Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

Сегодня на море мы были не так долго. В пять вечера вернулись в «штаб-квартиру» и принялись готовиться к отъезду. До Риги ехать буквально пятнадцать минут, около 30 километров, ну и по городу… Интересно, кстати, где находится этот самый Дворец культуры? Ну ничего, спросим, язык – он и до Киева доведёт.

Довёл… На стене Дворца справа от входа располагалась афиша предстоящего мероприятия.

В четверть седьмого я принял от кассирши четыре пригласительных на пятый ряд, места начинались от центрального прохода. Перед началом можно было перекусить в буфете, учитывая, что поужинать мы не успели, бутерброды и охлаждённый лимонад местной фабрики «Veldze». Неплохой, надо сказать, лимонад, вкус оригинальный и углекислоты не пожалели, хотя та же «Кока-Кола», пожалуй, что поядрёнее будет. Но от местной газ-воды нет такого противного послевкусия, и она действительно утоляла жажду, в отличие от газировки будущего. Ту чем больше пьёшь – тем ещё больше хочется пить.

Перед началом творческого вечера на краю сцены поставили ящичек для записок с вопросами от зрителей. Чуть в глубине стоял столик, за которым сидели гости вечера. Первой выступала Ахмадуллина, звонким голос в своей обычной манере с надрывной интонацией прочитавшая с десяток стихотворений собственного сочинения. Пока она декламировала, сидевшие за столиком Евтушенко с Вознесенским то и дело о чём-то негромко переговаривались, наклоняясь друг к другу. Вторым к микрофону вышел Вознесенский. Выступал тоже пафосно, как водится у этой братии, но без такого надрыва, как Ахмадуллина.

Надо полагать, Евтушенко сегодня считался топовым гостем вечера, так как именно ему предоставили честь выступать последним. Хотя, пожалуй, таковым он и являлся. Публика встретила его выход ещё более бурными аплодисментами, нежели появление предыдущих ораторов.

Собственно, из всего услышанного мною сегодня я многое помнил наизусть. Хоть и не фанат поэзии, но столпов отечественной поэзии могу цитировать долго. А в том, что перед нами сегодня выступали эти самые столпы – сомневаться не приходилось. Они уже сегодня звёзды, а годы спустя этот статус будет только крепнуть.

Так что я присутствовал, можно сказать, при историческом событии. И предчувствуя это, прихватил с собой фотокамеру с длиннофокусным объективом. Сидел и, старясь не мешать соседям, снимал для истории. Несколько кадров с Ахмадуллиной, несколько с Вознесенским, больше всего – с Евтушенко. Всё-таки я его считал, как и многие здесь собравшиеся, хедлайнером вечера, если выражаться на эстрадном сленге будущего.

Потом читали записки. Парочку так и не озвучили, отложили в сторону, видно, вопросы там оказались слишком скользкими или вообще провокационными. Может быть, как раз про распавшийся брак Евтушенко и Ахмадуллиной. Остальные были вполне нейтральными, типа: «Евгений Александрович, расскажите, как создавалась поэма „Братская ГЭС“»?

– Если только кратко, иначе на остальные вопросы ответить не успеем, – сказал Евтушенко.

«Кратко» у него затянулось на четверть часа. В общем, лично мне хоть происходящее и понравилось, но всё же подустал, да и в сон начало клонить. Я уже начал клевать носом и даже приступил к просмотру какого-то непонятного сна, когда меня привели в чувство аплодисменты. Ага, вроде как закончилось. Что ж, похлопаем и мы… Вот только почему меня Полина с Вадимом в бок толкают, да и остальные зрители крутят головой в мою сторону.

– Давай, иди! – яростно шепчет мне на ухо жена.

– Куда? – не врубаюсь я.

– Как куда?! На сцену! Тебя же Евтушенко приглашает прочитать свои стихи! Ну помнишь, вчера нам читал…

И точно, Евгений Саныч призывно так машет ручкой, мол, идём, не боись, не обидим. Да уж, подкузьмил Евтушенко. Ну кто его просил?

Однако делать нечего, отдал фотокамеру Вадику, а дальше, извиняясь, пришлось пробираться к проходу, и далее на сцену. Евтушенко пожал мне руку и объявил в микрофон:

– Вот и наш герой, прошу любить и жаловать. Смотрите, какая стать! Недаром чемпион Европы… А ещё, как я сказал, автор замечательных песен и стихов. И сейчас некоторые свои вещи он нам прочитает.

А мне, прикрыв ладонью микрофон, негромко сказал:

– Давай из вчерашнего про клеверное поле и ещё парочку.

Блин, да где ж я ему с ходу ещё парочку-то возьму… Ладно, пока про клеверное поле прочитаю стихотворение самого же Евтушенко, а там что-нибудь придумаем.

 
Зашумит ли клеверное поле,
заскрипят ли сосны на ветру…
 

Вижу, народу понравилось, хоть и латыши в зале преимущественно. Но всё ж один, советский народ. И для прибалтов, и для белорусов, и для украинцев хорошие поэты не имеют национальности. Кавказ и Закавказье, пожалуй, тоже можно сюда отнести, хоть и с небольшой натяжкой. А вот в Средней Азии народ в основной массе, как бы сказать… Хм, вчерашние дехкане, что ли, многие на русском не то что читать-писать, но и говорят с трудом. Хлопководы, одним словом, не в обиду им будь сказано. Они же не виноваты, что выросли в такой полудикой среде и далеко не у всех имеется возможность поступить в институт или университет. Ташкент, Душанбе, Алма-Ата… В столицах, конечно, население на порядок более просвещённое, там вот и можно устраивать выездные творческие вечера, там поэтическое слово воспримут так, как его и надо воспринимать. И никакого тебе национализма, мол, русские припёрлись, оккупанты. Тьфу ты, под корень бы всех этих националистов извести!

Вторым я исполнил стихотворение Ларисы Рубальской «Ах, мадам! Вам идёт быть счастливой».

– Ну что, немного расслабились? И, наверное, уже хотите домой? – спросил я с улыбкой, глядя в зал, и тут же стал серьёзным. – Не буду вас задерживать, но напоследок хочу прочитать ещё одно стихотворение. Называется «Блокада».

Написала… Вернее, напишет его десятилетия спустя поэтесса Надежда Радченко. Когда-то оно тронуло меня до глубины души, и вот не удержался, приписал себе.

 
Чёрное дуло блокадной ночи…
Холодно, холодно, холодно очень…
Вставлена вместо стекла картонка…
Вместо соседнего дома – воронка…
Поздно. А мамы всё нет отчего-то…
Еле живая ушла на работу…
Есть очень хочется… Страшно… Темно…
Умер братишка мой… Утром… Давно…
Вышла вода… Не дойти до реки…
Очень устал… Сил уже никаких…
Ниточка жизни натянута тонко…
А на столе – на отца похоронка…
 

Когда я закончил, на несколько секунд в зале воцарилась звенящая тишина, которую нарушили одинокие хлопки кого-то из зрителей. Потом к нему присоединились и остальные. А минут пять спустя, когда Евтушенко затащил меня за кулисы, тут же сунув в рот сигарету, мне пришлось выслушать от него панегирик, что я непременно должен выпустить сборник своих стихов. Если что, он поможет протолкнуть его без очереди, ну или почти без очереди. Я кивнул, мол, может, когда-нибудь и выпущу, на самом деле совсем этого не желая. Ну не поэт я, а воровать чужие стихи пачками… Мне и за эти-то стыдно, вон уши как горят. Или это просто от пережитого волнения?

Оставшиеся дни отдыха прошли для меня спокойно. Загорали, купались, сходили на премьеру фильма «Офицеры»… Пусть я видел его неоднократно, но мои спутники о нём до этого и не слышали, не то что не видели. После фильма делились впечатлениями, сойдясь во мнении, что и нынешняя молодёжь, если надо будет, готова к подвигу. И вообще СССР – самая сильная держава в мире, пусть только кто к нам сунется – тут же получит по мордасам. А я думал, что пройдёт каких-то двадцать лет, и самая сильная держава превратится в колосса на глиняных ногах. И лишь наивность американцев, решивших, что с главным соперником покончено, позволит нам восстать из пепла. Правда, заплатив за это «лихими 90-ми», унесшими столько жизней и разрушившими столько судеб.

* * *

Кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

– Я ознакомился, Юрий Владимирович, с твоей докладной запиской о предотвращении аварии на спускаемом аппарате «Союз-11». По краю, как говорится, прошли. Твоим людям, кто участвовал в этом мероприятии, объяви от моего лица благодарность и подай документы на награждение. Надо обязательно поощрить.

– Список составлен, – Андропов вынул из папки лист и передал Брежневу.

– Добро, – взял лист в руки генеральный секретарь. – Ты предлагаешь вынести вопрос о недопущении штурмовщины на Президиум ЦК. Тут я с тобой согласен. Надо действительно посовещаться по этому вопросу. Боюсь, что только вот Михаил Андреевич будет серьезно возражать. Трудовой порыв гасить не позволит. Ну да ладно. Суслова беру на себя. У тебя всё?

– Да вроде бы всё, Леонид Ильич. Другие вопросы сами решаем.

– Правильно, что сами. Ну тогда давай готовься к Пленуму. Битва тебе предстоит серьёзная.

Андропов, ничего не ответив, встал из-за стола и направился к дверям. Но на полпути его остановил голос Брежнева.

– Юра!

– Да, Леонид Ильич? – обернулся Андропов.

– А как ты считаешь, где нам Хрущева хоронить? На Новодевичьем или у Кремлёвской стены? Что побледнел-то сразу? Ну-ка садись, выпей вон водички и выкладывай свои соображения.

Глава 20

Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев снял очки и положил на стол лист бумаги с машинописным текстом, который только что внимательно просматривал. Устало – день с самого утра был насыщенным – посмотрел на собеседника.

– То есть получается, на сегодняшний день у нас, Юрий Владимирович, имеются два сообщения от этого «Геомониторинга»?

– Совершенно верно, Леонид Ильич!

– Не думали о том, что вся эта информация может быть стратегической, как у вас говорят, дезой?

– Первым делом так и решили. Но когда всё подтвердилось, поменяли своё мнение. Напротив, эти данные имеют важнейшую стратегическую ценность.

Андропов выдержал пристальный взгляд из-под кустистых бровей, и как ни в чём ни бывало продолжил:

– Вот представьте себе, что авария на спускаемом аппарате «Союз-11» всё же произошла. Наши аналитики просчитали последствия этой катастрофы для СССР. На неопределенное – как минимум на несколько лет – время пришлось бы «заморозить» проект «Союз» для доработки и устранения возможных дефектов. Это бы негативно сказалось бы на развитии отечественной космонавтики, а также на лидерстве Советского Союза в этой отрасли. Не говоря уже о том, что гибель троих наших космонавтов помимо всего прочего ударила бы по престижу нашей страны.

– Согласен. Людей бы потеряли, а это недопустимо. Каждая жизнь, тем более космонавта – на вес золота.

– Полеты в космос – вообще вещь очень рискованная, – согласился председатель КГБ. – Но одно дело, когда происходит трагедия из-за каких-то неучтённых факторов, дело-то новое… А другое – когда все это случается из-за элементарной невнимательности и штурмовщины. Я бы даже сказал, халатности.

– Да, про штурмовщину будем серьезно разговаривать на Пленуме. Ну, а с Лялиным этим что?

– Тут тоже аналитики своё мнение высказали. Сверхсвоевременная информация. Ведь в последнее время – и вы, Леонид Ильич, сами в курсе – что наши отношения с Францией и ФРГ заметно потеплели, так сказать. Особенно с Францией. Те вообще из НАТО собираются выходить. Англичанам эти наши сближения крайне невыгодны, особенно в экономическом плане. Ну и случись в действительности этот «шпионский» скандал, то переговорный процесс с Францией и ФРГ был бы отброшен далеко назад.

– Вот сволочь! – Брежнев в сердцах ударил по полированной поверхности стола ладонью. – Ладно… Какие меры предпринимаются?

– Лялина отзовём в СССР под благовидным предлогом, а на его место будет назначен наш проверенный сотрудник. Станем «дезу» англичанам гнать.

– Толково, лишь бы получилось… Ну, а про Никитку какие мысли? Зачем нам эта информация?

– А чёрт его знает зачем, Леонид Ильич. Константинов предположил…

– Константинов?

– Да. Генерал-лейтенант Константинов курирует все вопросы, связанные с этим «Геомониторингом». Очень толковый сотрудник. Так вот, Константинов предположил, что что наш корреспондент таким вот образом себя проверяет, что ли…

– В смысле проверяет? – приподнял брови Брежнев.

– В том смысле, что у него есть возможность получать информацию из каких-то источников… Мы даже не можем пока даже предположить, из каких, Леонид Ильич. Так вот, он хочет посмотреть, действительно ли вся доступная ему информация актуальна. Но, повторюсь, это только предположение.

– Понятно, – протянул генсек, закуривая очередную сигарету. – Как говорится, дело ясное, что дело тёмное… Ты, Юр, давай всё же договоримся, старайся держать меня в курсе дела. Чтобы у меня информация об этих сообщениях была на столе в первоочередном порядке. Договорились?

– Конечно, Леонид Ильич! У нас и не было желания как-то все это скрывать. Хотелось прежде всего иметь какую-то конкретику по данному вопросу, а потом всё вам уже доложить. Сейчас, когда у нас уже имеется пусть в одностороннем порядке, но канал связи, который постараемся дальше развивать, появляется возможность каким-то образом выйти на самого корреспондента.

– Добро! Работай, Юрий Владимирович. Успехов вам.

Андропов попрощался и вышел из кабинета.

Брежнев посидел немного, глядя через стекло окна в августовское небо, сплющил в пепельнице окурок и тут же закурил очередную «Новость». Потом тяжело поднялся, прошёлся по кабинету и, что-то решив для себя, вызвал секретаря, над фамилией которого – Дебилов – многие потешались, но старались делать это за спиной и так, чтобы объект насмешек этого не замечал.

– Коля, пригласи ко мне пожалуйста Александра Яковлевича.

Через несколько минут начальник охраны генсека Александр Рябенко уже был в кабинете.

– Саш, а скажи мне, пожалуйста, чем сейчас Судоплатов занят? Часом не в курсе?

– Ну почему же, в курсе, Леонид Ильич. На пенсии Павел Анатольевич. Пишет мемуары. Постоянно подает прошения о реабилитации, в которых ему отказывают. Со здоровьем после перенесенного заключения совсем плохо.

– Понятно… Значит, так. Тебе нужно в ближайшее время с ним встретиться. Поговори за жизнь. Смысл разговора в том, что, мол, негоже ветеранам с таким опытом на пенсии прохлаждаться. Предложи ему обследоваться и подлечиться в нашей ЦКБ. Думаю, не откажется. Когда его туда госпитализируют, дай мне знать. Мне доктора тоже все уши прожужжали, что надо обследоваться. Вот там в ЦКБ организуй мне с ним встречу. Но только, Саш, надо будет сделать так, чтобы об этой встрече знали всего три человека – он, я и ты. Понятно?

– Так точно, Леонид Ильич!

* * *

Тем временем Первый заместитель начальника контрразведки КГБ СССР генерал-лейтенант Константинов у себя в кабинете обсуждал с подчинённым детали предстоящей операции.

– Так вот, Серёжа, это Трубниковский переулок. Это мой дом и подъезд. Едешь в местный ЖЭК и договариваешься в приказном порядке о замене труб отсюда и досюда. И чтобы всё качественно сделали!

– Понятно, Константин Михайлович.

– Дальше… Когда начнутся ремонтные работы, нужно, чтобы пара сотрудников находилась в бригаде. Пусть отслеживают тех, кто будет интересоваться тем, что тут происходит. А наружка пусть этих любопытных посопровождает. Мне нужно будет знать, кто это и зачем интересуется. Особенно обратить внимание на прохожих, которые там что-то будут фотографировать. Там памятником нет совсем. Да и место непримечательное.

– Ясно. Только как там наружку-то сажать? Тихая улица, ни магазинов, ни учреждений особо нет. Будет как в том анекдоте…

– Это в каком?

– «Майор Пронин сидел на проводах и делал вид, что читает газету. А в это время, прикидываясь бревном, улицу Горького переползал бандит…»

– Да-да, слышал анекдот, забавный, – улыбнулся Константинов и тут же снова посерьёзнел. – Но вы у меня ребята способные. Найдете как все организовать. Все понятно?

– Так точно, товарищ генерал! Только вот ещё один вопросик появился. Буквально полчаса назад информация прошла.

– Ну-ну, – нетерпеливо поторопил Константинов.

– Вы же, помнится, приказали всех опросить более подробно на вокзале Свердловска?

– Да, помню.

– Так вот, там один наш знакомый засветился, причём практически в то же время, когда пришло сообщение о «посылке».

– О как! И кто же?

– Покровский Евгений.

– Композитор и боксёр который? И чего он там забыл?

– По нашим данным, справлялся о билетах на Москву и о возможных изменениях в расписании движения поездов.

– Ну так и что? Может, простое совпадение?

– Может быть, товарищ генерал, – пожал плечами посетитель.

– Хорошо, будем иметь в виду. А пока давай действуй на обговорённому нами плану.

Глава 21

Третий курс, почти экватор. Честно говоря, немного соскучился по одногруппниками, да и вообще по учёбе. Вот уж не ожидал от себя. Правда, буквально через два-три дня эмоции поутихли, всё вошло в рабочий ритм. Даже небольшая выволочка от Хомякова не сильно меня расстроила. Да-да, за то самое стихотворение, прочитанное в «Юрас Перле». Мол, впредь веди себя осторожнее, поэт ты наш доморощенный, у тебя как-никак кандидатский стаж идёт, и даже протекции Брежнева может оказаться недостаточно. В общем, принял к сведению, пообещав впредь быть аккуратнее.

Проявился Ельцин. Позвонил вечерком с домашнего на домашний, доложил, что городские власти выделили под студию то самое заброшенное здание, на которое я обращал внимание. Сейчас там идёт ремонт, к Новому году должны закончить, а оборудование будет почти таким же, как на «Мелодии», а возможно, даже более новое – Борис Николаевич сумел выбить под это дело фонды. Что же касается завода по производству грампластинок, то даже под небольшие мощности нужно хорошо вложиться, пока на это дело средств нет. Ну хотя бы можно будет делать в Свердловске качественные аудиозаписи. Жаль, что магнитофоны сейчас ещё в дефиците, от магнитоальбома особого проку не будет. Вот винил – дело другое. Во всяком случае, хорошая аудиозапись – это уже полдела, можно сразу на завод грампластинок отправлять.

Памятуя, что свою известность как автора патриотических и подобного рода песен нужно постоянно подпитывать, чтобы тебя не теряли из виду, решил презентовать Силантьеву очередную вещь. И не к 7 ноября, а для праздничного концерта к Дню рождения Ленинского комсомола, который будет 29 октября, в пятницу, идти в прямой трансляции из Кремлёвского Дворца съездов, заранее выяснив, что оркестр под управлением Юрия Васильевича также принимает в нём участие. Среди гостей ожидается, само собой, Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Тяжельников, тоже уралец, можно сказать, земляк. Возможно, будут и члены Политбюро, возможно, и САМ. А возможно, и не будет, но концерт всё равно важный, зря его, что ли, по телеку показывают.

Решил подкинуть Силантьеву как бы новую (для меня-то уже как раз старую) вещь, в очередной раз заимствованную у тандема Пахмутова-Добронравов под названием «Любовь, комсомол и весна». В моей первой жизни спел песню в 1978-м Лев Лещенко, где, правда, не помню, а вот год запомнил. Как и музыку со словами. Вступление – духовые, дальше возможны варианты. Записал партитуру, созвонился с Силантьевым, который спросил, где я был раньше, так как план на концерт уже утверждён в Министерстве культуры.

– А если песня просто огонь? – нагло спросил я.

Силантьев аж крякнул, потом хмыкнул в трубку:

– Хочешь прилететь, показать?

– Почему бы и нет?

– В следующую пятницу улетаем на гастроли в ГДР, успеешь?

– Это неделя с лишним, конечно, успею, – заверил я его.

Через день я уже был в Кольцово, где садился на рейс до Москвы. Пришлось отпроситься в институте и малость потратиться на билеты.

Подгадал, чтобы попасть на репетицию с участием Лещенко, который встретил меня, чуть ли не потирая ладони в ожидании новой для него песни. Итог Льва не разочаровал, впрочем, как и меня, не говоря уже о Силантьеве.

– Что ж, буду пробивать её на концерт, песня может стать его украшением, – сказал он мне на прощание.

Да уж, спасибо Пахмутовой и её супругу, вздохнул я про себя.

А тем временем уже нужно было готовиться к октябрьскому первенству общества «Динамо», которое в этом году принимает Ереван. В столице Армении в прошлой жизни бывать не приходилось, так что даже с точки зрения рядового туриста посмотреть на город было бы интересно. Ну и коньяка местного привезти, в том числе в подарок, какого-нибудь элитного, которое здесь хрен найдёшь. Например, 50-градусный «Двин», который считается самым крепким коньяком в мире. Недаром его уважал сам Черчилль, а он знал толк в спиртных напитках. Слышал байку, что однажды Уинстон Черчилль позвонил Сталину, чтобы выяснить, почему его любимый напиток вдруг приобрел иной вкус, испортился. Выяснилось, что эксперта по купажу сослали в Сибирь. Ради спокойствия Черчилля мастера вернули домой и даже присвоили ему звание Героя Социалистического Труда.

Я с нетерпением ждал 11 сентября. Интересно, умрёт ли в этом варианте истории в этот день Хрущёв, или мой прогноз окажется неверным. Моё присутствие в этой реальности и в первую очередь мои действия уже точно нарушили историческую парадигму, превращая эту реальность в параллельную.

Всё-таки умер, и у меня, хоть и грех так говорить, отлегло от сердца. В противном случае моя записка с предсказанием смерти Хрущёва, оставленная вместе с папкой в камере хранения вокзала, оказалась бы ложью, и доверия к загадочному «Геомониторингу» стало бы на порядок меньше. И всё-таки радовало, что благодаря мне были спасены жизни трёх космонавтов. Да и история с нашими агентами в Великобритании… Надеюсь, руководство Комитета серьёзно отнеслось к моим предостережениям и предприняло соответствующие меры.

Государственный траур по «кукурузнику», естественно, никто объявлять не собирался, хотя по новостям и сказали, что 11 сентября на 78-м году жизни скоропостижно… И так далее. Я даже рюмку водки по этому поводу незаметно от жены опрокинул. Всё ж таки не самый плохой человек был, хоть и самодур. Впрочем, Полинка уже в постели унюхала, пришлось сознаваться, по какому поводу употребил.

– Вот уж не думала, что ты у меня такой сентиментальный.

После чего взобралась на меня и принялась изображать ковбоя. Потом мы поменялись местами, и она уже стала моей необъезженной лошадкой. В общем, вместо того, чтобы сразу отправиться на боковую (всё-таки после тренировки я обычно стараюсь дать себе отдых и в постели), мы где-то час с лишним играли в наездников.

А в пятницу после третьей пары ко мне подошёл лидер ВИА «Радиотехник» Егор Колыванов. Парень учился на 4-ом курсе, как и почти все участники ансамбля, за исключением барабанщика, который перевёлся уже на 5-й. Стараниями Вадима и самих музыкантов группа была оснащена бас-гитарой «Hoffner», лид-гитарой «Framus», ритм-гитарой «Musima», органолой «Юность» и ударной установкой «Amati».

Ребята в основном играли «битлов», «роллингов» и «пляжных мальчиков», ну и что-то своё пытались сочинять на английском. Был я на одном их выступлении в конце прошлого учебного года. Играют более-менее, хотя до уровня того же «ЭВИА-66» пока не дотягивают.

– Хотим на русском песни петь, – заявил Егор, тряхнув русой гривой. – А ты вроде как гордость института, твои песни в «огоньках» поют и на правительственных концертах. Может и для нас что-нибудь сочинишь? Только, конечно, не в таком пафосно-патриотическом стиле, а что-нибудь более «битловское», что ли… Выручишь?

Подумав немного, кивнул:

– Лады, покумекаю, что тут можно сделать. За неделю не обещаю, но в течение месяца что-нибудь накидаю.

– Отлично, спасибо заранее! За нами не заржавеет.

Что уж там не заржавеет, Егор не уточнил, денег, что ли, хотят мне дать? А вообще я мог бы «накидать» в течение десяти минут, типа, да вот, завалялось кое-что, но надо же набить себе цену. Муки творчества, то-сё…

В общем, этим же вечером с гитарой в руках сел «сочинять». К возвращению Полины из филармонии успел записать партитуру нескольких песен. Упор решил сделать на творчество «Машины времени», которые должны заявить о себе во весь голос во второй половине 70-х. Поэтому без зазрения совести стырил у Макаревича энд Ко песни «Поворот», «Ты или я» (куда ж без медляка), «За тех, кто в море» и «Синяя птица». Пока решил ограничиться этим, а то могут появиться вопросы, когда я успеваю сочинять в таких объёмах. По поводу песни «Ты или я» у меня были сомнения, но небольшие. Прозвучала она в 75-м в фильме «Афоня», а сочинена была то ли в 72-м, то ли годом позже, так что волновался я только если самую малость.

– Опять сочиняешь? – поинтересовалась Полина, целуя меня в щёку и заглядывая в партитуру.

Рассказал про просьбу Егора из «Радиотехника». Женушка тут же надула губки:

– А мне? Вернее, нам, для «Свердловчанки» когда что-нибудь сочинишь?

– И вам сочиню, не переживай, – чмокнул её в щёку.

Через два дня заявился на репетицию ВИА, проходившую в актовом зале. Ребята в этот момент исоплняли опять что-то на английском, играемое на блюзовых аккордах.

– Принёс? – с надеждой в глазах спросил меня Егор.

– Принёс, – хмыкнул я и кивнул патлатому ритм-гитаристу. – Одолжишь «Музиму»?

После того, как я сыграл и спел одну за другой все четыре песни, музыканты глядели на меня с такими лицами, будто перед ними стоял сам Элвис Пресли. Я протянул папку с партитурами Егору:

– Аранжировку сами сможете сделать?

– Постараемся, – кивнул тот с самым серьёзным видом.

– Только не перестарайтесь, а то в той же «Ты или я» будете пытаться изобразить что-нибудь типа «Child in Time». Никаких трёхминутных заходов в стиле Джона Лорда.

Егор клятвенно пообещал обойтись без выпендрёжа, и своё обещание сдержал. На следующей неделе меня пригласили на закрытое прослушивание, результатами которого я был вполне удовлетворён. Звучало, конечно, несколько иначе, чем в привычном мне исполнении «Машины времени», но я не стал ничего менять, дав «добро» на исполнение этих вещей на концертах. Ближайший планировался к Дню учителя, который будет отмечаться в первое воскресенье октября. Вот как раз после него мы и вылетаем с Казаковым в Ереван.

– Сколько мы тебе должны? – спросил Егор.

В его голосе я почувствовал смесь смущения и опаски, а ну вдруг заломлю такую цену…

– Брось, всё равно у вас столько денег нет. Вот когда начнёте на своих концертах зарабатывать… Просто будете вносить название песен и автора в рапортичку, а мне автоматом начнут идти авторские.

Пока же выполнил данное Полине обещание, подкинул им для репертуара одну вещицу – «А он мне нравится» из репертуара Анны Герман. Теперь уже из репертуара «Свердловчанки».

– Здоровская песня, – заявила мне Полина. – Но точно не про тебя, а про какого-то парня маленького роста, да ещё и просто одетого.

– В том-то и фишка! Будут слушать мелкие парни и меньше переживать из-за своего роста.

У них в филармонии тоже будет концерт, посвящённый Дню учителя, на нём вроде как и может состояться премьера песни. Мне удалось побывать на обоих мероприятиях – и в нашем политехе, и в филармонии. К чести «радиотехников», они перед каждой песней, которую я им презентовал, объявляли автора, то бишь меня. И главное, исполнение их мне понравилось, не говоря уж о забившей актовый зал публике во главе с ректором. Тот после концерта одобрительно похлопал меня по плечу:

– Наш пострел везде поспел. Вот правда, как ты всё успеваешь, Покровский? И всё у тебя хорошо получается: и учёба, и спорт, и музыка… Правду говорят, что талантливый человек талантлив во всём.

Мне оставалось только изображать смущение, вполне натурально заливаясь краской.

И руководитель «Свердловчанки» меня объявил, тоже приятно было вставать и кланяться.

Плодовитый я, однако, автор… Причём и текстовик, и композитор. Рано или поздно ко мне у коллег могут появиться вопросы, но я по этому поводу не дёргался. Ну и что, что песни разноплановые? А вы докажите, что я их у кого-то спёр! То-то же! Может, я такой вот самородок!

Нечипоренко уже готов был прятаться от меня, настолько я его задрал своими визитами. Сначала после возвращения из «Юрмалы» зарегистрировал «Песенку первоклассника», потом песни для «Радиотехника», потом притащил «А он мне нравится». Впрочем, с последней песней презентовал ещё и три бутылки армянского коньяка пятилетней выдержки, тем самым заслужив от Ильи Сергеевича снисхождение.

В Ереван из «Кольцово» летели прямым рейсом. В половине седьмого вечера наш ТУ-134 сел в аэропорту «Западный» – будущий «Звартноц» – расположенном в 12 километрах от армянской столицы в окружении живописных гор. Добрались до расположенной в самом центре города гостиницы «Ереван», в фойе зарегистрировались у организаторов, получили талоны на трёхразовое питание, и заселились в забронированный на нас номер на третьем этаже пятиэтажного здания.

Сколько их уже было, этих номеров за почти полтора года с момента «перехода»… И сколько всего я успел изменить, в первую очередь в своей судьбе! И сколько ещё изменю… Если буду жив-здоров, конечно, а то мало ли что может случиться. Болезнь, несчастный случай, да и просто отправка в места не столь отдалённые, тьфу-тьфу! Как говорится, если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

За ужином увидел Валеру Иняткина с его тренером, те сидели за дальним столиком, два места были свободны, и мы подсели к ним. У тренеров пошёл свой разговор о предстоящем турнире, мы же с Валерой, обменявшись приветственными кивками, ели своё пюре со шницелем молча, делая вид, что нам друг до друга нет никакого дела. На компоте он не выдержал, спросил:

– Слушай, ты ж ещё и песни сочиняешь вроде?

– Есть такое дело, – скромно согласился я.

– Моя девушка, когда узнала, что ты на первенство прилетишь, очень просила взять у тебя автограф. Даже твою фотокарточку где-то раздобыла. Распишешься?

– Да без проблем! Давай фотку.

– Она у меня в номере, в чемодане. Вы в каком остановились?

– В 303-м.

– А мы, выходит, тоже на третьем этаже, в 309-м.

Интересно, что за фото? На обложку журналов меня вроде не фотографировали. Может, вырезка из газеты? Так мою физиономию вроде бы только в свердловских СМИ печатали. И то так мелко, что сам себя не узнаешь.

Оказалось, фото вполне себе, на глянцевой фотобумаге, хоть и чёрно-белое. И сделано оно было во время моего боя как раз с Иняткиным, только тот влез в кадр наполовину. И то со спины, но я его узнал. А вот я по пояс, перчатки держу чуть ниже подбородка, гляжу на соперника немного исподлобья. Качество снимка неплохое, видно, что фотографировал не любитель, либо любитель, но опытный.

– Как твою невесту звать? – спросил я, принимая из рук Валерки шариковую ручку.

– Валя, – ответил тот, не поправив меня насчёт невесты.

«Валентине на память от Евгения Покровского – друга настоящего одессита Валеры Иняткина!» И росчерк.

– Нормально? – спросил я Валерку.

– Нормально, – улыбнулся тот.

Утром в республиканском Дворце спорта по традиции взвешивание, хотя для нашей весовой категории мне это кажется пустой формальностью. Хоть ты 130 кг потяни – это роли не играет, в нашей категории перевесов нет.