Текст книги "Мой адрес – Советский Союз! Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 76 страниц)

Глава 23

– Нет, я бы этому человеку однозначно премию выписал! А заодно и грамоту дал. Жаль, что он не решился себя назвать.

– А может это он и свистнул аппаратуру, а потом понял, что продать её никому не удастся и решил вернуть?

Ельцин посмотрел на меня с сомнением, почесал лоб, сдвинув меховую шапку на затылок.

– Ну не знаю… Конечно, может и такое быть, но я в такой вариант не очень верю. Да что теперь, главное – техника на месте!

Мы стояли возле здания студии, а в это время в окна устанавливались решётки. Кованые, надёжные, ставили так, что хрен выдерешь. Надо ли говорить, какой радостью для всех стало возвращении аппаратуры, когда с ней практически распрощались, не надеясь когда-нибудь снова увидеть колонки, микшер и прочую импортную технику. Но это случилось, и мне приятно было сознавать, что не без моего самого непосредственного участия. Только никому я об этом сказать не мог, даже Вадиму или Полине.

Я сдержал обещание, данное Прокурору. Первая копия альбома «Здравствуй, мама…» была подарена ему. Назвал альбом, составленный во многом из вещей Миши Круга, по заглавной песне «Здравствуй, мама…». А помимо неё в сборник вошли «У каких ворот», «Золотые купола», «Честный вор», «Воробьи», «Осенний дождь», «Остров» Жарова и… па-бам – «Вальс-бостон». Долго я не решался вторгнуться в творчество Розенбаума, но всё-то не выдержал. Извини, Александр Яковлевич… Кстати, в «Воробьях», правда, пришлось одну строчку изменить. Вместо «Кто сидит, кто в бегах от ментов, за границу и снова в Россию…» спел «Кто сидит, кто в бегах от ментов, отсидеться по весям России». За границу как-то ещё рано ворам бегать. Как мне удалось записать альбом? Да просто я напросился в качестве подопытного экземпляра самым первым, как только всё подключили. Напросился к звукорежиссёру Виктору Петровичу, который оказался хорошим человеком и классным специалистом. Закрылись в студии на один вечер, результатом чего стал записанный под акустическую гитару на бобину альбом. Здесь же, в студии, мы сделали несколько катушечных копий. На торце каждой коробки написал «Здравствуй, мама…». Да и в начале записи я вслух говорю, как называется альбом. Только себя никак не обозначил, ни акустически, ни графически в виде надписи на той же упаковке. Ни к чему светиться с такого рода песнями.

Хотя если соответствующие органы напрягутся – найдут. Ну и ладно, отмажусь, что для себя записывал, давал друзьям слушать, кто-то из них, видимо, и сделал копию. Главное, что Сан Саныч меня чуть в дёсны не расцеловал за такой подгон. Ну не то что расцеловал… Так-то он человек, не склонный к проявлению чувств, но видно было, что доволен. Это я ещё малым отдарился, поскольку человек так впрягся за нашу студию, вернул такое дорогущее оборудование, что я должен был подарить ему ещё с десяток таких альбомов. А тем временем в «Комсомолке» на второй полосе вышла заметка под заголовком «Какой урожай нас ждёт в 1972 году?.». Именно с точкой после вопросительного знака. Хм, могли бы что-нибудь и поинтереснее спросить… В заметке некий профессор сельскохозяйственных наук Тимофей Ильич Кучин рассуждал о видах на урожай, отталкиваясь от чуть ли не математических прогнозов. По его словам, климатические условия в 1972 году должны были способствовать хорошему урожаю. Однако я в своём письме разочарую, пожалуй, профессора Кучина. Так как прекрасно помнил, что следующем году на протяжении всего летнего периода ожидается страшная засуха на всей европейской части РСФСР. В частности, будут сильные торфяные пожары в Подмосковье и ближайших областях. Возможно сильное задымление столицы. Так что рекомендуется что-то заранее делать с торфяниками в той же Шатуре. И хорошо бы прислушаться к доводам астронома и метеоролога Анатолия Дьякова, предсказывающим засуху на основе наблюдения за Солнцем. Этого деятеля я помнил, правда, о нём заговорили уже в Перестройку.

До кучи написал второе письмо, с заделом на будущее. В общем, улетели весточки на Трубниковский переулок.

Ну а студия заработала на полную катушку. Причём дело оказалось поставлено на коммерческие рельсы – за запись предстояло платить деньги. Оплачивать предстояло заранее в бухгалтерии Управления культуры, из расчёта, что час аренды студии обходился в 10 рублей. В эту сумму входили оплата расходных материалов и работы звукорежиссёра. По-моему, цена божеская, учитывая, что альбом можно было записать за один рабочий день при минимуме дублей. Петрович как-никак был мастером на все руки, прекрасно разбираясь в музыкальных инструментах, микрофонах и прочей технике, а 8-канальным микшерным пультом владел не менее виртуозно, чем фон Караян дирижёрской палочкой. Ему и помощники не требовались. А в случае чего, если намечалась «переработка», не укладывались в отведённое время, он мог за бутылку и «похалтурить». Из расчёта бутылка – час. Брал Петрович исключительно «Столичную», с другой маркой к нему можно было даже не подходить. При этом, забегая вперёд, в студии я никогда не видел его пьяным или мучившимся с похмелья, даже нотки перегара ни разу не уловил. Умеет же человек употреблять так, что с работой это никоим образом не соприкасается.

И одновременно с тем он никогда – за исключением моего первого визита – не брался за запись в обход разрешения цензуры. Неси заключение от ответственного лица. Нет? До свидания! Такой вот был порядок.

Помимо Петровича в здании с 8 утра до 8 вечера находилась бабушка-вахтёрша, и её рабочее место сразу на входе было оборудовано «тревожной кнопкой». Вечером её сменял вылечившийся пенсионер, утром отправлявшийся досыпать домой. В воскресенье – официальный выходной – он тоже дежурил. Ему, кажется, было всё равно, где жить – на работе или дома, где он после смерти своей супруги коротал время в одиночестве. Дети и внуки, по его словам, навещали редко, у них своих забот хватало. Тем более на студии у него была возможность и чайку скипятить, а немудрёную еду он брал с собой из дома и грел… на батарее отопления. А что, не плита, но всё же.

Кстати, цензура была чисто номинальной, представлена в лице начальника одного из отделов областного Управления культуры. Звали цензора Василий Филиппович, фамилия Уткин, и к музыке он имел такое же отношение, как я к балету. Его главной задачей было чтение текстов и подпись «Утверждаю», либо «Не рекомендуется». Пока он всё утверждал, тем более что в первый месяц работы студии желающих записаться было не так много. Просто мы особо пока это дело не афишировали. Не плакаты же вешать на афишных тумбах. Хотя слухи о новой крутой студии в музыкальной тусовке уже бродили, но всякие барды и самодеятельное ВИА, подозреваю, только при большом желании потратят кровные на профессиональную запись. Среди же тех, кто уже встал в очередь, была и «ЭВИА-66», им тоже захотелось выпустить наконец собственный винил, хотя бы миньон.

С Василием Филипповичем я познакомился первым делом, догадываясь, что в будущем придётся не раз к нему обращаться. В первый же визит выставил на стол бутылку привезённого из Армении коньяка, которая была принята благосклонно, и таким образом, контакт с ходу был установлен. Так что при желании я мог позвонить Василию Филипповичу или лучше прийти с бутылкой уже купленного в Свердловске его любимого коньяка и за кого-нибудь попросить. В общем, взятки что Петровичу, что Филиппычу исключительно спиртным.

Естественно, первым – если не считать моего «Здравствуй, мама…» – был записан альбом «Свердловчанки» под названием «Влюблённая женщина». Вот для них сделали исключение, записали бесплатно, так как они были мои протеже, а я, можно сказать, считался основателем студии.

Оригинал записи мне предстояло отвезти на завод по производству грампластинок «Мелодия», где в ходе предварительного телефонного разговора обещали оценить музыкальный материал (куда же без цензуры, хотя худсовет в Свердловске альбом уже прошёл), а также качество звучания и выдать заключение, пригодна ли запись для печати на виниле.

Заодно мне предстояло забрать рукопись у Стругацкого-старшего. А Полине, что полетела со мной – принять участие в записи «Голубого огонька». Можно сказать, я подстроился под неё, благо что по срокам от звонка Стругацкого прошло чуть больше недели. Нанял такси, отвёз Полину в телецентр «Останкино», а сам рванул сначала в студию грамзаписи «Мелодия» на Станкевича, где отдал плёнку с записью, а затем домой к Аркадию Натановичу, где забрал у него копию рукописи повести «Пикник на обочине». Стругацкий даже чаем меня напоил, где-то час я у него провёл за разговорами, рассказав заодно про супругу, которая сейчас записывалась для главной новогодней телепрограммы.

Пожелания Стругацких насчёт обложки я ещё до этого озвучил Мешавкину, тот согласился, что идея хорошая, сразу привлечём читателя, с ходу, так сказать, только нужно будет дать иллюстратору и членам редколлегии прочитать рукопись, и потом уже на планёрке обсудить вариант обложки. Всё это я доложил Аркадию Натановичу, который выслушал меня с чувством, как говорится, глубокого удовлетворения.

Запись «Голубого Огонька» шла до позднего вечера, так что ночевать пришлось в «России», где я заранее забронировал номер на двоих. Причём на два дня, мало ли. Вдруг Полина одним днём не обошлась бы, потому и билеты купили на послезавтрашний рейс. А то, что дороговато в «России» останавливаться… Не дороже денег, как говорится, один раз живём… Хм, хотя на своём примере я мог бы убедиться и в обратном. Ну, будем полагать, что это исключение.

Решили посвятить второй день прогулке по Москве. Побродили по центру, заглянули в ГУМ и ЦУМ, прикупили кое-что, не жизненно необходимое, но то, чего в Свердловске достать трудно. Потом решили заскочить в «Мелодию», только уже не туда, где я был, а в фирменный магазин на Калининском проспекте о двух этажах, в надежде купить что-нибудь дефицитное. У входа небольшой группкой тёрлись фарцовщики, прикинутые, старшему было лет тридцать, с сумками, в которых, вероятно, хранились стопки пластинок. Но к ним потом, сначала зашли в магазин. Среди всякой хрени типа речи товарища Брежнева попадались пластинки западных исполнителей. «Звёзды эстрады», где на обложке можно было прочитать Адамо, Том Джонс, Хампердинк и Рафаэль. Диск-гигант с песнями Дина Рида, Карел Готт… Хватало джаза. Переводы некоторых песен вызывали истерический смех. Отдельно поржали над болгарской пластинкой под названием «Най-хубавото от забавна и танцова музика». А по-настоящему интересного всё же не нашлось. Были какие-то сборники на миньонах с «битлами» и даже «роллингами», но все эти записи у меня имелись в виде нормальных магнитоальбомов.

Зато у фарцовщиков было что посмотреть. Тут тебе и «Deep Purple», и «Led Zeppelin», и «The Who», и те же «роллинги» с «битлами», и даже «The Doors» с дебютным альбомом, куда вошли «Light My Fire» и «The End»… Диск «Strange Days» тоже имелся. Всё, естественно, выпущено западными компаниями, а в СССР доставлено, можно сказать, контрабандой. Ну и цены, что неудивительно, были в разы выше, чем в той же «Мелодии». Но эти пластинки того стоили. Главное – чтобы тебя не кинули с записью. «Фантик» мог быть фирменным, на диске тоже надписи соответствующие, а вот записан мог быть тот же Кобзон, к примеру. Естественно, прослушать тут же было диски невозможно, поэтому я просто сверил количество песен на каждой стороне с надписью на «фантике». Более продвинутые, я знаю, ещё и смотрели время звучания песни. На западных альбомах после названия песни всегда стояло время ее проигрывания. И понятно, что песня на 15 минут при записи на виниле будет выглядеть больше, чем песня на 5 минут. Но вроде визуально всё совпадало и, ничтоже сумняшеся, я прикупил пяток выбранных дисков.

А ещё нужно в целости и сохранности доставить их до дома. Был бы у меня «дипломат»… Но их в СССР ещё не выпускают. Кто-то скажет, что диск-гигант в дипломат не влезет… Не знаю, я в той жизни умудрился как-то запихнуть, хоть и со скрипом. Так что пока пришлось прятать диски в портфель, по соседству с рукописью повести «Пикник на обочине».

Прошли метров сто до кинотеатра «Октябрь», тут-то Полина и заявляет:

– А помнишь, ты мне давал почитать «Мастера и Маргариту»?

– Ну да, самиздатовскую версию.

– Ага… И там было про Патриаршие пруды. Они ведь где-то здесь?

– Точно, где-то здесь… А что?

– Посмотреть хотелось. Да и пофотографировались бы на память, зря, что ли, фотоаппарат захватило?

– Логично, – согласился я. – Давай вон у того дядьки спросим, как пройти.

Дядька походил на писателя или профессора, в драповом пальто, шляпе, очках, с бородкой… Двигался не спеша нам навстречу с задумчивым видом. Подсказал, что нужно пройти через Трубниковский переулок на улицу Воровского, потом на Садовое кольцо до дома № 32, а там направо.

Поблагодарив «профессора», мы двинулись в указанном направлении, и уже когда миновали Трубниковский переулок, до меня дошло, что это место было указано в качестве адресата, куда мне надлежало отправлять письма с «пророчествами». А вон, кстати, и дом № 24, явно дореволюционной постройки, утюгом выдающийся вперёд. Планировка строения показалась мне ничем не примечательной, но сам фасад, обращенный в Трубниковский переулок, притягивав взгляд своей импозантностью: геометрически исполненное декорирование наличников окон и использование в облицовке типичной для стиля модерн керамоплитки придавало зданию весьма выразительный облик. Интересно, где окна 30-й квартиры? Если я, конечно, не ошибся в своих догадках.

Ого, а вот и ремонт трубопровода. Прямо как в статье и обещал начальник местного ЖЭКа. Остановились, посмотрели, как трудятся мужики в телогрейках, пошли дальше. Вышли на Воровского, следом на Садовое кольцо до дома № 32, повернули направо… А вот и они, Патриаршие пруды. Погода стояла солнечная, фотографировать в такую – самое то.

Вечер я посвятил чтению рукописи Стругацких. В целом, если не считать некоторых мелочей, это было то, что я и ожидал увидеть. Меня даже некоторое благоговение охватило при осознании того, что я читаю легендарную повесть до её публикации. Чуть не прослезился… Даже готовившаяся ко сну Полина обратила внимание на моё состояние, пришлось пообещать ей тоже дать почитать в самолёте.

За два часа полёта она, конечно, не уложилась, дочитывала дома. А потом я чуть не вприпрыжку побежал отдавать рукопись Мешавкину.

– Станислав Фёдорович, держите! Это будет бомба! То, что нужно для первого номера нашего альманаха, который, уверен, тут же станет библиографической редкостью.

Мешавкин прочитал повесть в тот же день, и позвонил мне домой на ночь глядя:

– Ты был прав, Женя, вещь отличная. Но есть несколько моментов, к которым может придраться цензура…

– Станислав Фёдорович, – не очень вежливо перебил я его. – Я догадывался, что в тексте имеются скользкие места, и сам могу их вам перечислить. Однако очень хотелось бы, чтобы правок было как можно меньше. Это пожелание в первую очередь авторов, которые согласились с нами сотрудничать, к которому я присоединяюсь.

– Посмотрим, что можно будет сделать, – вздохнул главред «Уральского следопыта». – Я в общем-то догадываюсь, кому доверят вычитывать повесть, может, получится как-то договориться. И ещё раз хотел похвалить тебя… Такое дело провернуть – даже, наверное, и мне было бы не под силу.

Ещё бы, сто процентов не под силу, хмыкнул я про себя. А вслух сказал:

– Спасибо, Станислав Фёдорович, но без везения тоже не обошлось. А что у нас по остальным текстам? Я там выписал свои предпочтения…

– Практически всё уже собралось, осталось только выбить деньги на печать и гонорары авторам. Ну и зарплату сотрудникам. Завтра иду на приём ко второму секретарю обкома Колбину. Мы с ним уже предварительно обсуждали этот вопрос, он к идее альманаха отнёсся положительно. Так уж я расписал ему наше будущее детище, что проникся, – не без нотки самодовольства в голосе добавил Мешавкин.

Не успели мы с ним попрощаться, как телефон затрезвонил снова. Не иначе главред «Уральского следопыта» вспомнил, что забыл мне сказать что-то важное.

– Да, Станислав Фёдорович!

– Ошибочка, я не Станислав Фёдорович, – хмыкнул на том конце трубки показавшийся знакомым голос. – Я Андрон Сергеевич.

Вот те раз, Кончаловский! Я уж и не чаял услышать его ещё когда-нибудь.

– А, вечер добрый, Андрон Сергеевич! Рад вас слышать.

– Надеюсь, не отвлекаю ни от чего серьёзного? Я ведь насчёт долга звоню. Представляешь, тогда салфетку с телефоном бросил в ящик стола, и забыл. Потом Андрей напомнил про долг, я искал эту несчастную салфетку, и не мог найти. А сегодня рылся в столе – и наткнулся. Надо было адрес просто записать тогда, на который я выслал бы перевод. Диктуй тогда уж сейчас.

– Да стоило ли волноваться из-за такой мелочи…

– Стоило, Женя, я привык отдавать долги, это дело чести, – с долей пафоса произнёс Кончаловский. – Кстати, на сколько мы поужинали, а то я забыл… Семнадцать? Не больше? Ну ладно… Давай диктуй адрес и фамилию, имя и отчество.

Пришлось диктовать. Записав мои координаты, Андрон поинтересовался моими успехами на ниве спорта и музыки. Я ему напомнил, что после Нового года начну готовиться к чемпионату СССР, который станет главным отбором на Олимпийские Игры. А с музыкой понемногу дела идут, вот, студию в Свердловске открыли, не без моего непосредственного участия. Услышал похвалу в свой адрес и пожелания успехов, после чего мы душевно распрощались.

– Кто это? – услышал я голос незаметно подкравшейся Полины.

– Режиссёр Кончаловский. Долг хочет вернуть, отправит переводом.

– Надо же, вспомнил, – хмыкнула жена.

Я ей в красках рассказал тогда о встрече со Стругацкими и посиделках с режиссёрами, не видел смысла что-то от неё скрывать. Она у меня адекватная, тем более я не с бабами гулял налево, а с уважаемыми людьми дела делал. Сначала делал, а потом стал жертвой внимания двух знаменитых киношников. То есть один уже был знаменитый, а второй… В общем, посидел с ними, выпил, и даже заплатил за эту парочку. Теперь вот долги возвращают.

Перевод пришёл на третий день. Аж двадцать рублей. Видно, Андрон ещё и проценты посчитал. А с «Мелодии» позвонили ровно десять дней спустя после того, как мы навестили белокаменную. Обрадовали новостью, что качество записи альбома «Влюблённая женщина» хорошее, окончательную цензуру песни прошли только накануне, дано добро, вот только в печать пластинка уйдёт не раньше следующей весны. В принципе терпимо, другие годами ждут своей очереди. Полина, ясное дело, тоже обрадовалась, заявив, что верила в успех нашего предприятия.

– Женька, вот что бы я без тебя дела, а? – усевшись ко мне на колени и прижавшись щекой к моей щеке, вздохнула она. – Даже не представляю, как бы я жила, не повстречай я тебя.

– Да уж, тут даже можно выразить своего рода благодарность Язовскому за то, что привёл тебя на те танцульки. Иначе мы бы вряд лир встретились.

Она отстранилась, по лицу её пробежала тень.

– Не напоминай мне о нём.

– Извини, больше не буду.

Я привлёк Полину, целуя её в висок, она в ответ поцеловала меня в губы… Остаток вечера, можно сказать, получился скомканным. Вернее, в скомканной простыне, хе-хе.

А между тем известность ВИА «Радиотехник» росла на глазах. Парни уже выступали не только в стенах политеха, но и на других площадках города, в том числе в сборных концертах, последний раз перед «ЭВИА-66», закрывавших концерт.

Тут-то у меня и родилась идея записать с нашим ВИА альбом под названием «Третий тост», в который войдут несколько песен «Любэ». В частности, «Комбат», «По высокой траве», «Там, за туманами» и «Солдат». Туда же «Боевым награждается орденом» Муромова. До кучи пару-тройку песен песни о гражданской войне в рок-обработке. Типа «Дан приказ ему на запад…» или из «Неуловимых мстителей». А что, пойдёт «на ура».

С таким предложением я и подкатил к Егору Колыванову, добавив, что готов оплатить запись на студии. Правда, сначала пусть они скажут, нравится им материал или нет, а потом ещё перед записью придётся пройти утверждение репертуара худсоветом.

Парни от материала пришли в восторг, и для начала я предложил отточить исполнение на репетициях, а потом уже соваться на студию. Первой мы сделали рок-версию «Дан приказ ему на запад…», с брутальным – почти а-ля Егор Летов – вокалом бас-гитариста получилось просто убойно. Записали на магнитофон. До кучи мы сделали запись в обычной обработке, после чего я устроил акцию-провокацию. А именно договорился с Борисовым и в конце очередной лекции устроил что-то типа соцопроса, прокрутив оба варианта. Предварительно раздал студентам листки, на которых было написано название песни, а внизу слова «рок» и «обычное исполнение», попросив студентов поставить плюсик той версии, что им понравилась. По итогам опроса рок-версия выиграла всухую, даже девчонки проголосовали за рок-версию. С этими результатами я ткнулся к Хомякову, решив таким образом подстраховаться. Дал возможность также прослушать обе версии, после чего мы с майором пришли к выводу, что пусть уж лучше молодежь слушает отечественный идеологически выдержанный рок, чем интересуется роком капиталистическим. Конечно, Хомяков не был истиной в последней инстанции, но его поддержка всё равно много значила.

В общем, в субботу, 18 декабря, мы арендовали студию, на 12 часов, я ещё подкинул двадцатку, так как парни по своим сусекам смогли наскрести ровно 100 рублей. Прикинул, что за полный рабочий день (Петровичу и надзирающим органам в данном случае было по фиг на КЗОТ, он спокойно перерабатывал положенные 8 часов) мы успеем записать все обозначенные вещи. Лишь бы все музыканты пришли, и желательно здоровыми, а то мало ли… Ангина там, или палец кто прищемит, как я недавно, с такой травмой на гитаре хрен сыграешь, впору будет самому инструмент в руки брать. В качестве вокалиста я тоже мог бы сыграть на замену, но такой вариант меня категорически не устраивал. Есть группа «Радиотехник» – то есть ВИА – и у неё должен быть лидер. Фронтмен, как принято говорить на Западе, человек, на которого поклонники должны буквально молиться. Если вышестоящие инстанции коллектив с его репертуаром гнобить не начнут, Егор (не без моей помощи, естественно) может стать восходящей звездой отечественной эстрады. Хотелось бы, конечно, чтобы он стал восходящей звездой рок-сцены, но таковой на сегодняшний момент в СССР просто не существует. Отечественные рокеры, копирующие по большей части западные группы, играют в основном чуть ли не в подвалах, редкий раз им удаётся вынести своё творчество на какую-нибудь провинциальную танцплощадку. Может, со временем ситуация и изменится к лучшему, в чём я лично не очень уверен, так как надеюсь, что Перестройки в этой реальности с её всеразрешенством не случится, но пока нам ничего другого не остаётся, как проводить в жизнь патриотические тексты в рок-обработке.

Я с «радиотехниками» в студии провёл весь день, взяв в свои крепкие руки бразды правления, но стараясь не противопоставлять себя коллективу и уж тем более Петровичу, который начинал беситься, когда кто-то начинал ему указывать, что и как делать. В итоге мы уложились за 11 часов, и басист группы даже выразил сожаление, что могли бы сэкономить десятку. Ну да, система глупая, логичнее платить по факту, чем авансом, не зная, сколько времени займёт запись материала. То ли ты раньше закончишь, как мы сегодня, то ли, наоборот, не уложишься. А кто бы следил за временем? Сажать ещё одного человека – контролёра? Так ему зарплату платить надо. Думаю, пятёрку в день минимум. Вроде и мелочь, а пойдут ли на это? Если бы это была моя личная студия – у меня тут всё было бы под контролем, мышь бы не проскочила. В моём компьютерном магазине всё так и было, при этом я отнюдь не слыл каким-то там деспотом. Был просто строгим, но справедливым начальником, за что меня коллектив и уважал.

А дома меня ждала Полина с офигенной новостью. Для неё офигенной, так как мне предстояло первые две недели нового, 1972 года, жить без неё. А я в этом для себя ничего хорошего не видел. Но вообще-то я рад за жену, не каждую молодую исполнительницу приглашают в составе советской культурной делегации слетать на Кубу, где будут проходить дни советско-кубинской дружбы. Будет исполнять «Влюблённую женщину». Оказывается, на записи «Голубого огонька» в числе гостей присутствовал кубинский дипломат, и так ему эта песня в душу запала (да и певица, вероятно, тоже), что он приложил все усилия для того, чтобы Полина Круглова была включена в состав советской делегации. Кстати, по паспорту она была хоть и Покровская, а вот для сцены оставила прежнюю фамилию. Я сам ей порекомендовал, её уже все знали ещё до того, как она вышла за меня замуж. Основная масса поклонников и не догадывалась, что их любимица замужем, и тем более, кто её муж. Пусть и дальше не догадываются, лёгкий налёт таинственности в личной жизни привлекает внимание. Лишь бы не чересчур. Хорошо, что после прошлого раза никому больше не пришло в голову писать на заборе признание в любви. Поймал бы – надрал уши.

– Ты там на Кубе поосторожнее, – предупредил я супругу и в ответ на её недоумённый взгляд пояснил. – Горячие кубинские парни наверняка начнут оказывать такой красотке, как ты, знаки внимания, так что надеюсь на твой стойкий моральный облик.

– Ну и дурак, – надула губки Полина. – Неужели думаешь, что соглашусь тебе изменить с первым встречным, пусть даже кубинцем? И вообще мне негры не слишком нравятся.

– Ну, помимо негров там хватает метисов и латиносов, и даже белые попадаются. Но мыслишь верно, я ведь по глазам прочитаю, если изменишь.

Это да, в прошлой жизни я имел такой печальный опыт, когда моя изменила, я это сразу почувствовал и по её взгляду, и по поведению. Надеюсь, в этой мне не придётся испытать подобное разочарование. И Полине тоже. Пока меня точно на сторону не тянет, жены хватает.

– Когда, говоришь, самолёт? 3-го января? А 2-го вечером вы должны все собраться в гостинице «Космос», так? Выходит, в этот же день утренним рейсом вылетаешь из «Кольцово». И билеты лучше взять сильно заранее. Завтра же забронирую тебе место в бизнес-классе.

– В каком ещё бизнес-классе?

– В отсеке для богачей. Ну и знаменитостей, которые могут себе позволить бизнес-класс.

– Да ну тебя!

– Шутка, – улыбнулся я. – Летайте самолётами «Аэрофлота» – и будет вам щастье.

Последние дни перед Новым годом шла активная работа по подготовке первого номера альманаха «Приключения и фантастика». «Пикник на обочине» с согласия авторов решено было растянуть на три номера. Цензура, к моему великому удовольствию, не сильно покоцала повесть, Стругацкие, к которым 26 декабря мне пришлось уже за счёт редакции летать на утверждение правок, повздыхали, но согласились отдать повесть в печать в таком, слегка усечённом и изменённом виде. По мне – так цензура не слишком порезвилась, я ожидал худшего. Заодно показал им и вариант обложки. Художник не был чужд сюрреализму, но братьям его творчество понравилось. Ну и ладно, одним геморроем меньше.

Но не одними Стругацкими, как говорится. В этом же номере свет должна увидеть первая часть романа Владислава Крапивина «Мальчик со шпагой». Тот являлся членом редколлегии «Уральского следопыта», участвовал в отборе текстов для альманаха, но, когда я спросил его, не хочет ли он сам порадовать читателей «ПиФ», сказал, что пишет в основном для детей. У него как раз закончен свежий роман, который он хотел предложить журналу «Пионер».

– А что за роман? – спросил я, уже догадываясь, что услышу в ответ.

И точно, это был «Мальчик со шпагой». Книга, на которой выросли тысячи советских мальчишек, да и я даже читал я с удовольствием на третьем десятке. После недолгих уговоров и прочтением Мешавкиным романа лично было получено добро на его публикацию в нескольких номерах альманаха. При этом, насколько я помнил, Крапивин должен опубликовать ещё две книги – продолжение «Мальчика со шпагой». Надеюсь, к тому времени «ПиФ» ещё будет существовать. И даже процветать, так как такой альманах просто не имеет права прозябать где-то на задворках отечественной литературной периодики.

Помимо стартовых отрезков двух повестей в первый номер альманаха вошли полтора десятка рассказав. Тут тоже были имена, что называется, уже на слуху, имевшие за плечами не одну публикацию. Например, рассказ входившего в редколлегию Виталия Бугрова, который вёл в «Уральском следопыте» рубрику «Мой друг – фантастика». Дмитрий Биленкин, Север Гансовский, Евгений Гуляковский, Ольга Ларионова, Павел Амнуэль… Ну и несколько молодых уральских авторов – свои таланты нужно поддерживать.

Фонды на альманах тем временем Мешавкин таки выбил – сдержал слово. Общая смета, включавшая гонорары авторам, зарплату сотрудникам и расходы на печать, составила около 55 тысяч рублей. Подписку на альманах, если всё пойдёт нормально, можно будет оформить со второго полугодия следующего года. В розницу «ПиФ» планировалось продавать в соответствии с установленными государством тарифами, выходило по рублю за экземпляр, учитывая расходы на доставку. Полугодовая подписка обошлась бы соответственно в 6 рублей, а годовая – в 12. Простая арифметика.

За всеми этими заботами как-то незаметно и Новый год подкрался. Встречать снова решили у нас, той же компанией, что и год назад, только без Хомякова, хотя и закидывал удочку ради приличия. Виктор Степанович с женой к семье сослуживца был приглашён, не вдаваясь в подробности, сказал, что не мог отказать.

Так что вечером 31 декабря по уже апробированной схеме мы собрались вчетвером у нас дома, за праздничным столом, перед телевизором. В последние деньки пришлось побегать в поисках деликатесов, задействовать кое-какие связи, зато сейчас на столе «Оливье» и «Селёдка под шубой», мясная нарезка, включая дефицитнейший финский сервелат, сырная нарезка, фаршированные яйца, шампанское «Советское», коньяк, графин с компотом – а ещё целая кастрюля сваренного из яблок и замороженной вишни напитка стояла в холодильнике… На горячее предполагалась запечённые в духовке куриные окорочка и крылышки, в качестве гарнира – запечённые в духовке до лёгкой корочки картофелины.

Как вишенка на торте – икорница с красной икрой. Я достал с десяток баночек, по парочке в подарок ещё пойдут маме Полины и моим родителям. Ещё две Полина вывалила в купленную по случаю икорницу, подразумевалось, что мы будем черпать её оттуда чайной ложечкой и мазать на хлеб. Хотя я предлагал и маленькие бутерброды – с кусочками батона, разрезанными ещё пополам, с маслом и икрой – но Полина сказала, что и так сойдёт, не буржуи. Хотя, глядя на праздничный стол, я бы не был столь категоричен.