Текст книги "Тринадцать полнолуний"

Автор книги: Эра Рок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 65 страниц)

– Да, есть один докторишка, который просто гений в этой области, я убедилась в этом на своём горьком опыте, – Ядвига не стала говорить, какое значение в жизни Генри играет Юлиан.

– Я понял, но почему ты уверена, что он захочет тебе помочь?

– Захочет, ещё как захочет, на коленях ко мне приползёт, – Ядвига расхохоталась, – Ты знаешь, что в пекинских операх женские роли играют мужчины? Мужчины считают, что только они знают, как должна сыграть женщина. И не догадываются, какя это страшная глупость. Вряд ли меня саму подпустят близко, а для такого случая у меня кое-что припасено. Так вот, в моём спектакле роли распределены. Пусть мужчины думают, что могут просчитать шаги женщины вперёд.

– Почему ты уверена, что никто не догадается о твоих намерениях? При такой защите, он почти неуязвим.

– Вот именно, почти. Я нашла отличный способ, – Ядвига загадочно улыбнулась.

– Я не понимаю тебя, – Людвига стала раздражать её таинственность.

– Ну, не сердись, любимый, – она почувствовала настроение своего возлюбленного и прижалась к нему, – я просто боюсь, что у стен могут быть уши. Доверься мне, я всё продумала досконально и скоро пролью бальзам на твою рану.

– Бальзам, который сможет вылечить меня – кровь всех моих врагов, – с усмешкой сказал Людвиг.

– Ну, всех не обещаю, а вот над одним поработаю, и властитель тьмы поможет мне в этом. Успокойся, верь моему чутью, лучше поцелуй меня, как только ты один умеешь, – Ядвига потянулась губами к Людвигу.

Глава 27

Очень много людей толпилось на пирсе в ожидании, когда спустят трап. Полковник Юрсковский первым ступил на родную землю и сразу попал в объятья своей семьи. Он оглянулся и глазами поискал Генри. Тот уже спустился на берег и нежно обнимал старого дворецкого, который рыдал на его плече. Юлиан набрал полную грудь воздуха родины, прищёрился от лучей солнца и похлопал Генри по плечу:

– Не буду вам мешать, мой мальчик, в приятных хлопотах не до меня. Смотрите, полковник ищет вас взглядом. Подойдите к своим будущим родственникам. А я, на днях навещу вас, полюбуюсь на своего крестничка.

«И правда, мы не гворили на эту тему, но лучшего крёстного отца для него и не сышешь» подумал Генри.

– Я буду очень рад, мой дом – ваш дом.

Они обнялись и Юлиан начал протискиваться сквозь толпу.

– Генри, мы ждём вас, – полковник перекрикивал людской шум.

Генри, одёрнув мундир, двинулся к большому семейству Юрсковских. Тётка Виолы, Идита, по линии отца, болтливая женщина лет пятидесяти с небольшим, одинокая, бросилась к Генри, обняла его и поцеловала в обе щёки.

– Мальчик, какой красивый мальчик, я помню вас совсем юным, помните, тогда на балу? – тетка отступила на шаг, разглядывая Генри, – я так рада, так рада. Вы же знаете, у меня никогда не было детей, поэтому Виола для меня не только племянница, почти, как дочь. А теперь у меня появился внук!! Очаровательно! Прелестно! Такой милый малыш! Крошечный, так смешно открывает свой милый ротик! Чудо, просто чудо.

Генри был смущён столь откровенной радости старой девы и почувствовал, как вспыхнули его щёки.

– Ой, очаровательно, он смутился, – тётка выпучила глаза и положила руку на свою грудь, потом достала кружевной платок, – да что вы, не надо. Если бы вы знали, какой он славненький!

Она подхватила Генри под руку и пока они подходили к семейству Юрсковских, как заядлая заговорщица, идя на цыпочках, шептала Генри на ухо:

– Я сразу ей сказала, всё будет хорошо и не обращай внимания на досужих сплетников, пусть болтают, на то им господь и дал языки. Завистники, кругом одни завистники, а дитя не при чём.

– А как она, как чуствует себя? Где она? – Генри наконец-то смог вставить слово.

– Как где? – искренне удивилась тётка, даже остановилась, – в вашем доме. Она уехала туда два месяца назад. Ой, если бы вы знали, как уговаривала её мать остаться в кругу семьи, но та наотрез. Сказала, что в вашем доме ей будет легче переносить разлуку.

Болтовня женщины хоть и была приятной по смыслу, но немного раздражала и Генри слегка прибавил шаг.

– Я привела вам нашего будущего зятя, – снова затараторила тётка Идита, – посмотрите, какой он красивый и статный, настоящий будущий полковник. Стефан, когда он станет полковником? Ну же, отвечай своей сестричке.

– Всему свою время, дорогая, – полковник Юрсковский улыбнулся, – Ванесса, Генри дейсвительно показал себя весьма достойно в далёкой стране и я горд, что Виола выбрала по истине настоящего человека с большой буквы.

Ванесса, мать Виолы, очень красивая женщина, мило улыбнулась и протянула Генри руку для поцелуя.

– Я очень рада, что ваш путь домой прошёл без всяких осложнений, – она говорила с лёгким акцентом, что придавало ей ещё больше шарма, – Виолочка говорила мне, что в доме, где всё будет напоминать о вас, ей будет легче. Ваша прислуга очень тепло встретила мою дочь. Что делать, мы не всегда можем понять и одобрить поступки наших детей. Она была расстроена тем, что не смогла вас встретить здесь, вместе с нами, но с природой не поспоришь. Два самых лучших врача и одна, хорошо зарекомендовавшая себя, повитуха Мария следили за родами. Всё прошло успешно, малыш здоровенький.

– Да-да-да, чудо, просто чудо! У него очаровательные глазки, синенькие, как небушко, – Идита снова затараторила, – а как он сосёт грудь, просто дикий волчонок, жадно и так аппетитно, у меня даже засосало под ложечкой при виде его удали.

Идита вдруг осеклась, поймав на себе жёсткий взгляд Ванессы. Генри тоже заметил этот взгляд и ему стало не по себе. Он, сбивчиво, сказал пару приличиствующих фраз и попросил разрешения откланяться.

Полковник почувствовал некоторую напряжённость, повисшую среди них и, сжав руку Ванессы, как можно, веселее рассмеялся:

– Назначете время и мы приедем на смотрины. Страсть, как хочется посмотреть моего маленького внука.

– Я провожу вас, зятёк, – Идита быстренько схватила его под руку, не дав шанса отказаться, снова защебетала, – пойдёмте, пойдёмте. Вы должны её понять, юноша, так рано стать бабушкой да ещё при таких щепетильных обстоятельствах. Ничего, потерпите, как только она возьмёт на руки своего внучка, уверяю, тут же оттает.

Идита расцеловала Генри возле его кареты и игриво повела плечами:

– Какая досада, что я уже давно не молода, а то бы мы с Виолой ещё посоревновались за вас, – она рассмеялась и добавила, – не слушайте болтавню одинокой старой жещины, я очень рада за вас обоих и всегда буду на вашей стороне, на стороне молодости и любви. Езжайте, езжайте к ней и расцелуйте от моего имени мою Виолочку и маленькую крошку. Генри улыбнулся Идите и поцеловал её руку. Женщина перекрестила его и поднесла к глазам платок.

Ему казалось, что четвёрка молодых коней, плетётся как одна старая кляча. Хотелось выскочить и бежать, бежать домой! «О, господи, моя бедная девочка, я представляю, что тебе пришлось пережить. Но ничего, скоро они все успокоятся, когда придут на наше венчание. Никто ещё не делал столь пышного торжества, которое я сделаю для тебя, моей самой желанной и верной. Самое главное, это наша любовь, а сплетни – плевать, пусть говорят, что хотят».

Вся прислуга выбежала на ступени лестницы приветствовать своего хозяина. Он пожал руки всем мужчинам, поцеловал всех женщин, словно благодарил за то, что они так радушно встретили его невенчанную жену. Рванул по лестнице на верх, где была его Виола. Молодая женщина, услышав быстрые шаги, приподнялась в кровати на руках и уже через секунду обнимала вбежавшего Генри. Их трепетные уста, так долго бывшие в разлуке, слились в жарком поцелуе. Они не могли насмотреться друг на друга. Оба что-то говорили, какие-то слова нежности, любви, переживаний от разлуки, что всё уже прошло. Любовный щебет всегда состоит из одних и тех же слов. В объятиях друг друга, они твёрдо знали, теперь ничто и никто уже не разлучит их никогда.

Побежали счастливые дни, полные любви и надежды. Генри обожал Виолу, маленького сынишку. Никакие мысли о будущем не волновали его, он жил здесь и сейчас, а там, будь что будет. Имя младенцу выбирали очень долго. Хотелось назвать его звучно и определяющее судьбу. Долго не могли подобрать подходящее, пока Юлиан, придя в гости, не настоял на придуманном им самим.

– Послушайте, друзья мои, ведь это говорит само за себя, только вслушайтесь, – запалчиво говорил доктор, – ЮНАТИР.

– Какое необычное имя, красивое Ю-на-тир, – произнесла по слогам Виола и улыбнулась Генри.

– Действительно, необычное, я слышу в нём знакомые буквы, – Генри рассмеялся.

– Ну и что ж, – Юлиан пожал плечами, сделав при этом удивлённые глаза, – голубушка, дайте мне подержать на руках наше сокровище.

Доктор потёр ладошки, чтобы согреть руки и взял малыша, который улыбнулся своим розовым ротиком, причмокнул языком и мгновенно засопел.

– Вот озорник, уже заснул, – Юлиан был рассторен, – а я хотел заглянуть в его очаровательные глазки. Деточка, ну подожди спать. Генри повернулся к доктору и долго смотрел тому в глаза, пытаясь прочитать потверждение или опровержение своим предчувствиям. Но взгляд Юлиана выражал неподдельное удивление.

– Не обращайте внимания на мои страхи, – Генри попытался как можно веселее улыбнуться, – это всё ночные размышления, ко Юлиан сделал робкую попытку разбудить ребёнка, осторожно проведя пальцем по его носику. Но малыш лишь поморщился, тихонько хрюкнул, но просыпаться не хотел.

– И так, нашему чудесному мальчику уже 40 дней, теперь нужно его покрестить, дать защиту от самого господа и в белой армии добра прибавиться ещё один воин.

Юлиан передал ребёнка Виоле и та тихонько вышла в другую комнату, где была колыбель.

– Разумеется, тем более, что у него уже есть самый лучший крёстный отец, которого только можно пожелать своему дитя, – Генри обнял Юлиана.

– Ой, ну спасибо, спасибо, так и норовишь вогнать меня в краску, – Юлиан замахал руками.

– Но ведь вы, мой дорогой учитель, сами взяли над ним шефство, даже имя ему придумали, поставив свою букву впереди, – Генри засмеялся, видя, как его добрый друг смутился и, сложив руки за спиной, начал крутить носком туфли перед собой, что говорило о его крайнем смущении.

– Ну и так, ну и согрешил, – Юлиан надул губы, – всё бы вам смеятся над старым жадиной. А что, по-моему, получилось совсем неплохо. Второй слог «на» говорит о том, что этот человек будет не брать, а давать людям, делясь с ними своей, замечу, весьма могучей духовной силой. Давать веру и надежду и многие начнут правит свою судьбы в лучшую сторону.

– Ну а последний слог «тир» мне тоже знаком, значит, в этом человечке будет крепнуть сила вас обоих, моих самый лучших наставников, вас и Шалтира.

– Ну конечно же, конечно, именно этого я и добивался.

– Значит, вы тоже будете вести его по жизни?

– Не знаю, мой мальчик, не знаю, – Юлиан покачал головой, – это зависит не от меня. Но вы и сами многое успеете ему передать. Возможно, первое время, а там, как распорядится провидение.

– Я понимаю, но предчувствие, странное предчувствие говорит мне об обратном, – Генри отошёл к окну.

Юлиан нахмурил брови, съёжился и, выждав пару секунд, что бы унять в голосе дрожь, подошёл к Генри и положил руку на его плечо:

– Что за грустные мысли? Я совершенно не понимаю, почему на фоне такой радости вас гнетёт что-то мрачное? Глупости, полнейший бред, вы молоды и полны сил, что за фантазии? гда не спиться. Не будем об этом, давайте поговорим лучше о радостях. Через три недели мы с Виолой обвенчаемся, я прошу вас быть моим посажённым отцом и в этот же день покрестим Юнатира.

– С радостью, мой мальчик, с радостью и гордостью, обнимите меня и отбросьте тоску, – Юлиан расставил руки в стороны и они обнялись.

Виола, войдя в дверь, улыбнулась, видя, как двое близких людей, уткнувшись лбами, обнимаются, как отец и сын. Она отступила назад и хотела тихонько прикрыть дверь, чтобы не мешать этому мужскому проявлению чувств. Но Юлиан, жестом, позвал её.

– Нет, голубушка, мы все – единое целое, так что, прошу к нам, в нашу компанию.

Теперь уже трое, сплетя руки, образовали круг энергетического обмена дружбы, доброты, искренности, любви, преданности, веры, жизнестойкости. Если можно было бы простому человеку увидеть, как к ним устремилась ещё одна энергетическая сущность, то в ней легко узнавался Шалтир и так же протянул свои руки к этому кругу. Его не видела только Виола. Юлиан, хитро подмигнул опешившему Генри и сжал его руку. Трое проверенных товарищй переглянулись, как истинные заговорщики.

Весь свет был на венчании и крестинах младенца семьи Яровских. Счастливая пара! Поразительно красивые, молодые, а Виола вообще была похожа на мадонну с младенцем, сошедшую с картины Рафаэля. Сколь очаровательно было её лицо, такое одухотворённое, словно подсвеченное изнутри нежным божественным светом. Генри, с военной выправкой настоящего офицера, в парадном мундире, высокий и подтянутый, был сдержанно-спокоен, хотя в его душе пел целый оркестр. Юлиан, украдкой смахивая слёзы, то ли радости, то ли каких-то своих мыслей, выпячивал грудь и был преисполнен гордостью за чудесную пару. Сплетникам и злопыхателям, яростно нападавших на Виолу, пока её положение было шатким, пришлось поумерить свой пыл, но ехидно-приторные взгляды так и буравили венчающихся. Что поделаешь, на каждый роток не накинешь платок, шопоток пробегал по толпе, то тут, то там. Полковника Юрсковского раздражало это, но сам факт венчания был самым лучшим успокоительным для него. Мать Виолы, Ванесса, стояла, словно изваяние, было видно, что она тоже пришла в душевное равновесие, хотя эти несколько месяцев дали повод появиться в её пышной причёске большому количеству седых прядей. Женщина благородных кровей, из древнего рода, она была воспитана в пуританских правилах и была шокирована поведением дочери. Когда Виола созналась в своей любви с Генри и о том, что произошло между ними в Индии, Ванесса пришла в бешенство. – Как ты посмела, мерзавка, ты бросила пятно на всю семью, – с пеной у рта кричала взбешённая Ванесса.

– Мама, я прошу тебя не разговаривать со мной в подобном тоне, – тихо пролепетала Виола.

– Вы только посмотрите на неё, дрянь, она ещё требует к себе уважения, – мать всплеснула руками, приблизилась к Виоле и, прищурившись, брызгая слюной в лицо дочери, – ты изваляла в грязи фамилию отца. Ты распушенная, похотливая девка. Мы воспитывали тебя, ты получила образование в лучших пансионатах. Как ты смела?

– Матушка, я хотела бы попросить у вас прощения, но, боюсь, вы сейчас не готовы внимать мне, – Виола стояла, вытянувшись в струнку, и смотрела прямо в, налившиеся кровью, глаза матери, – отложим наш разговор, когда вы придёте в доброе расположение духа.

Девушка медленно повернулась и пошла к дверям своей комнаты.

– Я не желаю ни слышать о нём, ни видеть, как будет лезть на лоб твой живот, – взвизгнула Ванесса, – отныне, ты не имеешь права выходить из дома, да что из дома, не попадайся мне на глаза вовсе.

Последняя фраза, выплеснутая в порыве гнева, ударилась о закрытые двери комнаты Виолы и гулким эхом разнеслась по дому.

Действительно, две оскорблённые в своих чувства, хоть и разных по смыслу, женщины старались не встречаться. Когда новая жизнь в теле Виолы уже явно показала своё право на существование, девушка молча собрала свои вещи и оставив матери маленькую записку, под плач верной горничной и причитания тёти Идиты, поздним вечером отправилась в дом Генри, совершенно не представляя, как её там встретят. Но письмо, отправленное из Индии, уже дошло и старый дворецкий был радушен, как был бы радушен родной отец.

Мать ни разу не проявляла явного интереса к своей дочери, но зная, что неугомонаая и любящая Виолу, как дочь, Идита, тайно навещает племянницу, пару раз, как бы без интереса, справлялась о её здоровье. И когда старая дева, тётушка Идита, в самых радужных красках, начинала расписывать прелесть женщины, готовящейся стать матерью, резко обрывала ту, говоря, что подробности её не интересуют. Вот такие страсти кипели в семействе Юрсковских до самого приезда Генри и полковника.

Но сейчас, Ванесса стояла с поднятой головой, снисходительно оглядывая собравшихся. Всё обошлось, как нельзя лучше, венчание состоялось, малыша покрестили, а когда Ванесса взяла на руки своего внука, завёрнутого в дорогие кружевнные пелёнки, сердце женщины учащённо забилось, что-то дрогнуло, засосало под ложечкой. Но первый порыв нежности потушила родовитая спесь. Что бы никто не заметил её ласкового взгляда, обращённого на малыша, она сделал рукой знак горничной и, передав ребёнка, потупила взор. Полковник, хорошо знавший свою жену-гордячку, видя душевную борьбу, нежно сжал её согнутый локоть и улыбнулся, глядя в глаза:

– Ну, вот, а ты сердилась, всё хорошо. Пойми и прости обоих, поверь, они заслужили своё счастье.

Ванесса подняла на него глаза, но ничего не ответила.

Были ещё двое, кто по-своему отмечал торжество семьи Яровских, на которое их не приглашали. Два злобных гения сидели за накрытым столом и поднимали бокалы с вином за успех своего плана. Людвиг, в отличии от разъярённой Ядвиги, едва сдерживающей дрожь в теле, был спокоен и уравновешен:

– Моя дорогая, ты слишком взовлнована, и напрасно. Будущее не может быть счастливым, если враги прошлого собрались, чтобы нанести удар в настоящем.

Он смотрел в бездонные, поразительно красивые от природы, глаза своей компаньонки, которые сейчас прямо извергали молнии яростного пыла. Его спокойствие раздражало Ядвигу так, что казалось, она, при других обстоятельствах и с другим собеседником, бросилась бы на него и начала царапаться и кусаться.

– Я в бешенстве, даже вижу, как они смотрят друг на друга с любовью и нежностью. О, я готова ворваться к ним и разметать всех, как я их ненавижу! Обоих, его, этого праведника, сноба, кичящегося своей непорочностью и эту смазливую мямлю, паиньку домашнюю.

Людвиг откинулся на спинку стула и, отпив глоток из бокала, улыбнулся:

– Дорогая, злость гораздо полезней, чем отчаяние. Но ты теряешь самообладание, бушуешь. Успокойся, я чувствую, всё идёт так, как нам надо. Иисус умер на кресте, презираемый теми, кого он хотел спасти. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы знать наверняка, в этот раз всё будет точно так же. Проведение займёт политику невмешательства и небеса не разверзнуться. Радужный адепт не сможет изменить ход событий, чтобы уберечь себя и до конца исполнить предначертанное ему высшими инстанциями.

– Ты говоришь так уверенно, а я вся дрожу. Страшно боюсь, что мой план может сорваться, как в Индии. У него такая огромная защита, просто не пробиться.

Ядвига вскачила и нервно заходила по комнате.

– Знаешь, дорогая, чем мне нравиться наш союз, мы великолепно дополняем друг друга. Когда сомнения начинают брать верх над твоей холодной рассудительностью, тогда я становлюсь совершенно спокойным и находятся слова, успокоить тебя, и наоборот, когда уже я не верю в успех, ты прекрасно справляешься с моими страхами. Но сегодня я спокоен, как никогда, всем нутром чувствую, близок наш триумф. Всё дело в том, что Генри сам помог нам в этом.

– Да прекрати, чем этот святоша мог нам помочь? – Ядвига махнула рукой.

– Он собственными руками разрушил сложившиеся правила. Никогда в семье, в которой уже есть Радужный адепт, не должен рождаться другой воин света. Ему просто повезло, что он ещё успел увидеть своего отпрыска.

– Я не понимаю тебя, – нервозно вскрикнула Ядвига.

– Ну, как ж так, неужели ты забыла, чему тебя учили в иституте благородных девиц? – Людвиг рассмеялся, – непорочность, девственная чистота, которую нужно сохранить и идти под венец с чистой совестью. Любимая, что ты, ведь это одна из самых важных заповедей. А что сделали они? Попирая законы благочестия, вступили в греховную связь, не будучи благословлёнными. Этого не прощают, каким бым любимчиком он не был. Он должен быть примером, свято чтить заповеди, пользоваться доверием и уважением, чтобы открыто смотреть в глаза тем, кому обязан помогать вставать на путь истинный.

Людвиг встал из-за стола и произносил свою речь, будто трибун, махая одной рукой, но в его глазах было столько лукавства и злорадного ехидства, даже голос дрожал, сдерживая хохот. Ядвига, слушая его, нахмурила брови, потом, видимо, сообразив, о чём он говорит, захлопала в ладоши и запрыгала:

– Вот это да, на такой ерунде проколоться.

– К счастью для нас, это не ерунда, а довольно тяжкий промах. Плохие вещи могут случаться и с хорошими людьми. Господь дал человечеству десять заповедей. Но как получить удовольствие от жизни без чувства вины перед теми, кто вкусив порочность, запретил своим детям приближаться к ней.

Людвиг подошёл к окну и стал смотреть на сгущающийся сумрак ночи, словно пытался разглядеть в нём какой-нибудь, подтверждаю его слова, знак. Но ночь, его благодетельница-ночь безмолствовала.

– И всё-таки, я верю, безгранично верю в свою звезду, – самому себе. тихо говорил Людвиг, – зато мы знаем, где рождён новый радужный адепт, не придётся гоняться за ним по миру, хотя, кто знает, успеем ли мы подставить ему подножку в жизни. Ну, да не беда, если не мы, то кто-то другой будет исполнять своё предназначение. Я сделаю всё, что успею, тысячелетие во мраке – наихудшее наказание за невыполненную работу.

– Что ты бормочешь, милый? Я не слышу тебя, иди ко мне, грех прелюбодеяния так сладок для меня, мы венчаны хозяином преисподней и для меня это самое высшее благословение. Ядвига, совершенно нагая, уже полулежала на кушетке возле горящего камина, приняв фривольно-соблазнительную позу. Освещаемая светом очага, она была фантастически прекрасна. Её рыжие волосы сами были похожи на пламя, способное испепелить всё вокруг. Людвиг полюбовался несколько секунд своей распутной союзницей, подошёл в изголовье кушетки, нагнулся и стал целовать Ядвигу в макушку, дыханием раздвигая её пышные волосы. Она сладострастно вздохнула и вдруг, мгновенно заснула, едва не свалившись на пол. Людвиг подхватил её на руки и отнёс в спальню, заботливо прикрыв атласным покрывалом её нагое тело. Да, ему без труда удавался сделать это несколько раз, когда была необходимость.

Этот талант открылся в нём весьма неожиданно, ещё в детстве. Это приятно удивило его в тот момент, когда надоедливый гувернёр, учивший его словесности, довольно больно стукнул его, ребёнка, по рукам прутом за то, что тот никак не хотел аккуратно выводить буковки. Ругаясь по-французски, этот шамкаюший ртом старикашка, устало плюхнулся на стул и пригрозил, что наябедничает матушке. Людвиг, любивший мать до безумия, сильно расстроился и когда возмущённый учитель приказал ему идти к доске и писать на ней, он подошёл к старику со спины и, по какому-то внутреннему наитию, стал тихонько дуть на его макушку. Тот зевнул пару раз, хрюкнул носом и повалился лицом на стол, захрапев при этом так, что Людвигу пришлось закрыть уши ладошками. Удивляясь и радуясь одновременно такому повороту событий, тем более, что противный старикашка надоел ему до чёртиков своими проповедями о добре, о человеколюбии, о честности и порядочности и зная, что мать весьма щепетильно относиться к его обучению, план созрел мгновенно. Он побежал к ней и сообщил, что старый уважаемый учитель заснул прямо по среди урока. Княгиня, моментально закипевшая от негодования, быстрой походкой направилась в кабинет мужа и имела с ним весьма долгий разговор на повышенных тонах. Отец, хоть и был человеком суровым по отношению ко всем, весьма кичился своим происхождением и отличался высокомерием. Тем неменее, он трепетно любил свою жену, во всём старался угодить ей, потакая любым прихотям. Вот и сейчас, когда Игнесса, нелестно отзываясь о дряхлом старике, выжившим из ума, высказывала своё недовольство в самых резких выражениях, отец не прикословил. Заручившись обещанием мужа, что тот немедленно начнёт искать нового учителя для мальчика, она вышла из кабинета и погладила по головке послушивающего под дверью Людвига. «Всё хорошо, малыш, больше этот отвратный старик не будет досаждать тебе» поцеловала мальчика в лоб и разрешила оставить занятия, пока не найдётся новый учитель. Когда старый учитель-француз покидал их дом, пребывая в полном недоумении от резкости хозяйки, он остановился на пороге, держа под мышкой свои книги, повернулся и долго смотрел на Людвига своими слезящимися глазками, кажущимися огромными и выпученными сквозь толстые линзы пенсне. Потом перевёл взгляд на княгиню.

– Мадам, боюсь навлечь на себя ещё больший гнев и всё-таки скажу, обратите внимание на своего сына, – учитель достал из кармана платок, громко высморкался в него и продолжал, – за всю свою жизнь я ещё не встречал такого способного мальчика. Но подобные таланты могут увести его в обратном направлении, искуству плести интриги и козни он научился независимо от моих уроков. Его взгляды на жизнь имеют под собой шаткую основу, которая весьма далека от основополагающих постулатов. Боюсь, странные таланты вашего мальчика – отметина страшных сил.

Княгиня, сжав губы, выслушала старика, не ответила ему, дав понять, что его слова для неё не представляют никакого интереса. Её сын, её чудный мальчик, доставшийся такими муками и страданиями, был самым лучшим ребёнком на свете и всё его шалости она списывала на необычно раннее рождение и то, что этому предшествовало. Помня всё до мельчайших подробностей, странный сон, своё чудовищное превращение в старуху, преждевременные роды и чудесное возвращение красоты и модолости, она долгое время не могла прийти в себя от этих метаморфоз, прекрасно осознавая их природу.

Первое время она просто боялась подходить к младенцу, боялась увидеть в нем того, кто наслал на неё эти страшные напасти. Но малыш рос совершенно обычным ребёнком, даже почти не болел, как другие дети. А когда он первый раз осознанно улыбнулся ей на руках кормилицы, она и вовсе успокоилась. А позже, он вообще занял все её мысли и стал единственным светом в окне.

Услышав слова уволенного учителя, она внутренне напряглась. Но погнала от себя тягостные мысли. «Бред, пусть говорят, что хотят. Мой мальчик самый лучший и я никому не дам его обидеть» успокаивала сама себя княгиня.

Поиски нового учителя затянулись. По каким-то неубедительным причинам, преподаватели мужского и женского пола просили рассчитывать их после нескольких дней пребывания в обществе десятилетнего мальчика. Ребёнок, когда его спрашивали, почему с ним не хотят заниматься, начинал плакать и уверять родителей, что не имеет представления о причинах бегства от него «хороших людей». Через несколько месяцев в их дом пришла молодая, очень набожная девушка по рекомендации одного из друзей отца. Она производила отличное впечатление своим поведением и всесторонними знаниями во многих науках. Она– то и задержалась дольше всех. В доме воцарилось спокойствие.

В течении полугода, княгиня, присматриваясь к гувернантке, замечала, что девушка становилась замкнутой и всё чаще её можно было встретить с библией в руках. Тревожно забилось сердце княгини и она поделилась своими страхами с мужем. Он, в свойственной ему манере не перечить жене, только похвалил набожность девушки, тем самым развеяв мрачное настроение супруги. А ещё через полгода случилось нечто. Проходя мимо библиотеки, где в этот час должны были заниматься чтением сын и гувернантка, княгиня услышала странные звуки, похожие на стоны. Но тональность этих стонов была весьма и весьма специфической. Это были непристойные стоны похоти, разврата и сладострастной неги. Княгиня, не веря своим ушам, осторожно приоткрыла дверь и замерла на пороге, едва успев ухватиться за стену, чтобы не упасть. Сын, её крошка, чистый, непорочный, одиннадцатилетний мальчик, сидел, развалясь в кресле отца, а перед ним, на столе, извивалась в танце совершенно нагая гувернантка. Её непрстойные телодвижения открывали самые потаённые уголки женского тела. Видимо сыну очень нравился этот развратный спектакль, потому что он с какой-то странной, полуулыбкойполугримассой наслаждения и отвращения одновременно смотрел на девицу.

– Что здесь происходит, – выдавила из себя стон, переходящий в визг, княгиня.

Девушка посмотрела на хозяйку какими-то мутными глазами. Медленно, почти сползла со стола, не поднимая своих одежд, подошла к дверям и, глядя сквозь княгиню, прошептала:

 
– В геенне огненной мы обретём награду,
за мерзости творимые в усладу
тому, кто выше бога на земле
кто правит миром, судьбами везде.
 

Девушка, едва передвигая ноги, пошла по коридору к своей комнате. Княгиня, проводив её взглядом, повернулась к сыну и встретилась с ним глазами. Его взгляд был чужим, колючим и жёстким. Он словно гипнотизировал её, как немигающий взгляд змия. Сын встал, подошёл к матери и, не отводя своих глаз, спокойным голосом произнёс:

– Вы никогда и никому не расскажите о том, что здесь произошло сегодня.

Этот голос и взгляд, словно ледяные тиски, сжали и тело и саму душу княгини да так, что даже пошевелиться не было сил. Чей-то дикий крик отчаяния снял наваждение с женщины и пристальность со взгляда её сына. По коридору бежала горничная и, захлёбываясь слезами, кричала на ходу, что из окна второго этажа выбросилась гувернанта и сломала себе шею о чашу фонтана.

– Она мертвая, мёртвая и совсем голая! – визжала горничная и трясла головой. Людвиг, одиннадцатилетний мальчик, стремительно подошёл к истерично орущей служанке, размахнулся и наотмаш ударил её по щекам так, что оставил багровой след пятерни. Это подействовало мгновенно, горничная тут же замолчала и свалилась без чувств.

Дело удалось замять с помощью связей, девушка была сиротой, воспитанницей одного из отдалённных монастырей. А мать стала пристальней приглядываться к сыну. Стараясь, как можно аккуратней, без навязываний, она умоляла его как можно чаще ездить с ней в церковь, надеясь разбудить в сыне божественное начало. Но Людвигу было скушно в храме божьем. Его неимоверно смешило, как пузатые попы, с заплывшими жиром лицами, призывали прихожан поститься и усмерять свою плоть. Ему казалось, песнопения мальчиковхористов, взлетавшие под своды храма, преврашаются в острые иголки и впиваются в него, пробивая кожу. Он ёжился от неприятных ощущений и клялся, что ноги его здесь больше не будет, чем очень огорчал мать. Она, не скрывая слёз отчаяния, умоляла его одуматься и выпросить у бога прощения.

– Зачем мне это?! Что может дать ваш бог? Где же его милость, в чём она заключается? Он даже не смог защитит от меня свою верную рабу, – Людвиг хохотал, чем доводил княгиню до паники, – да и что значит «раб божий»? Бред, зачем богу, которого никто не видел, рабы? Матушка, вам не кажется, это весьма странно называть «своих детей» рабами. Так вот, я не желаю быть рабом. Я свободен, я сво-бо-ден! – по слогам прокричал Людвиг.