, видно, женщина куда-то вышла. А две тётушки бальзаковского возраста вон как уши навострили. Как же, их соседка не кто иная, как сама Полина Круглова, а муж ейный – известный композитор и новоиспечённый олимпийский чемпион Евгений Покровский. Хотя. Думаю, мои спортивные успехи тёток мало волнуют.

– Я тебе тут фруктов разных принёс.

Я выложил на тумбочку авоську с апельсинами, мандаринами и яблоками, купленными с утра на рынке. Вчера, сразу по прилёту, меня к Полине не пустили, мол, не очень она себя чувствует, приходите завтра, может, самочувствие улучшится. Приёмные часы во столько-то и во столько-то. Но лучше на всякий случай позвонить, чтобы зря не ездить, после утреннего обхода, вот по этому телефону. Я так и сделал. Когда услышал, что смогу наконец попасть к Полине, сразу же метнулся на базар, а оттуда в больницу. Пообщался с врачом, получил халат-маломерку, который просто накинул на плечи, и вот теперь сижу на краешке кровати жены, так как табуретов для посетителей всё равно не предусмотрено, смотрю на её бледное лицо и понимаю, как люблю эту женщину. И даже если нам не суждено больше иметь детей, то я никогда её не брошу.

– Ничего не хочу.

Она открыла полные слёз глаза, сжала мои пальцы своими.

– Женя, ну как же так… Я ведь и коляску уже присмотрела. А куда дели ребёночка? Его же надо похоронить.

– С этим уже всё решили, – ответил я, скрежетнув зубами.

Её лицо исказилось гримасой страдания, и она разрыдалась. Я совершенно не представлял, что делать. Умудрённый жизнью старик в теле 23-летнего парня растерялся. Впрочем, это за мной всегда водилось, женские слёзы каждый раз выбивали меня из колеи.

– Молодой человек, лучше вам будет оставить жену в покое.

Непонятно как появившаяся в палате немолодая санитарка строго на меня посмотрела, потом мягко, но решительно взяла под локоток и повела к выходу.

– Мы ей сейчас укольчик сделаем, она поспит, там, глядишь, полегчает, – увещевала она меня, выпроводив в коридор. – А то вас увидела, и снова своего неродившегося ребёночка вспомнила.

– Так я, может, завтра приду?

– Лучше с врачом посоветоваться, с Романом Борисовичем. Завтра позвоните опять после утреннего обхода.

Весь вечер я не находил себе места. Сидел, обхватив голову руками, скрипел зубами, в итоге влепил кулаком по стене, ободрав костяшки и при этом даже не почувствовав боли. Сука! Попадись мне сейчас этот мудак… Хомяков сказал, его домой отпустили после ночи в кутузке, несовершеннолетний как-никак, 16 лет. Отца нет, мать у него работает уборщицей на заводе, сам учится в училище, на учёте не состоит… Мотоцикл взял у товарища прокатиться, вот и прокатился.

Что ему грозит? Максимум зона для малолеток с последующим переводом на «взросляк». А жизнь нашего ребёнка уже не вернуть.

Захотелось напиться до бессознательного состояния, я даже открыл холодильник и взял запотевшую бутылку «Столичной»… Но, подумав, вернул её на место. Слишком легко хочу забыться, так, чего доброго, можно и в запой уйти.

Кстати, тёща-то ведь не знает о происшедшем. Надо звонить… Нашёл телефон её соседей, позвонил, попросил пригласить… Валентина Владимировна действительно была не в курсе произошедшего, и потому я постарался как можно более мягче обрисовать ситуацию. Но без утаек, в общем, поставил в известность. К чести тёщи, та восприняла новость стоически, чувствовался в ней уральский характер. Чуть было не сорвался в общагу, повидать Вадима и остальных сокурсников, потом подумал, что я там буду делать? Водку с ними глушить, заливая тоску? Вадик-то, положим, не большой любитель, но ему что, больше делать нечего, как сидеть и меня утешать? Зачем других-то грузить своими проблемами, пусть даже и хороших друзей…

Но держать его в неведении тоже как-то не по-товарищески, обидится. Настя-то, судя по всему, тоже ещё ничего не знает. Да и в филармонию надо позвонить, может, там тоже не знают о происшествии. Но это уже завтра, а в общежитие можно и сейчас. Надеюсь, Вадим с Настей не ушли в кино или на танцульки. В общем, набрал общежитие, трубку подняла вахтёрша Мария Петровна, а через несколько минут я уже говорил с Вадимом.

– Привет! – первым начал он. – Ну ты красавец, такой финал выдал, мы всем общежитием смотрели… А в институте завтра появишься? Или когда у тебя твой академический заканчивается? Точно, до 14 сентября, как я мог забыть… Полинка тебя, небось, как героя встретила? Она там рядом? Передавай ей привет!

М-да, действительно ничего не знает. Не хотелось портить товарищу настроение, но рано или поздно он бы всё равно узнал правду. Пришлось посвящать не в самые приятные детали.

– Ты только особо-то никому не рассказывай, ладно? – попросил я его в завершение нашего диалога. – Насте, понятно, можно, она тоже знала про беременность, а для остальных просто угодила под мотоцикл, получила ушибы и сотрясение мозга.

– Да что ж я, разве не понимаю, – тяжело вздохнул Вадим на том конце провода. – Да-а, вот ведь… Может, подъехать к тебе?

– Ночь уже почти, куда ты через полгорода потащишься? Завтра может получится Полину навестить, в общем, я тебе позвоню ближе к вечеру.

– А может нам с Настей завтра с тобой сходить?

– Давай я лучше у Полины спрошу, если, конечно, завтра меня к ней пустят, а там уж, конечно, не вопрос.

Из Каменск-Уральского Валентина Владимировна примчалась утром первым же рейсовым автобусом. Сказала, что отпросилась сегодня с работы на весь день, вечерним уедет обратно. Всплакнула всё-таки немного, пожалела неродившегося ребёночка. В общем, в больницу мы отправились уже вдвоём – врач сказал, что Полина сама попросила, чтобы я пришёл, и обещала держать себя в руках.

Сегодня она и впрямь выглядела получше. Обошлось без слёз, Полинка даже слабо улыбалась, наверное, и появление мамы как-то благотворно сказалось на её настроении. По заверениям заведующего отделением, если никаких осложнений не возникнет, то через недельку мою жену уже можно будет выписывать. Ну и на больничный сразу, чтобы дать организму дополнительный отдых.

– Больше меня волнует её моральное состояние, – сказал Роман Борисович, прежде чем пустить нас к Полине. – Постарайтесь общаться больше на посторонние темы, на тему творчества, например, это должно девушку хоть немного отвлечь от переживаний.

Н-да, сейчас с психотерапевтами туго, приходится самим выкручиваться. Ладно, уж как-нибудь.

Распахиваю дверь палаты с лучезарной улыбкой на лице. Сегодня коробочка – то есть палата – полна, все на местах.

– Здравствуйте, товарищи женщины!

– Здравствуйте! И вам не хворать! – слышится в ответ.

– Привет, любимая!

Это уже в адрес жены, которая тоже, хоть и слабо, улыбается. Может, потому ещё, что за окном сегодня вполне ещё яркое сентябрьское солнце, а вчера, напротив, было пасмурно. А может ещё и потому, что сегодня со мной пришла тёща, то бишь её мама, с которой я перед больницей сам провёл инструктаж, наказав демонстрировать побольше оптимизма. На что она отмахнулась, мол, сама не маленькая, знаю.

Я чмокнул Полину в щёку, получив ответный поцелуй, а вот Валентина Владимировна лобызала дочку дольше и эмоциональнее. Что ж, женщинам можно не стесняться своих чувств.

– Доченька, ну ты как? Я уж, как мне Женя вчера позвонил да всё рассказал, с утренним автобусом приехала. Вот, покушать принесли, а то я знаю, как в больницах кормят…

– Да ещё вчерашнее не съела, соседок угощала, и то вон ещё осталось…

– А ничего, сейчас на поправку пойдёшь, аппетит-то и разыграется. И книги вон Женя прихватил, журналы всякие. Голова уже не болит? Ну вот, значит, и не подташнивает, и аппетит должен появиться. Врач говорит, тебе можно вставать потихоньку, ты встаёшь? Вставай, доча, понемногу, но вставай, чем больше будешь двигаться – тем быстрее поправишься.

В общем, диалог (хотя скорее уж монолог) затянулся минут на пять, прежде чем мне удалось перехватить нить разговора. Тут уж я оторвался, рассказывая про свой олимпийский вояж. Не выдержал, упомянул про несостоявшуюся атаку террористов, и как я одного из них вырубил. Подал это так, будто дело выеденного яйца не стоило. Даже немецкую газету принёс со своей фотографией. Про грамоту и подаренную полицейскими гитару тоже упомянул. Соседки по палате тоже прислушивались к моему рассказу с нескрываемым интересом.

– Мой герой, – слабо улыбнулась Полина.

– А завтра, если ты не против, Настя с Вадиком придут. Ну и я снова наведаюсь.

Полинка была не против, и на следующий день мы пришли с Настей и Вадимом. Тёща накануне вечером укатила домой, тем не менее успев напечь дочке и мне заодно пирожков с повидлом, с луком-яйцом, и творожники. Так что на этот раз передачка была ещё более солидной: помимо фруктов, которыми уже объелись все пациентки палаты, мы принесли тёщиной выпечки.

Сегодня Полина выглядела даже получше, чем вчера. И улыбка показалась мне более радостной. Рядом на тумбочке лежал заложенный носовым платком роман Уэллса «Война миров». Полина давно хотела его прочитать, да всё руки не доходили, а сейчас вот появилось свободное время. Эх, лучше бы уж совсем не появилось, чем вот так.

20-го сентября, в среду, Полину выписали. Накануне её осмотрел гинеколог, а после утреннего обхода ей велели собирать вещи. Пригодилась моя мужская сила, нести пришлось в том числе книги, а журналы Полина оставила соседкам по палате и отделению. Впрочем, все эти «Работницы», «Крестьянки», «Юность» и прочая уже и так ходили по рукам. Включая свежий выпуск «ПиФ», который продолжал выходить своим чередом, и тираж которого вырос до 500 тысяч!

К тому времени успел побывать на приёме у Хлесткова. Получил грамоту и премиальные от «Динамо» в размере тысячи рублей. В институте всё прошло по традиционной схеме. Вырезка с моей фотографией из газеты «Уральский рабочий» красовалась на стенгазете. Снимок был сделан в аэропорту, я с улыбкой до ушей позировал с медалью на шее. Не знал ещё, что случилось с Полиной. Декан и ректор лично пожали мне руку, хотели было устроить торжественное собрание по поводу моей победы на Играх, но я упросил этого не делать, учитывая ситуацию с моей попавшей в больнице женой. Заодно меня поздравили с тем, что, согласно решению июньского пленума ЦК ВЛКСМ, песня «И вновь продолжается бой!» официально стала гимном советских комсомольцев. Данное постановление упоминалось в статье, вышедшей на днях в «Комсомолке», и прошедшей мимо моего внимания, хотя печатный рупор советской молодёжи я выписывал. Просто на фоне событий с женой было не до чтения газет.

А накануне выписки Полины позвонил Репьёв, сказал, чтобы я готовился к поездке в Кремль, где дорогой Леонид Ильич планирует встречаться с чемпионами Игр и, соответственно, награждать их знаками отличия. Только какими – неизвестно. Ориентировочно в последних числах сентября.

Вот совсем никакого настроения ехать не было, решил посоветоваться с любимой женщиной, когда мы уже прибыли из больницы домой.

– Езжай, – сказала она. – А то Брежнев, чего доброго, подумает, что ты его не уважаешь. Да и интересно, чем тебя наградят.

– Ага, традиционный вопрос собутыльника: «Ты меня уважаешь?», – хмыкнул я и пояснил. – Там же наверняка что-то типа фуршета будет. Будет ходить Ильич с бокалом шампанского, искать меня, чтобы выпить на брудершафт, а Покровского и нету.

– Прям уж на брудершафт… Это ж с ним целоваться пришлось бы. Он со всеми коммунистическими лидерами целуется в губы, то и дело по телевизору эту эротику показывают.

– Так я не какой-нибудь Фидель Кастро или Густав Гусак. Так что шансов облобызаться с генеральным секретарём у меня немного.

В общем, решение было принято, осталось ждать официального приглашения. Главное, что Полина понемногу приходила в себя, во всяком случае, при мне больше не плакала. Да и на работу рвалась с больничного. Тут я был с ней согласен, работа – она лечит любые душевные травмы. Ну или почти все.

Я себе вон тоже нашёл себе вечерами, когда не было тренировок, занятие – решил заняться гитарой. А то что ж инструмент без дела лежит. Была мысль его презентовать нашей студии, но, поразмыслив, отказался. Мне его подарили – мой и будет. А если захочу писаться – возьму «Gibson» с собой на в студию день-другой.

Пару гитарных кабелей и примочку «Distortion» купил у гитариста из ансамбля Дома офицеров, где всё ещё работал Серёга. У парня, кстати, был «Stratocaster», которым тот невероятно гордился, хоть и была гитара куплена с рук в довольно поюзанном состоянии.

Вообще я был рад, что мне подарили именно «Gibson», а не «Fender». Я не сказать, что большой профи, но от умных людей знал, что на «Gibson» играть проще. И что гитара эта более престижная, с ароматом богатства. «Gibson» хорошо дружит с любым перегрузом, он поёт ленивыми густыми нотами. А на чистом звуке мутноват и расслаблен, выдавая глубокие джазовые вздохи. «Fender», наоборот, рожден для самого кристального, прозрачно острого звука, холодного и ершистого. При этом якобы более грубый, норовит вырваться из рук, весь дрожит на аккордах.

Собирать с нуля «комбик» я посчитал неуместным, когда дома есть отличная акустическая система. Используя паяльник, припой и прочие аксессуары настоящего радиолюбителя, я за один вечер соорудил гитарный кабинет. Звук шёл чистейший, что меня несказанно порадовало. С «дисторшн» тоже всё сложилось, я исполнил тему из «Smells Like Teen Spirit», естественно, вызвавшую со стороны Полины интерес. На вопрос, что за мелодия, я скромно пожал плечами:

– Да это так, просто дурачусь. Хотя, может, и использую где-нибудь и когда-нибудь.

Когда-нибудь… Какой текст можно написать на эту музыку, да ещё и на русском, чтобы он удовлетворял чаяниям современной советской цензуры? Под такую мелодию в голову лезут только какие-то бунтарские тексты, да и сама манера исполнения… На надрыве, с кровоточащими голосовыми связками. Тоже нехарактерна для советской эстрады. Если только петь таким макаром о каких-то язвах капиталистического общества. Ну типа в припеве:

 
Эти негры
Так несчастны!
Судьбы негров
Так ужасны!
Бедолаги
Живут в гетто
Под прицелом
Пистолета…
 

М-да, хрень какая-то. А ведь пройдёт меньше полувека, и белые американцы будут неграм мыть ноги. Тьфу, мерзость! Надеюсь, не в этой истории… А мелодия пусть пока в загашнике полежит, может, со временем и пригодится.

Кстати, перед выпиской Роман Борисович посоветовал Полине взять отпуск за свой счёт и по профсоюзной линии съездить на какой-нибудь лечебный курорт, например, на Кавказские Минеральные воды. Он выпишет рекомендацию, но путёвку, сказал, нам достать будет всё равно не так просто.

Да, такие направления на отдых и поправку здоровья в это время распределяют профсоюзы, и не факт, что профсоюз работников культуры расщедрится на путёвку для моей жены. Достать можно было попробовать через Ельцина. Тем более что после моего возвращения он звонил, поздравлял с успехом, а когда узнал, что жена в больнице, тут же спросил, чем может помочь. Особо редких и дорогих лекарств не требовалось, уход за Полиной в отделении тоже был неплохой, поэтому я просто поблагодарил его за предложение. Но он заверил, что ситуация с моей женой находится под контролем облздрава и обкома. А теперь вот подумал, что можно и попросить не последнего человека в области помочь с путёвкой. Правда, надо было сначала обговорить этот вопрос с самой Полиной.

– Одна не поеду, – решительно заявила она.

– Так у меня ж институт, – начал было оправдываться я.

И вспомнил свою идею о переводе на заочное. И в самом деле, ежедневные посещения учебного заведения, просиживание часами на лекциях, где я слышал то, что и сам прекрасно знал – всё это я считал пустой тратой времени.

– Ладно, если удастся достать путёвку, то буду брать на двоих, – сказал я Полине. – А завтра же иду в институт переводиться на заочное обучение. Ты же перевелась.

Жена предприняла слабую попытку меня переубедить, мол, к чему такие жертвы, но я заявил, что жертвую учёбой во имя любви, вернее, во имя любимой, чтобы больше находиться рядом с ней. И вообще какая это жертва… Диплом-то получу такой же, и вообще не факт, что буду работать по специальности. Я так-то член Союза композиторов, могу вообще балду пинать хоть до конца жизни, выдавая раз в год по песенке. Полина помолчала, обдумывая услышанное, и вздохнула: