Текст книги "Тринадцать полнолуний"

Автор книги: Эра Рок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 65 страниц)

– Я сбежал из спального корпуса, нашёл здесь камень, подкатил к стене и подтянулся, – Влад отвечал ему, с трудом выговаривая слова, ведь висеть на руках такому слабенькому, как он, было очень трудно.

– Что привело тебя сюда? Как же ты смелости набрался? – Генри был поражён такому отважному поступку.

– Я и сам удивляюсь. Но не смог уснуть и решился. Я пришёл выразить тебе своё восхищение. Ведь я всё видел, как вы дрались, как ты повалил Стаса. А потом, когда тебя били розгами, ты даже не заплакал. Я бы так не смог. Ты очень сильный и смелый.

– Ерунда, это оказалось не так уж и сложно, главное поверить в себя, преодолеть слабость и трусость. Я понял это. Теперь я чувствую в себе такую силу духа, что никому не позволю помыкать мной, – твёрдо сказал Генри.

– Как я завидую тебе, твоей храбрости. Я никогда не стану таким, – с горечью в голосе сказал Влад и перехватил руки, – хочу попросить тебя, можно, пока ты будешь здесь, взаперти, я буду приходить и разговаривать с тобой, может, это поможет мне стать таким же сильным и отважным, как ты.

– Конечно, приходи. Но мне кажется, что, придя сегодня сюда тайно, ты уже сделал первый смелый поступок. Я так удивлён этому.

Генри тоже устал висеть на прутьях решётки, но прервать беседу не решался. Он внутренним чутьём почувствовал, этот мальчик, именно сейчас, очень нуждается в моральной поддержке. А произошедшее сегодня с самим Генри, перевернуло что-то и в его душе. Он понимал шаткость своего триумфа, но что-то ему подсказывало, с сегодняшнего дня он вправе взять на себя ответственность за кого-то ещё, кроме себя.

Влад стал приходить к Генри каждую ночь. Владу удалось найти более мобильную подставку под ноги. Теперь он мог приносить её с собой, а потом забирать и прятать в укромном уголке. Генри, исследовав стену, нашёл ещё три выступа и теперь забирался на подоконник. Часами мальчишки говорили обо всём, что происходило в училище. Влад рассказывал, что Стас не успокоился, грозил поквитаться с Генри за позор. Генри только усмехался, и уверял Влада, что нисколечко не боится Вышневского, и готов дать ему отпор. И ещё о многом нашлось поговорить двум товарищам. А то, что они стали товарищами, никто из них не сомневался.

Так продолжалось четыре дня. На столе карцера собралась большая стопка хлебного пайка. Генри отказывался от еды, дежурные офицеры говорили, что будут кормить его насильно. Тогда Генри нашёл в оконной раме крохотную дырочку, расковырял её, смог вытащить маленькое стекло и отдавал хлеб своему вечно недоедавшему другу (у Влада в столовой бойкие кадеты всегда отнимали порции пищи, оставляя ему лишь маленькую часть, чтобы он не упал в голодный обморок). Тот, сначала отказывался, твёрдо утверждая, что он сыт, но потом принимал кусок хлеба и недоумевал, как это Генри не хочет есть. Но наш маленький, упрямый заключённый, поставил себе условие проверить характер. И надо признать, с честью держал данное самому себе слово. На шестой день голодовки, он почувствовал себя странно. Ему стало легко, звенящая пустота в желудке, уже не изнуряла его. Звуки, доносившиеся с улицы, стали чётче и громче. Ему казалось, он слышит всё и всех вокруг. Стало тепло, и приятная нега разлилась по его телу. Он присел на корточки, опершись на холодную стену, но холода уже не чувствовал. В голове заиграли маленькие колокольчики. Он прикрыл глаза, и, казалось, начал дремать. Но во сне не слышишь шорохов, а он слышал всё.

Перед его глазами появилось странное, похожее на сон, видение. Он летел, парил в небе, как птица, замирало сердце, дышал полной грудью. Кому хоть раз удалось ощутить зто поразительное чувство! Когда ветер обдувает лицо и в теле такая лёгкость, кажется, каждая частичка, образующая плоть, не материальна, а наполнена воздухом и составляет не единое целое, а существует сама по себе. Ему часто снилось, как он летает. Когда рассказывал сны матери, она улыбалась и говорила: «Значит, ты вырос ещё. Когда сниться полёт, значит, человек растёт». Но полёт во сне недолог, в какой-то момент, сознание включает метроном, и чувство полёта сменяется страхом падения, сжимающего сердце тисками. Но сейчас, в этом видении, этого не произошло. Он просто очутился на прекрасном, зелёном лугу. Воздух был чист и прозрачен. Было ослепительно ярко, но солнца не видно. Вдалеке виднелись горы, чувства расстояния не было, казалось, до них можно было добежать за мгновение, и в то же время идти много дней. Красивые цветы, он никогда не видел таких. Они были необыкновенными по форме, яркая радуга их лепестков составляла странное сочетание, совершенно несвойственное известной цветовой палитре растений. Трава тоже была нереальной. Казалось, она светилась изнутри, переливаясь множеством зелёных оттенков, от бледно салатного, до бриллиантовой зелени. Он восхищался таким буйством красок, был очарован неземной красотой. Вдыхал сладкий аромат, растворённый в воздухе. Такой покой и нежный трепет души, желание провести здесь вечность, казалось, эта самая лучшая доля.

Но чудное блаженство прервал, доносившийся откуда-то, еле слышный звук. Он прислушался к звенящей тишине и понял, что слышит чей-то голос, зовущий его по имени. Отчаяние и мольба о помощи в этом звуке были настолько сильными, Генри завертелся на одном месте, чтобы понять, откуда доноситься зов. Определив направление, он бросился бежать на этот голос. Звук стал приближаться и чем быстрее бежал Генри, тем он становился пронзительнее. Горы стали ближе, до них оставалось буквально чуть-чуть, он смог разглядеть их. Они были абсолютно гладкими, с зеркально отражающей поверхностью отвесных стен. Они поднимались высоко в небо и в то же время были не больше маленького пригорка. Их высота, как-то, странно, еле уловимо, менялась на глазах. Горы обрамляли кратер огромной величины. Далеко внизу, на дне этого кратера плескалась огненная лава. Как бурлящее море из искр и пламени, она, как-будто, делала вздох, вздымаясь огненными волнами. Но вдруг, на гладких стенах появилось множество выступов, буквально на один шаг. На них стояли, еле заметные, призрачные человеческие фигурки. В одной из них, ближе к нему, Генри узнал своего друга, Влада Загорвовича. Это было безтелесное, эфимерное создание, не имеющее плотности, лишь сохраняющее знакомые черты. Опушенная голова, согнутые плечи, сложенные на груди руки. Вся эта фигурка источала отчаяние и безысходность. Генри хотел окликнуть друга, но тот сам поднял на него глаза. Страх и невыразимая тоска во взгляде болью отозвалась в сердце Генри. Комок в горле перехватил дыхание и не дал произнести ни слова, он только сильнее припустил, чтобы успеть отдёрнуть Влада от бездны. Он уже не бежал, а почти летел над землёй. Но тут, почти из ниоткуда, на его пути вырос цветок, ещё прекраснее и необычнее, чем все на этом лугу. Генри как вкопанный, остановился перед этим восхитительным чудом здешней природы. Яркий, неописуемой расцветки, он как магнит, притянул взгляд Генри. «Посмотри, какая красота, как тут прекрасно!» хотел он крикнуть другу. Всего мгновение эта красота поражала взор, и когда Генри протянул к цветку руку, он вдруг начал тускнеть. Концы его лепестков почернели, стали сворачиваться к середине. И вот уже весь цветок пожух, превратился в труху, осыпался пеплом и пропал. Генри вздрогнул, смутная тревога овладела его существом. Он посмотрел на горы, все выступы были пусты. Влада тоже не было. Горы снова отодвинулись.

– Влад! Влад, где ты? – закричал Генри.

Но никто ему не ответил, эхом отозвался в горах его голос, лишь были слышны рокот и вздохи лавы в кратере. Генри очнулся от видения, открыл глаза. Холод от стены, на которую он облокотился, пронизал его насквозь. Он вскочил на ноги, начал бегать и прыгать, чтобы согреться. «Какой странный сон. Чтобы это значило? Ничего не понимаю!» думал Генри. Сначала он хотел рассказать этот сон другу, но когда тот пришёл как обычно ночью, мальчишеские разговоры вытеснили видение из памяти Генри. Ведь они были всего лишь одиннадцатилетними детьми.

Наконец то, свобода! Истёк срок наказания, и Генри вышел из карцера. Занятий не было, новый друг встречал его в дверях спального корпуса, бросился ему на встречу, они обнялись.

– Генри, как я рад! – восторженно сказал Влад.

– Я тоже рад, хочу сказать тебе спасибо от всей души, с твоей помощью эти семь дней пролетели как один. Давай теперь не будем разлучаться, будем добрыми друзьями, – Генри подал другу руку.

– Я так счастлив, Генри, что ты предложил мне это! А я не знал, как сказать, что очень хочу быть твоим другом, – на глаза Влада навернулись слёзы, он, смущаясь, быстро вытер их и обеими руками сжал протянутую руку Генри.

С улицы в корпус вбежала ватага кадетов. Многие из них бросились к Генри, окружили, хлопали его по плечам, выражая своё одобрение. Но тут, все затихли и обернулись к выходу. В корпус, в окружении нескольких ребят, вошёл Стас Вышневский, остановился, встретился с Генри глазами. Ни один звук не нарушал повисшую тишину. Долго стояли и молча смотрели друг на друга. Ни один из них не хотел уступать и первым отводить взгляд. Влад взял на себя миссию миротворца, удивляясь своей смелости.

– Подайте друг другу руки, довольно ссориться и драться, – переводил он взгляд с одного на другого.

– Я против насилия и считаю, что все споры можно решать без драк, я готов.

Генри, немного помедлив, протянул руку первым. Стас посмотрел на его открытую ладонь, ухмыльнулся, обвёл взглядом толпу мальчишек за спиной Генри, потом оглянулся на своих. Отметил про себя, что перевес в соратниках на стороне Генри, в его глазах мелькнуло злобное выражение. Он снова посмотрел на Генри, сквозь зубы плюнул на невидимую черту, разделявшую их двоих, сунул руки в карманы форменных брюк и вышел из корпуса. За ним следом потянулись все его вассалы. Так младший курс кадетов разделился на две половины.

Нет смысла рассказывать о том, как противостояли друг другу два лагеря. И поныне, во всех слоях нашего общества существует подобное. За полгода, которые прошли после этого дня, Стас со своими, ещё пару раз, пытался завоевать пальму первенства. Его лидерство было основано на физическом и моральном подавлении слабых, беспрекословном подчинении только его воле. Но Генри с товарищами пресёк эти попытки. Мальчишкам нравилась его рассудительность и доброта. С не свойственной юному возрасту, терпеливостью, он находил такие слова для поддержки духа своих друзей, что даже офицеры поражались его умению. Легко обучаясь наукам, он помогал остальным освоить программу обучения. Всерьёз занялся физподготовкой. Глядя на него, и остальные мальчишки его лагеря подтянулись. Стас, видя всё это, мрачнел день ото дня, замкнулся в себе, стал ещё злее и непримиримее. Он всей душой стал ненавидеть Генри и строил планы, чтобы отомстить ему. На этом то и поймал его Людвиг Юшкевич.

Как-то раз, ночь, когда все спали, Стас встал с кровати, тихонько подкрался к Генри и долго смотрел на своего спящего врага. Сжимая кулаки, он представлял самые страшные картины расправы. Но тут Генри пошевелился и открыл глаза.

– Что тебе надо, Стас? Остынь, – Генри сел на кровати.

От неожиданности, Стас вздрогнул, попятился назад, и не удержав равновесия, плюхнулся на кровать Влада, чем напугал его. Тот вскрикнул, подскочил. Проснулись ещё несколько человек, и чтобы избежать расспросов, Стас выбежал из спальни. Дежурный офицер окликнул его, он что-то пробормотал и побежал в сторону туалетной комнаты. Сердце бешено колотилось, он был взвинчен до придела и в тоже время, напуган теми мыслями, которые родились в его голове. Он наклонился к умывальнику, плеснул на пылающие щёки холодную воду, потом ещё и ещё, постоял, чувствуя, как холод остужает жар. Повернулся, чтобы вернуться в спальню и вздрогнул. Перед ним стоял Людвиг.

– Здравствуй, Стас. Вижу, ты взволнован. Что же, позволю себе спросить, что привело в трепет такого сильного и отчаянного человека? – на губах Людвига играла таинственная улыбка.

Стас не был лично знаком с Людвигом, только знал, что среди старшекурсников есть такой человек, которого некоторые уважают, а некоторые просто побаиваются. Он держится высокомерно и весьма таинственно. В среде преподавателей о нём отзывались как о человеке, подающем большие надежды. Ему прочили блестящее будущее и поговаривали о том, его оставят преподавать. Вообщем, отзывы о нём были, весьма, положительные.

– Ничего особенного, просто дурной сон, – ответил Стас, не понимая, как Людвиг попал сюда, – я не слышал, как вы вошли.

– Да это не столь важно, всё равно, тебе этого не понять. Давай лучше поговорим о тебе. Я знаю причины твоего волнения и ярости. Тяжело так просто потерять свою власть над людьми.

– Какую власть? я не понимаю, о чём вы говорите, – Стас опустил глаза.

Людвиг подошёл к нему, поднял его лицо за подбородок и посмотрел в глаза Стаса долгим пронзительным взглядом. Стас поёжился, очень странным показался ему этот взгляд. Маленькие, с азиатским разрезом глаза Людвига, как два буравчика, сверлили его. В них было что-то такое зловещее, Стасу показалось, ещё чуть-чуть, и они вспыхнут пламенем, которое выжжет его мозг. Было ощущение, этот человек видит его насквозь и знает всё сокровенные тайны. Стас убрал голову и отступил на шаг. Людвиг заметил, как в глазах этого мальчика ярость сменилась страхом. Чтобы сгладить обстановку, Людвиг погасил огонь в своих глазах, улыбнулся и сказал:

– Да брось ты, я и правда всё знаю. Целых два года тебе подчинялись все младшие, а теперь ты остался почти один, за исключением нескольких, но они слабы и также поговаривают о том, что Генри лучше тебя. Пожалуй, они скоро тоже перекинуться в его лагерь, и про тебя все забудут. Но в моём лице, ты нашёл настоящего союзника. Мне, так же как тебе, этот выскочка встал поперёк горла. Я убеждён, только силой страха и полного подчинения, можно управлять всеми. Стаду нужен вожак, а ты таковым и являешься. Я помогу тебе вернуть всё на прежнее место.

Стас посмотрел на Людвига. «Ну, вот и хорошо» подумал Людвиг, заметив, как загорелись надеждой и радостью глаза мальчишки. Чтобы скрыть своё ликование, Людвиг почесал переносицу, поправил волосы и, улыбнувшись, сказал:

– Ты готов к борьбе?

Стас, недолго думая, закивал головой.

– Замечательно, я рад, что не ошибся в тебе. Давай скрепим наш договор крепким, мужским рукопожатием, – Людвиг протянул руку.

Стас, с поспешной готовностью, подал свою. Людвиг посмотрел ему в глаза, потом перевёл свой взгляд в точку между бровями Стаса, взял протянутую для рукопожатия руку, и крепко сжал её. Стас почувствовал, как невидимый ток от руки Людвига, создающий неприятное ощущение, пошёл по телу, овладел его существом. В точке на лбу, куда не мигая, смотрел его новый друг, стало, сначала, невыносимо жарко, потом ледяная стужа сковала голову. Как миллионы тоненьких иголочек впились в мозг. Стасу показалось, сейчас он потеряет сознание от боли. Но вдруг, всё прекратилось, ему стало легко. Людвиг отпустил его руку:

– А сейчас, иди. Я сам найду тебя завтра. Нам надо многое обсудить и обдумать.

Стас вздрогнул от его голоса и прикрыл глаза, а когда открыл их, Людвига уже не было, он пропал также, неожиданно, как и появился. Стас пошёл по коридору в спальню. Ему казалось, он отсутствовал долго, и дежурный офицер поставит ему это на вид. Но тот ничего не сказал, даже не посмотрел в его сторону. Лёжа в кровати, Стас думал о том, что всё происшедшее очень странно и таинственно. Но недолго эти раздумья занимали его голову. Он пришёл к выводу, что благодарен его величеству случаю, который помог ему сдружиться с таким влиятельным и сильным человеком, как Людвиг Юшкевич.

Глава 10

Генри стал одним из лучших учеников. Учился на «отлично», уже не однократно получал грамоты и поощрения. Со Стасом они больше не конфликтовали. Вышневский избегал открытой ссоры, даже можно сказать, стал тихим и незаметным. Генри, со свойственной детям непринуждённостью и добротой, пытался поговорить с ним, подружиться, но Стас избегал этих разговоров и на контакт не шёл.

За эти три с лишним года, Генри получил из дома всего шесть писем. Пять из них было написано матерью за первые полгода. Потом письма прекратились. Генри переживал, не зная, что могло произойти, почему его любимая, добрая маменька не пишет ему. От отца он писем не ждал, помня, с каким настроением отец отправил его сюда. Но вот, нежданно-негаданно, Генри получил весточку из дома, и на конверте узнал почерк герцога Яровского. Сухим, казённым языком, отец написал ему, что мать чувствует себя нездоровой и просит сына писать почаще о своей жизни. Генри и так не ленился на счет писем, но смутная тревога после письма отца поселилась в сердце мальчика.

И вот, однажды, сидя на занятиях, Генри почувствовал сильное волнение. Он никак не мог понять причину. Вроде, всё было нормально и в учёбе и во всём остальном. Ночью ему приснился сон, в котором его отец танцевал на балу с хорошенькой, молодой девушкой. Он что-то говорил ей, она улыбалась, бросая на отца восторженные взгляды. А через три дня, Генри вызвали к начальнику корпуса, который был другом отца и встречал Генри когда тот впервые переступил порог училища. Дежурный офицер проводил Генри к кабинету, оставил ждать у дверей. Через несколько минут, Генри пригласили войти. В кабинете полковника сидел отец. Сердце мальчика бешено заколотилось от радости, но, в тоже время, тревоги. Ему так хотелось броситься к отцу и обнять его, все прошлые обиды и непонимания давно забылись. Но он не стал этого делать, помня, что отец не любил этих нежностей. Генри вытянулся в струнку, прищёлкнул каблуками, кивнул головой:

– Кадет Яровский прибыл по вашему указанию.

– Вольно, кадет. Поздоровайтесь с отцом.

Отец поднялся со стула. Генри шагнул к нему, снова кивнул.

– Вы вырастили хорошего сына, герцог. Он наш лучший ученик, отличник по всем дисциплинам.

Генри увидел, как губы отца тронула довольная улыбка. Герцог посмотрел на своего друга, протянул сыну руку для рукопожатия. Генри пожал руку отца, а тот, удивительно нежно, погладил его по стриженой голове.

– Кадет Яровский, в знак поощрения вашим стараниям, вы получаете десятидневный отпуск для поездки домой вместе с отцом.

Генри, еле сдержавшись, чтобы не запрыгать от радости, набрал полную грудь воздуха и с достоинством громко ответил:

– Слушаюсь. Спасибо за доверие, господин полковник.

– Можете идти.

– Я буду ждать тебя внизу, – сказал, молчавший до этого момента, отец.

Генри снова прищёлкнул каблуками, кивнул и вышел из кабинета. Долго ли собраться юному кадету? Уже через пятнадцать минут он был готов в дорогу, только успел шепнуть одному из мальчишек, дежуривших в спальной комнате, что едет домой на десять дней, и выбежал на улицу. Карета с родовым гербом стояла у ворот училища. Отец ждал возле открытой дверцы.

– Я готов, отец, – подбежал к нему Генри.

– Пора ехать, садитесь, юноша, – сказал герцог, и карета тронулась в путь.

– Я, право, очень удивлён и рад вашим успехам. Могу откровенно признаться, мне было очень приятно услышать от такого сдержанного человека, как полковник, много хороших слов о вас. Поздравляю, вы превзошли мои ожидания, – отец посмотрел на сына добрым, долгим взглядом.

– Спасибо, отец. Я рад, что доставил вам приятных минут, – сдержано и с достоинством ответил Генри, – скажите, отец, всё ли в порядке дома? Я обеспокоен тем, что матушка давно не писала мне. Отец отвернулся к окошку, долго молчал. Потом повернулся, посмотрел сыну в глаза, сжал его руку.

– Всё в порядке, сынок, всё в порядке, – каким-то странным, глухим голосом ответил герцог, – она, было, приболела немного. Но сейчас уже поправилась.

Генри почувствовал, отец что-то недоговаривает, но последняя фраза немного приободрила Генри. До вечера этого дня дороги, отец перекинулся с Генри ещё несколькими фразами о жизни в училище. На ночлег нигде не останавливались, а ехали дальше. Генри заснул. Ночью ему снилось что-то мучительное и тревожное, но на утро он не смог ничего вспомнить. К вечеру второго дня пути карета въехала в именье герцога.

На ступенях дома карету ожидал только дворецкий. Генри надеялся, матушка выйдет встречать его, но её не было, он только заметил, как отец переглянулся со слугой. Тот, молча, кивнул герцогу, что-то тихо проговорил, почти прошептал ему. До Генри долетел только обрывок фразы «сегодня необычайно взволнована». Не придав значения этим словам, Генри взбежал по лестнице.

– Мама! Маменька, голубушка, – позвал он, – я приехал!

Но матери в гостиной не было. К Генри подбежала Виолетта, служанка-француженка матери, которая всегда находилась рядом с ней.

– Мсье Генри! Слава создателю, вы дома! Как вы выросли, возмужали! – она, пряча заплаканные глаза, обняла его, поцеловала куда-то в макушку и прошептала, – прошу вас, тише, госпожа отдыхает. Я провожу вас в вашу комнату, вам надо привести себя в порядок с дороги, а я распоряжусь об обеде.

Виолетта подхватила дорожную сумку Генри, взяла его за руку и повела по лестнице наверх. Проходя мимо комнаты матери, он увидел, двери плотно закрыты. Оттуда не было слышно ни звука. Виолетта открыла дверь его комнаты. Там всё оставалось по-старому, как будто он и не уезжал никуда, любимые игрушки стояли по своим местам.

– Мсье Генри, давайте я помогу вам умыться, – сказала Виолетта, взяв в руки кувшин.

– Ну что ты, я всё привык делать сам. Скажи, что с маменькой? Почему все в доме говорят шёпотом?

– Ничего, всё в порядке, просто, она немного нездорова, – Виолетта поставила кувшин, отвернулась, вытерла платком навернувшиеся слёзы, повернулась к Генри и добавила, – спускайтесь в столовую.

Генри подождал, пока шаги Виолеты в коридоре стихнут, вышел из своей спальни и тихонько подошёл к дверям комнаты матери. Потянул тихонько за ручку, дверь приоткрылась. Шторы окон были плотно задёрнуты, в комнате был полумрак. Лишь одно большое окно, которое выходило на аллею парка, было не задёрнуто портьерой. Возле окна, на стуле сидела его мать, и немигающим взглядом смотрела на аллею. Её руки были сложены на коленях, и Генри увидел, как эти любимые нежные руки нервно дрожали, теребя платье. «Странно, как же она не видела, что мы приехали, ведь она смотрит прямо на дорогу» подумал мальчик и тихонько окликнул её.

– Мама, мамочка, я здесь.

Только он хотел броситься к ней, как почувствовал прикосновение чей-то руки на своём плече. Генри оглянулся. На него, улыбаясь, смотрел Юлиан Баровский. Взяв мальчика за плечо, он поднёс палец к губам, дав понять, чтобы тот не задавал вопросов. Прикрыл дверь и жестом позвал мальчика идти за собой.

Спустившись вниз, в гостиную, Юлиан обнял подростка за плечи.

– Ну, здравствуйте, юноша. Вы стали настоящим мужчиной. Пребывание вдали от дома явно пошло вам на пользу, в глазах появилось мужественное выражение, торс оброс вполне приличными мускулами. Замечательно, замечательно! Ну-ну, расскажите мне всё без утайки.

– Кадет Яровский награждён десятидневным отпуском за успехи в учёбе и примерное поведение, – довольно улыбаясь, ответил Генри и прищёлкнул каблуками, – дядя Юлиан, я так рад вас видеть в добром здравии! У меня всё в порядке, но скажите, что с маменькой? Всё так странно. Что происходит?

– Пойдёмте в сад, мой друг. Это долгий разговор, – Юлиан вышел на улицу.

Они прошли по аллее в глубь сада и сели на скамейку. Юлиан помолчал немного, видимо подыскивая слова для объяснения, потом посмотрел в глаза Генри и начал рассказ:

– Видите ли, мой мальчик, это очень сложно объяснить. Скажу вкратце, после вашего внезапного отъезда, матушка очень горевала, плакала, была сама не своя. Умоляла отца вернуть вас, но вы же знаете, как непреклонен и твёрд бывает герцог. Вы получали письма матери? Это единственное, что спасало её. Она стала необычайно нервозной, даже как-то раз я застал семейный скандал. Вы можете представить свою мать разговаривающей на повышенных тонах с отцом? Для меня это было таким потрясением, что сначала я не поверил своим ушам. Она кричала страшные вещи, обвиняла отца в жестокости и ещё бог знает в чём. Напомнила ему о каких-то давнишних событиях в их жизни, которые, очевидно, она пыталась забыть и простить. Предмет их разговора передавать вам я не вправе, поэтому, просто поверьте мне на слово. Герцог был взбешён настолько, что позволил себе очень грубо отвечать ей. Я не решался войти до тех пор, пока после очередного выпада вашей матушки не услышал звук пощёчины и вскрик герцогини. Тогда я позволил себе вмешаться. Зайдя в гостиную, я увидел следующее. Герцог, как гранитная глыба, возвышался над женой, сидящей в кресле. Она держалась за щёку, слёзы катились по её лицу. Увидев меня, она вскочила и выбежала из комнаты. Герцог был в ярости, он даже не сразу смог прийти в себя, лишь кивнул мне. Я попытался начать с ним разговор, но он дал понять, что не может сейчас поддержать беседу. Мне ничего не оставалось другого, как откланяться и уйти. Уже в саду меня догнала Виолетта и передала просьбу герцогини подняться к ней. Я вернулся и прошёл в спальню вашей матушки. Она, взволнованно ходила по комнате, тихо плакала и что-то бормотала. Я стоял и молча наблюдал за ней. Меня, как врача, очень насторожило её поведение. На мой оклик, она повернулась, посмотрела куда-то мимо меня. Я подошёл поближе и взял её за руку. Моё прикосновение, видимо, привело её в чувство. «Это невыносимо, я не могу больше так жить и терпеть подобное» вот её первые слова. Я, как мог, на сколько хватало моего опыта как врача и человека, попытался успокоить её. Но увидел, что она не слышит меня, не понимает, о чём я говорю. Успокоительные капли у меня всегда с собой, еле уговорил герцогиню принять их. Когда её душевное волнение несколько успокоилось, я ушёл. Придя на следующий день, я застал вашу матушку в таком же положении, как вы увидели её сегодня. С тех пор, она не выходит из дома, ни с кем не разговаривает. Поверьте, я сделал всё что мог. Увы, мой друг, рассудок вашей матери находиться теперь в другом измерении, которое не подвластно нашему пониманию. Вы взрослый человек и надеюсь, сможете принять это печальное известие, как подобает настоящему мужчине.

– Но как же так, дядя Юлиан! Неужели нет никакой надежды? – на глаза подростка навернулись слёзы.

– Увы, мой мальчик. Психика очень хрупкое создание. Её очень легко расстроить, а излечить, практически, невозможно. Никому из прошлого и настоящего не удавалось этого. И даже в далёком будущем сие таинство не открыло людям своих глубин. У меня есть, всего лишь, робкая надежда, что ваш приезд хоть на немного взбодрит вашу матушку. Вероятность очень мала, но попробовать стоит. Давайте вернёмся в дом и попытаемся.

Генри молча встал. В душе мальчика бушевал ураган эмоций. Он не мог поверить в то, что никогда больше не увидит мать такой, как раньше.

Они шли по аллее парка к дому. В окне второго этажа Генри увидел сидящую мать и помахал ей рукой. Она никак не отреагировала. Генри посмотрел на доктора, тот виновато улыбнулся и ободряюще сжал плечо мальчика. Войдя в спальню герцогини, Юлиан шепнул мальчику: – Очень прошу вас, как можно тише и спокойнее, просто посмотрите ей в глаза и не говорите много.

Генри подошёл к креслу, тронул мать за руку и тихонько сказал:

– Маменька, я приехал, очнитесь, родная моя, я так скучал без вас.

Он оглянулся на доктора, тот приложил палец к своим губам. Генри присел на корточки и снизу вверх посмотрел в глаза матери. Но она не отводила своего взгляда от окна и не проявляла ни малейшего интереса к происходящему. Мальчик погладил её руку. Юлиан жестом позвал его.

– Пойдёмте, мой друг, не всё так сразу.

Они прошли в комнату Генри. Видя, как расстроен юноша, Юлиан прижал его к себе и, гладя по голове, сказал:

– Ничего-ничего, мой мальчик. Наберитесь терпения, главное в нашем деле, быть терпеливыми и усердными. Я набросал маленькую схемку наших действий, надо попробовать. Всё в руках божьих, нам остаётся только надеяться и верить. А сейчас, увы, мой друг, я должен вас оставить. Как не прискорбно, люди имеют привычку болеть, мне надо посетить ещё нескольких пациентов. Если станет невыносимо тяжело, мой дом для вас открыт, приходите в любое время, – Юлиан поклонился, погладил Генри по голове и вышел из комнаты.

Генри остался один. Сердце разрывалось от душевной муки. «Как же так? Ну почему это случилось? Мамочка, мамочка моя! Ну что с тобой? Почему силы оставили тебя, отдали в руки болезни? Чем же помочь тебе?» думал мальчик, ходя из угла в угол по комнате. Он решил снова пойти к матери и попробовать поговорить с ней. Зайдя в спальню, нашёл мать так же, сидящей на стуле и, совершенно, отрешённой. Генри подошёл и сел на пол рядом с матерью. Сидел и молчал, смотря в её пустые глаза. Потом, тихим голосом, стал рассказывать ей о своей жизни в училище.

Сколько прошло времени, он не знал, мать молчала, не отрываясь, смотрела в окно. Только один раз, Генри показалось, что в её глазах мелькнул какой-то огонёк, но мгновенно потух. Пару раз, заглядывала Виолетта, но Генри жестами давал ей понять, чтобы она уходила. Отца за весь вечер он не видел.

Когда Виолетта стелила ему постель, он спросил, что она знает о том скандале родителей, после которого мать стала такой.

– Мсье Генри, я не могу вам рассказывать, мне нельзя. И не спрашивайте об этом.

– Но ты должна мне хоть намекнуть, я знаю, что отец ударил матушку. Но за что? – настаивал Генри.

Виолетта оглянулась на дверь, поманила Генри к себе и, нагнувшись к его уху, прошептала: – Хорошо, я скажу. Только не выдавайте меня герцогу, не то он прогонит меня, – увидев утвердительный кивок головы, она, ещё раз, оглянулась и продолжила, – госпожа сильно ругала вашего отца за то, что он отправил вас учиться, что он злой человек и она, слишком часто, получала от него обиды и оскорбления. Говорила о какихто его похождениях, которые он позволял себе и раньше и нынче. Герцог сильно разозлился и ответил, что всё это сплетни и слухи, не имеющие под собой никаких оснований. Но госпожа сказала, что он лжец и негодяй, и она сама была свидетелем его непорядочности. И ещё сказала, что он отравил ей жизнь, она ненавидит его всем сердцем. Тогда-то, герцог и ударил её по щеке. Вот как всё произошло. С тех пор, госпожа и прибывает в таком состоянии.

Виолетта закрыла лицо руками и, заплакав, вышла из комнаты. Ночью, лёжа в постели, Генри думал о произошедшем дома. Как он не старался, но мысль – это отец виноват во всём, преобладала над всеми остальными. Чувство неприязни к отцу зародилось где-то в глубине души и остренькими иголочками начало терзать сердце. Он долго не мог уснуть, мысли теснились в голове, сменяя одна другую. Но усталость и потрясения дня взяли верх, Генри уснул. Ему приснился сон, в котором, мать, опутанная сетью, билась в щупальцах огромного спрута. Это чудовище, своей головой-телом, похожим на мозг без черепной коробки, сидело на голове матери. Два чёрных, маленьких глаза вращались по кругу. Странно, но они были удивительно знакомы Генри. Казалось, они принадлежали не страшному монстру, а вполне реальному человеку. Генри протянул руки, чтобы попытаться вытащить мать из шевелящихся щупалец, но вдруг, это животное стало странным образом изменяться. Какими-то, еле приметными глазу, мерцаниями, морда этого существа принимала человеческие черты. Генри с ужасом понял, что где-то видел этого человека, но никак не мог вспомнить, где и когда. Сделав шаг, он приблизился почти вплотную, но тут, монстр захохотал каким-то жутким смехом, и исчез вместе с матерью.