Текст книги "Тринадцать полнолуний"

Автор книги: Эра Рок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 65 страниц)

– Напрасно ты лютуешь. Я и сам не смел ждать такого чуда, что полюбит меня самая лучшая девушка на свете, – Зенек вэял Марылю за руки, – а уж я-то как её люблю, что слов не хватит рассказать.

Милош встал, посмотрел на счастливую пару, махнул рукой и пошёл по улице в сторону леса, чтобы никто не видел его слёз. Никогда ещё не терпел он такого позора, всегда первым был. А тут? Какой-то Зенек убогий, которого и за человека никто никогда не считал. Но ещё больнее было оттого, что любовь неразделённая, как гвоздь ржавый, рвала его сердце на куски. До ночи бродил Милош по лесу, чтобы не идти в село, не видеть никого. И созрел у него в голове страшный план.

После того, как ушёл Милош, веселье немного утихло сперва, но выпивка будоражила кровь, и пошёл народ опять впляс да празднование. Друзья Милоша посматривали на Зенека, да о чём-то переговаривались. А девушки, с ещё большим любопытством, разглядывали, да обсуждали как красив он да силён. Наши кумушки Степанида, Бася и Груня успокаивали Василису. Та плакала, что дочка бедная, столько позора на их голову.

– Да полно тебе, Василиса, всё образуется, побесится Милош да успокоиться. Первый раз что ли? Завсегда мужики, пока не нагуляются всласть, к дому не прибиваются. Так что, всё равно, готовься к осени свадьбу играть.

– Ой и не знаю, бабоньки, как-то Кася моя переживёт это. Где вот она? Куда убежала? Ведь любит она его, паразита, больше жизни любит. Ох, сердце не на месте, пойду искать, как бы не сделала чего с собой, – поднялась, со вздохом, и пошла. – Да, вот так дела. Я всё понять не могу, что это со Зенеком сделалось? И Василя твово излечил, и Милоша как побил, ты видела, Стеша? Ведь он даже руками его не трогал?! А тот, вроде, как о стену ударился и отскочил, будто горошина, – Бася округлила глаза и посмотрела на Степаниду.

– И для меня это диковенно, но может, Демьян его научил, только пока он говорить не мог, то и не показывал своё умение, – Степанида пожала плечами.

– Да что умение, а какой он красавчик-то стал, вот где чудеса. Вот бы проверить, всё ли в нём изменилось, – Груня причмокнула губами, – уж давно любовных утех мне не доставалось.

– Ну, и бесстыжая ты, Грунька, всё бы тебе о мужиках думать, – Степанида покачала головой.

И тут, первый раз, кумушки заметили, что на глаза Груни навернулись слёзы.

– А то вы не знаете, что молодой я одна осталась. Ваши-то мужики до сих пор при вас, А мой-то, Петро, только и успел, что детей мне оставить, а счастья бабского да любви я испытать не успела, – сняла платок, тряхнула головой, рассыпав каштановые волосы по плечам. И бабы увидели, что вполовину седые у Груни волосы. Плакала, тихонько всхлипывая, их подруга, над долей своей, над одинокой бабской судьбой.

– Ну что ты, Грунюшка, не плачь, – Степанида обняла её за плечи.

А Груня, досадуя на свою слабость, ведь привыкли считать её сильной, вытерла платком слёзы, подобрала волосы, улыбнулась и сказала:

– Да то вино плачет, а я, ведь, на самом деле, самая счастливая и всё у меня хорошо, Детки здоровы, и сама ещё собой хороша. Эй, принимайте вкруг новую плясунью, – и пошла, пританцовывая к веселящейся молодёжи.

– И всё-таки, странно всё это, что за сила проснулась в Зенке? – Бася, в раздумии, нахмурила брови, – помнишь, как в хате Демьяна свет был? Может и вправду, с нечистым дело связано?

– Ой, и не вспоминай, Бася, так стыдно за то, что мы сделали тогда, в глаза парню смотреть совестно, – Степанида покраснела, – но икона-то мироточила, а это верный знак, что господь с нами, о таких чудесах даже старики на своём веку не помнят.

– А может, и плакал Угодник, что бесовское испытание на нашу голову свалилось? – Бася прищурила глаза и кивнула в сторону Зенека.

Замолчали кумушки, задумались, кто из них прав. Но ещё одна парочка раздумывала над этим. Михай и Гриц, опорожнив полбутылочки заветной, тоже не могли прийти к единому мнению по поводу таинственных перемен со Зенеком и Марылей.

– Говорил я, что на поляне чудо произошло, оно-то Зенека и поменяло. Помнишь, что камушки ему дали те люди диковинные? Видать в них-то и была сила заключена – Гриц закурил.

– Но то не знаем, от кого эта сила, вот что плохо, – Михай глянул на него, – а вдруг, то бесы были, и появились-то страшно, я думал и смерть пришла. Ведь они в любом виде могут приходить?

– А я верю, что это добрый знак был, и нам от этого только польза будет, – не соглашался Гриц.

Но был ещё один человек, который пристально смотрел на Зенека, Евдокия. Уехал в город её муж, полгода уже прошло, а от него ни слуху, ни духу. Измучилась вся душенька, изболелось сердечко. Что с ним, жив ли, а может, помер уже, да закопали его косточки, а она и могилку не знает? В церковь ходила, свечки всем святым поставила, у батюшки спрашивала. Но ответил он, что ждать надо, да богу молиться, что бы вернул домой кормильца. Но нет покоя, неизвестность всю душу вымотала. Решилась, подошла к Марыле, может, присоветует что-нибудь.

– Спроси у Зенека, может он подскажет, что мне делать, как узнать, где мужик мой, – плача, спросила она Марылю.

– Хорошо, не плачьте только, сейчас спрошу, – и пошла к Зенеку.

Он, в окружении детворы, что-то рассказывал им. Дети смеялись и наперебой задавали ему свои детские вопросы. Марыля подошла и заговорила с ним вполголоса. Он кивнул, ответил ей. Вернулась Марыля к Евдокии и сказала:

– Приходи сегодня ночью да принеси рубаху мужа.

Засветились счастьем и надеждой, потухшие от слёз, глаза Евдокии.

Как пришла ночь, робко постучала Евдокия в дверь к Марыле.

– Всё сделала, как вы сказали, вот рубаха.

– Садись на лавку, положи рубаху на колени да глаза закрой, – сказал Зенеш и присел к ней.

Вздохнула Евдокия, приготовилась. Зенек провел своей рукой по её глазам и положил руку на её темя. Перед глазами Евдокии появилась картинка. Большая рыбацкая лодка качалась на волнах. Артель рыбаков вытаскивала из воды невод с рыбой. Среди них увидела она и мужа своего. Старался он, рубаха от пота вся мокрая была, на шее жилы вздулись. Потом картинка сменилась, муж был в каюте у капитана. Капитан хвалил его, что работник он хороший, и сделает он его своей рукой правой, будет муж парней отбирать на лодку, работящих и старательных, и жалование ему повысят за его отношение к работе. Уважали мужа люди за доброту и справедливость. Быстро сменялись картины трудовых дней, дошли до того, как отпросился муж у капитана домой ненадолго съездить, да подарки и заработанное отвезти. Пошёл навстречу своему работнику хорошему капитан и согласился. Пришёл муж на квартиру, где жил, достал из-под пола мешочек, денег много накопил, пересчитал, доволен остался. Пошёл на улицу, ходил по городу, много подарков набрал домочадцам, напоследок, зашёл в лавку старую. Смотрел, перебирал вещи, что там продавались. Увидел бусы, из янтаря сделанные, а на них подвеска, восьмиугольник, а посередине, черный шарик вставлен, серебреными искорками переливается. Понравилась безделушка мужу, подумал, что заломит сейчас продавец цену. А продавец, старичок благообразный, с седой бородкой и глазами добрыми, назвал такую цену, что по карману была. Сговорились быстро, по рукам ударили. И тут вошёл в лавчонку, молодой, красивый мужчина, в дорогих одеждах, видать, роду панского. Загорелись глаза его огнём, как увидел он в руках у мужа эти бусы с подвеской. Ничего не сказал, походил немного, посмотрел товар, прислушиваясь к разговору продавца и мужа, и вышел на улицу. Попрощался муж со старичком и тоже вышел. А тот молодой человек дожидался его на улице. Остановил и предложил мужу продать ему эту безделицу, и назвал свою цену, в десять раз выше, чем муж заплатил. А муж ответил:

– Человек вы по виду не бедный, такую вам любой умелец сделает, а то и ещё краше. Янтарь, как галька прибрежная, везде валяется, а висюльку эту любой кузнец выкует, только камешек вставлен приметный, но вы и бриллиант себе позволить можете. Я человек простой, у жены моей никогда украшений не было, давно я из дома ушёл, она одна с малыми детками осталась, хочу повиниться, что бросил её на долго, да подарок подарить.

Зло сверкнули глаза незнакомца, лицо исказила страшная гримаса, но справился с собой быстро и сказал:

– Жаль, что не договорились мы с тобой, – повернулся и ушёл.

Муж постоял, посмотрел ему в след, подумал, что напрасно обидел человека, не уступил, может, чем-то дорога была этому парню вещь проданная, да и цену он хорошую давал, можно было много чего ещё накупить. Но да дело сделано, чего теперь думать и гадать.

Пошёл на площадь, где обозники собирались. Договорился с теми, кто в сторону его села ехал, сел на бричку и обоз отправился в дорогу.

Ехали долго, до самой ночи. Разговорился муж с хлопцем одним, на чьей телеге ехал, рассказал, откуда он и где был, про жену и деток. Остановились на ночлег. Узлы с подарками муж оставил, а женин подарок за пазухой держал, взял ведро да на речку за водой пошёл. Набрал воды, повернулся да чуть от страха в воду не упал. На большом камне, что возле воды был, сидел тот парень, что в лавке был.

– Как же догнал ты нас? Ведь никто за нами следом не ехал? – удивился муж.

– Про это тебе знать не дано. Обидел ты меня сильно, там, у лавки, не продал вещь, что сердцу моему дорога. По доброй воле уступить ты мне должен был, а теперь, по-другому всё обернётся.

Услышал муж в голосе парня страшные нотки, обомлел, испугался, сердцем почуял, что сейчас произойдёт непоправимое. Взмолился:

– Отдам я тебе безделицу эту, ни каких денег от тебя не надо, только не делай мне зла.

– Увы, не могу я теперь иначе поступить, ты сам свой выбор сделал, – ответил ему незнакомец.

Выкатились из глазниц глаза мужа, захрипел, вроде, кто душил его, схватился за сердце, огнём под его руками грудь занялась. Так пылающим факелом и упал в воду. Девичий смех зазвучал над водой, и в брызгах появились прозрачные силуэты хрупких фигурок. Закружились они над местом, куда муж упал, как водоворот сделали, нырнули гурьбой вслед. И над омутом, вроде, как на нити невидимой из воды показалось то украшение, из-за которого смерть пришла. Проплыло над водой и в руку незнакомца легло. Посмотрел он на него, сжал в руке и пропал.

Ждали-пождали обозники водоноса, и пошли искать. Но ночью много ли найдёшь? Кричали, звали, ни ответа. Отложили поиски до утра. А утром нашли только ведро, ни следов, ни одежды его на берегу не было. Погоревали, посетовали, видать, утонул или сом его утащил, бывали такие случаи. Вернулись к костру, пора было в дорогу собираться. Парень, на чьей телеге утопленник ехал, сказал, что деревня эта не далеко от его стоит. Заедет он, что бы подарки семье покойного отдать, да сказать, какое горе приключилось. Да добавил, что хвастал покойный, мол, девчата у него в селе больно уж красивые, да ладные, а он холостой, может, найдёт там своё счастье.

Зенек открыл глаза, подумал, при каких обстоятельствах муж Евдокии утонул, ей знать ни к чему. Провёл по её глазам рукой, и очнулась она. Тряхнула головой, отгоняя наваждение, заплакала:

– Ну вот, хоть и горькое горе, но теперь знаю я, что с ним случилось, – плакала, не вытирая слёз, – как же теперь жить мне и деток поднимать одной? Как же так он не осторожно, оступился да в воду упал, а там видать, дыхание у него перехватило и не смог выбраться. Может, омут там был бездонный, и затянуло его? Вот беда, так беда, так глупо смерть свою нашёл и до меня не доехал.

– Не плачь, не плачь, Евдокия, мир не без добрых людей, помогут, – Марыля присела к ней и гладила по руке. Поднялась Евдокия на ставшие в миг непослушные ноги.

– Встань к иконе, да помолись и полегчает тебе, поможет она горе твоё пережить, духом не упасть, да к жизни теперешней без мужаприготовит.

Долго стояла Евдокия у иконы, что говорила, о чём просила, то никому не ведомо. Смотрела на лик святой. Слёзы по щекам катились. Марыля с Зенеком не мешали ей, сидели молча. Постояла ещё не много Евдокия, слёзы высохли. Повернулась к хозяевам.

– И правда, легче стало, вроде, кто надоумил меня да на путь вывел, голос слышала, что хорошо всё будет. Не оставит меня господь добротой своей. Спасибо вам, дай бог здоровья за доброту вашу, – и вышла из избы.

– А что произошло-то там, что вы видели?

– Заработал её муж денег, да ехал сюда, вёз подарки, но утонул по дороге при странных обстоятельствах, но о них я тебе позже расскажу. А теперь, давай спать ложиться, утром дел у нас много будет.

Глава 7

С утра отправился Зенек по хозяйству работать. Залез на крышу, отремонтировал, чтобы дождём не промокало. В сарай пошёл, там стайку поправил. И Марыля, не скрывая радости, хлопотала по дому, украдкой наблюдая за ним, любуясь. «Как же хорошо, господи, какое счастье! Вот и пришёл в мой дом хозяин. Какая жизнь теперь начнётся у нас в любви и согласии! Даже поверит трудно в такой подарок от бога. А какие детки у нас будут красивые!» – запирало дыхание у Марыли от счастья. Так в работе и день прошёл, поужинали и вышли на улицу, посидеть на лавочке возле дома. Услышали, как по деревне детвора бежала с криками, что мол, хлопец незнакомый к их селу на коне скачет. И правда, со стороны большака, по полю, скакал кто-то. Въехал в село и остановился возле колодца. А там стояла Ганна и воду набирала. Попросил парень воды напиться. Наклонился к ведру, отпил и поднял глаза на девушку. У той щёки зарделись, засмущалась под взглядом такого парня пригожего наша Ганночка:

– Что ж ты так смотришь на меня? – Смотрю, что и в правду, у вас красавицы живут. Не ждал, не ведал, что чужое несчастье мне счастье принесёт.

– О каком таком несчастье ты говоришь? – заинтересовалась Ганна.

– Скажи мне, где хата Евдокии. Привёз я подарки от её мужа.

– А что ж он сам не приехал? – Ехал он к ней повидаться, да беда по дороге приключилась, утонул, а я вот решил привезти да отдать ей то, что он в городе заработал. Не легко ей придётся теперь одной, а его добро ей пригодится. Вместе мы ехали, да хвастал он, что красавицы писаные девушки у вас живут. В том я только что сам убедился, – взял Ганну за руку, – а скажи мне, есть ли у тебя жених на примете, любишь ли кого?

– Любила, да только прошла любовь, разбил он моё сердце, на силу кусочки собрала, – Ганна опустила голову, потом подняла глаза на парня.

– Выходит, свободно, – Ганна, кокетливо, потупила взор и высвободила свою руку из его руки, – нешто, ты мне её предложить можешь?

– Ох, и глаза у тебя, как омут затягивают, – улыбнулся парень, – значит, свободно твоё сердце для любви новой?

– Похоже, могу, как огнём опалил меня взгляд твой, не смогу теперь его из сердца вытащить. Отдам Евдокии подарки, поеду к себе домой, родителям расскажу, что встретил любовь свою и жди сватов от меня. Помру, если откажешь.

– Да как же так, ведь не знаешь ты меня совсем, а может, характер у меня дурной, да не по нраву тебе будет, – Ганна улыбнулась, но в глазах ожидание было, что продолжит он речь свою именно так, как ей хотелось сейчас, понравился тоже парень девушке с первого взгляда.

– У дивчины с такими глазами не может быть характер скверный. Чую я, по сердцу мне всё будет, что с тобой связано. А в искренности моей убедишься, когда сватов на своём дворе увидишь. А сейчас, покажи мне, где Евдокия живёт.

– А недалеко живёт, ваккурат возле дома моего и её хата стоит, – сказала Ганна, подхватила коромыслом вёдра и пошла по улице. Парень взял под уздцы своего коня и двинулся следом, оглядывая стройную девичью фигурку.

Евдокия стояла возле тына. Донёсся до неё слух, что по её душу проезжий. Подошёл хлопец, поклонился, поздоровался. Пригласила Евдокия его в хату. Снял он седельную сумку и мешок, пошёл за ней следом. Недолго разговаривали в избе, вышла она его провожать, попрощались. Повернулся хлопец к дому Ганны. А она стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Перемахнул парень через плетень, подошёл к ней.

– Чтобы не сомневалась ты в решении моём, познакомь меня сейчас со своими родителями. У меня, как знал, и подарочки есть.

Ганна, еле сдерживаясь, дрожащим от волнения, голосом позвала отца с матерью. Вышли те из дома. Парень поздоровался:

– Поклон вам низкий, хочу просить я, чтобы отдали за меня вы дочь свою. Отец Ганны молчал, а мать, всполошилась:

– Да как же так быстро сговорились вы? Ведь, первый раз друг друга увидели?

– Бывает и так, сам не ожидал, а как встретил вашу дочку, так и полюбил сразу и чувство моё искреннее. Поеду домой, поговорю с родителями, они у меня люди хорошие и мне и моему выбору препятствовать не будут, уговор у нас, что как решу, на то они своё благословение и дадут.

– Ну, коли так, будем ждать, – сказал отец, – а сейчас, пойдёмте в хату, да поговорим спокойно, расскажешь нам, кто ты и откуда, – и все пошли в дом.

Быстро разнеслась весть об этом по селу. Услыхали новость и Зенек с Марылей. Порадовались за Ганну, знали, что любила она Милоша любовью безответной. Да видно, выгорело сердце дивчины, а тут и новая любовь в нём поселилась да к жизни его возродила.

Зенек с Марылей жили душа в душу. Марыля по дому трудилась, а Зенек, как Демьян, в лес ходил, травы собирал. Приходили к нему люди со своими проблемами да болячками. Ни кому не отказывал, всем помогал, и тем, кто никогда не обижал его с детства, и тем, от кого слова доброго не слышал.

Однажды, в лесу произошла встреча Зенека с тёткой Василисой. Косила она сено на поляне. Травы в этот год выросли на удивление, сочные да густые. Работала Василиса споро, торопясь до заката побольше наработать. Махала косой, песню напевала, да, как-то неловко, повернулась и распорола ногу, ту, на которую с детства прихрамывала.

– Ой, лишенько, да что ж за напасть на меня, и так еле хожу, – завыла от нестерпимой боли Василиса, пытаясь перевязать ногу, – Ой, боженьки, кровь-то так и хлещет, как же до деревни доберусь?! Так и истеку тут кровью! Ой-ёй-ёй! И звать на помощь не кого!

И тут на поляну вышел Зенек.

– Что случилось? Слышу, кричит кто-то, думал, я один в лесу.

– Ну, слава богу, хоть ты здесь, знать, не смерть моя ещё.

– Да что ж вы её поминаете, вам долго жить ещё.

– Да видишь, как ногу располосовала, ни как кровь остановить не могу, думала, и помру здесь, – Василиса сидела на земле, качаясь из стороны в сторону.

– Да, рана глубокая, ну да ничего, сейчас дело поправим, – сказал Зенек, осмотрев рану, – потерпи, больно будет.

Нагнулся он к ноге, положил ладонь на хлеставшую кровь. Закричала Василиса от боли, закатила глаза и откинулась навзничь. Но быстро пришла в себя. Посмотрела туда, где рана страшная была, а там, только маленькая белая полоска, тонюсенький шрамчик остался. – Боже, боже, вот чудо, да и только?! Как же ты сделал это? Глазам не верю? – поднялась, оперлась на ногу, – и не слышно ничего.

Сделала робкий шаг, потом ещё один, потом ещё.

– Смотри-ка, и хромота прошла? Да как же это? Ведь, от роду хромала, куда всё делось? – топнула ногой, пританцовывая, пошла вокруг Зенеша, – ты, прямо, волшебник! Вот, спасибо так спасибо! Кажется, что помолодела лет на двадцать.

– Вот и хорошо, я рад. Мне пора идти, до заката ещё травы надо набрать. До свиданья, тётка Василиса, – повернулся и пошёл в лес.

Уже не до косьбы стало. Побежала Василиса в село, рассказать всем о своём чудесном исцелении. Возле колодца, как обычно, собрались бабы.

– Смотрите, кто это бежит? – Груня присмотрелась, – никак, Василисаторопиться.

– Да ты что, хромоножка что бы так поспешала, где это видано, – Бася прищурилась.

– Да точно она! Сама не пойму, что с ней, – Груня утвердительно кивнула.

Рассеяв всяческие сомнения кумушек, к ним, и в правду, легко подбежала Василиса.

– Посмотрите, бабы, какое чудо со мной произошло, – переводя дыхание, она притопнула ногой, отдышалась и пошла плясать, руки в боки вокруг обалдевших подруг.

– Ну, надо же, глядите, не хромает совсем, да что ж такое? – Бася упала на колени, дёрнула Василису за юбку, стараясь приподнять её, – дай-ка посмотреть, может, молодую ногу в лесу нашла?

– Да нет же, моя ноженька. Махнула косой на поляне, да до кости распорола, кровищи-то было, море-океан, смотрите, весь подол залила. На моё счастье, Зенек из лесу на крики мои вышел, положил руку на рану, такая боль началась, что света белого не видно, а потом, прошло всё. Затянулась она, смотрите, только тонюсенький шрамчик остался, и хромота прошла, вроде и не было вовсе, – показала ногу всем, притопнула и продолжала рассказ, – ушёл обратно в лес, даже опомниться не дал. Поблагодарить не успела. Побегу, соберу гостинец да к ним пойду, дождусь его, спасибо за чудосказать.

Домочадцы обрадовались чудесному исцелению. Только Касе радость не в радость была. После того праздника, где Зенек её милого опозорил, возненавидела она эту парочку. Как встретится с Марылей, то еле сдерживала себя, чтоб не вцепиться в её лицо, счастьем озарённое. Пыталась Марыля поговорить с ней, но Кася сказала как-то:

– Не подходи ко мне, не доводи до греха, видеть тебя не могу. – Напрасно ты так, Кася, не виновата я, что так вышло и Зенек не виноват, не держи на нас зла.

Но не было у Каси ни в сердце, ни в уме покоя и понимания. Задыхалась от злобы не в силах совладать с собой. С того случая не видела она Милоша, избегал он её. Да и в селе никто его не видел. Среди дня не выходил он на улицу, чтобы не встречаться ни с кем, не ловить на себе взгляды сочувствия или злорадства. Только детвора дотошная, передавала родителям, что иногда, по ночам, пробирался Милош, прячась за кустами, к хате Марыли и кружил возле до утра. Собралась, как-то с духом Кася, пошла к нему. Встретила её на пороге мать Милоша.

– Скажите, что пришла поговорить с ним, нет сил больше не видеть его. Всю душу мою вымотал.

Пошла мать в избу, но быстро вернулась:

– Сказал, чтобы уходила ты, и не приходи больше, не хочет он тебя видеть.

Горько, ох как горько было Касе от этих слов. Побежала домой, вся в слезах. Дома упала в подушку да так и проревела до ночи.

А Милош, и правда, как зверь раненый, метался по дому, выл словно волк. Мать места себе не находила, не зная как сыну помочь. Умоляла на коленях, что бы пошёл к людям, с друзьями поговорил.

– А может, в город пойдёшь, к сестре моей двоюродной? Поживёшь там, работу найдёшь, может, встретишь девушку хорошую и забудешь свою печаль-кручину?

Отмахивался от матери Милош, не слушая её доводов. Почернел весь, осунулся, от былой красоты ничего не осталось, как тень стал, ни куда идти не хотел. Но однажды, застала мать его, когда пришёл после вылазки ночной. Лихорадочный блеск был в глазах сына, заметался он по дому, бормоча что-то. Услышала мать слова, испугалась.

– Ничего-ничего, знаю я, что делать мне, – шептал он.

– Что ты задумал, сынок? Боюсь я за тебя, чую, затеял ты что-то страшное.

– Нет-нет, мама, не страшись, ничего не затеял, спи спокойно, – успокаивал он её, пытаясь загасить безумное пламя в своих глазах.

Мать, без устали бога молила, что бы уберёг сына от шага рокового да на путь наставил.

Приходили подруги к Касе, жалели её да на Марылю сердились. Вот такие перемены и страсти кипели в селе. И когда счастливая Василиса прибежала домой, не до радости было дочери.

– Посмотри, доченька, как мать твоя скачет да прыгает, словно молодуха, спасибо Зенеку, вылечил меня. А ты не журись, доченька. Вот соберём урожай, повезём на ярмарку, а там со всего края, а то и из города, люди приедут. Да возле такой красавицы, как ты, женихи толпами ходить будут. Встретишь, оттает твоё сердечко, полюбишь и забудешь свою печаль-кручину. А Милош пусть сохнет, хоть сдохнет, раз такую красавицу в руках не удержал, – тарахтела Василиса возле печки, боясь повернуться к Каси встретиться с ней глазами.

– Ничего-то вы мама не понимаете. Не мила мне жизнь без Милоша, – потухший взгляд Каси был подтверждением её слов, – да отстаньте вы со своими нежностями да успокоениями.

Оттолкнула Василису, пытавшуюся обнять её, и вышла на улицу.

– Ой, и правда, совсем ополоумела от радости, такую боль дочке принесла, – опомнилась Василиса, села на лавку.

В череде событий, где Зенек со своим даром принимал участие, был ещё яркий, но страшный эпизод. Когда поднялись в полный рост травы, всё село вышло сено на зиму заготовить. Мужики косили, бабы в стога собирали. Детвора, от мала до велика, на вершине стога, собирала траву, приминала, чтобы та не падала вниз. В полдень прекратили работу, перекусить да отдохнуть не много. Как вилы, зубьями вверх около стога оказались, ни кто понять потом не смог. Ребетня покатилась как горох со стога, а самый маленький из всех, шестилетний Янек, замешкался, оступился, неловко полетел вниз и прямо животом на вилы попал. Даже вскрикнуть не успел ребёнок. Кровь фонтаном из развороченного детского тельца обдала стог свежей зелёной травы. Дико закричала мать, все кинулись к нему. Подняли мужики безжизненное дитя, бабы подхватили бьющуюся в истерике женщину. Молчали все от свалившегося в такой светлый день горя.

– В село его надо, к Зенеку, может, хватит у него дара поднять дитё, – пришёл в себя кто-то.

– А и правда, помните, как он мне ногу вылечил, – суетилась вокруг баб Василиса.

Но от села к людям уже бежал сам Зенек.

– Как сердцем почуял, не ладно у вас что-то, – переводя дыхание сказал он, – положите его наземь да отойдите все, мать держите, что бы не билась, как шальная, ничего, ничего, маленький, сейчас пройдёт.

Он наклонился к истекающему кровью ребёнку. Лёг с ним рядом, обнял хрупкое тельце, закрыв рану собой. Лежал долго, молча, закрыв глаза. Потом откинулся, увидели люди, что перестала кровь хлестать, только рваные края раны остались. Достал Зенек из-за пазухи пучок травы какой-то, положил на животик Янеку. Встал, взял его на руки.

– Заберу я его с собой. Как успокоите его мать, скажете, чтобы завтра пришла за ним, до утра всё решиться, – и пошёл в село.

Даже птицы в лесу не щебетали. В молчании стояли люди, только рыдания несчастной матери нарушали тишину. Подошла Степанида к бедной женщине. – Успокойся, сердешная, хорошо всё будет, только верь. Вспомни, какие чудеса он с Василём моим сделал, даже старик мой, кажется, помолодел.

– И мне-то как помог, от смерти спас, – вторила ей Василиса.

– Ой, бабоньки, нешто вы не видели, как всё нутро у моего Яцека искарёжило, да наружу вывернуло, – не могла успокоиться мать.

Степанида с Василисой переглянулись. Да, зрелище действительно, жутко было.

– А я верю, обойдётся всё, – вступила в разговор Евдокия, – примеров много, мы все с вами тому свидетели. Молись да бога проси.

После происшествия работа не ладилась. Но заготовка сена – ответственный момент, и все потихоньку, снова влились в работу. Степанида пошла провожать мать Яцека до села. Той точно не до работы было. А люди, продолжали думать и спорить, удастся ли Зенеку выходить мальца. Но большинство, помня чудесные примеры, было убеждено, всё получится. До утра, в хатах было неспокойно от пересудов. Не спала в эту ночь и мать ребёнка. Ходила по избе, не находя покоя, не выдержала, пошла к хате Марыли, да там до утра и просидела. Не спали эту ночь и там..

Принёс Зенек с поля малыша, положил на лавку у иконы.

– Принеси Марыля воды с того родника, что для дедовой травы приносила, – дай мне тот пучок травы, что красной тряпочкой перевязан.

– Я мигом, – подхватила Марыля вёдра и выбежала из избы.

Принесла, поставила воду на печку. Зенек сидел возле ребёнка, держал свои руки у него на животе.

– Не легко будет поднять его, должен был он смерть свою такой принять, так и сказали мне, но не могу я смириться с этим, выпросил у них, чтобы дали ему ещё жизни. Согласились они, но сказали, что это на моей совести будет, если жить он будет не так, как должно.

– А кто тебе это сказал?

– Те, кто послали нас сюда. Сказали, что и ты скоро научишься их видеть и слышать. А сейчас, помоги мне, брось эту траву в котёл, да помешивай, пока она белой не станет, мне руки убирать нельзя.

Удивилась Марыля, но стала делать, как Зенек сказал. И правда, закипела вода, трава, из тёмно-зелёной, почти чёрной, в белую превратилась, спеклась да как ткань стала.

– Вытащи её, отожми, отваром протри ему рану, налей в кружку, что бы попить мог, а траву давай сюда, – наблюдал за Марылей Зенеш.

Налила в кружку, намочила тряпочку, протерла рану, напоила из ложки ребёнка, отжала траву. – Теперь положи её под мои руки, и сама садись да свои руки вперехлёст с моими на него положи. Обоих нас здесь сила нужна. Сидеть долго придётся, до первой звезды утренней. Сможешь выдержать?

– Конечно смогу, если надо так, да уж больно ребятёнка жалко – с готовностью ответила Марыля, а сама подумала «чудно, никакой силы в себе не чую, но раз так говорит, значит правда так надо».

Но тут услышала, как от головы по рукам к ладоням, вроде тепло пошло. «Странно, никогда раньше такого не чувствовала»– удивилась она новым ощущениям. О чём думали потом оба, нам не ведомо. Но как заголосили первые деревенские петухи, стряхнул Зенек оцепенение, кивнул Марыле. Убрала она руки, потом Зенек свои убрал. И … открыл ребёнок глаза. Обвёл взглядом комнату.

– Ну вот и хорошо, теперь на поправку дело пойдёт, – остался доволен результатом ночного бдения Зенек, улыбнулся ей.

Слёзы навернулись на глаза Марыле:

– Хорошо, я так рада.

– А где мама, – тоненький голосок ребёнка был слаб и еле слышен.

– Скоро придёт твоя мама, а пока, давай отвара попей, – сказал Зенек мальцу, – завтра с друзьями бегать да играть будешь.

Вышла Марыля на улицу, солнцу улыбнуться, так хорошо на душе было, даже песню напевать стала. Увидела у яблони согнутую женскую фигурку, в утреннем сумраке не разобрать.

– Кто здесь? Хустина, ты что ли? Неужели всю ночь просидела? Зенек же сказал, что всё в порядке будет, сидела бы дома, утра дожидалась – подошла к ней Марыля.

– Да разве ж могла я дома усидеть, дитё помирает, – поднялась ей на встречу та, даже слёз не было у бедной, все за ночь выплакала.

– Не поверила, значит, что обойдётся, а зря. То правда, на волосок от смерти Яцек твой был, а сейчас ничего, глазки открыл, да о тебе спрашивал.

– Неужели, отошла смерть? – силы окончательно покинули бедную мать и она повалилась на руки Марыли.

– Ну что ты хорошая моя, бедная, извела себя без веры. Сама убедишься, подожди, пойду Зенеша спрошу.

Посадила Марыля Хустину и пошла в хату. А Зенек уже выносил на руках улыбающегося уставшей улыбкой мальца.

– Здравствуй, Хустина. Вот и сынок твой, жив-здоров, – передал из рук в руки пришедшей в себя матери Яцека, – пусть полежит ещё сегодня, а завтра бегать будет пуще прежнего.

– Господи, вот счастье-то, радость какая, – плакала женщина, – двоих вы от смерти спасли, и сыночка моего и меня. Спасибо вам, до конца дней своих за вас бога молить буду. Пошла, прижимая к груди своего чудом спасённого малыша. А Зенек с Марылей смотрели им в след.