Текст книги "Тринадцать полнолуний"

Автор книги: Эра Рок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 65 страниц)

Он взглянул на Жерму, которая смогла, наконец-то, приподнять вуаль. «Только очень искусный палач мог так изуродовать её лицо. Им явно управляло нечто такое, что весьма надсадило его душу. Коварство и любовь – два порождения бога и грань между ними совсем незаметна» Людвиг поймал взгляд Жермы и посмотрел на Ядвигу. Та, предавшись только ей известным мыслям, сидела притихшая и смотрела к окно кареты.

– Вы, госпожа, точно выполните своё обещание? – Жерма тоже повернулась к Ядвиге.

– Я не нарушаю своих обещаний никогда, – сердито, прошипела Ядвига.

– Тогда можете считать, что у вашего врага почти нет шансов на спасение, – подобие улыбки исказило лицо Жермы.

– Что значит «почти»? Я не приемлю это слово, должно быть «вовсе». Разве мы не так договаривались? – в голосе Ядвиги зазвучали жёсткие нотки.

– Его сын может стать помехой нашим действиям.

– Какой сын? Что ты мелешь? – Ядвига подалась вперёд, сжав руки в кулаки.

– То, что иногда от любви рождаются дети, надеюсь, для вас не новость, – чуть ехидно заметила Жерма.

На Ядвигу было жалко смотреть. Она сначала как-то странно хихикнула, потом завыла, как раненый зверь, а после разразилась такой бранью, что француз-гувернёр, учивший её когда-то манерам, упал бы сейчас замертво, услышав из уст своей воспитанницы такую отборную словестность.

– Ну вот, началось, – сдерживая смех, пробормотал Людвиг.

– Что началось? – Ядвига резко повернулась к нему, – почему я последняя узнаю о таком вопиющем факте? Эта чернавка говорит в таком тоне, будто я давала повод усомниться в своих способностях. А ты? Ты знал об этом? Как ты смел умолчать?! Я говорила о ребёнке в принципе, но не думала что так скоро?!

– Что вы, госпожа, я ни на минуту не сомневалась в ваших талантах, я просто хотела сказать, что планеты выстроились в ряд именно в том порядке, как и должно быть во время прихода такого ребёнка. Это предвестник рождения младенца, защищённого высшими силами с малолетства, – Жерма была язвительно спокойна.

– О каких планетах говоришь ты, малограмотная, уродливая иноземка! Ты, которая не знает ни приличий, ни наук. Я научила тебя мыться! – взвизгнула Ядвига.

– Я просто сказала вам то, что слышала от старухи Вуду, – Жерма понизила голос до шопота, – а она многие вещи знала наперёд. Если госпожа будет так кричать, то ни о какой сделке не может быть и речи.

Людвиг посмотрел на распалившуюся Ядвигу и сухим голосом произнёс:

– Не дай своему самолюбию перейти дорогу себе же. Как ни странно, но это имело воздействие. Ядвига, съёжившись на мгновенье, помолчала немного и перешла на очень ласковый тон, не обещающий ничего хорошего:

– Прости мою грубость, Жермочка, но я как представлю, что мне может хоть малейшее помешать расправиться с Генри, так просто теряю контроль над собой. У меня нет ни капли сострадания к тому, кто всё время отравляет мне жизнь. В своё время я сполна заплатила за свои неудачи. Боль, пережитую мной, я не забуду никогда. Теперь моя совесть чиста, пора снова согрешить. Согласитесь так больше опыта и меньше скуки.

Ядвига положила свою руку на руку Жермы и сверкнула глазами на Людвига.

– Извинения приняты, – через секунду молчания, сухо ответила жрица, и уже чуть мягче, добавила, – как я вас понимаю. Тот, кто изуродовал меня, уже 7 лет в могиле, а мне кажется, я бы поднимала и поднимала бы его, оживляла и убивала его так же мучительно, как и тогда.

В карете повисла недосказанность, которая объединяла обоих женщин. Одна не могла простить, что её отвергли, другая, что изуродовали. Хотя жрица ни разу не рассказывала историю своего увечья.

– Значит, эта слащавая гадина, Виола родила ему сына, – вновь зашипела Ядвига, – но ничего, не долго она будет согревать его постель, а он не успеет насладиться отцовством и счастьем семейной жизни. Все захлебнуться кровавыми слезами, а их выродка кину на съедение червям.

В карете было темно, но злобный взгляд Ядвиги мог бы осветить площадь в несколько сот метров. Людвиг чувствовал, как дрожала нога его возлюбленой, соприкасавшаясь с его ногой.

– Мои очаровательные злючки, вот мы и прибыли в своё святилище, – как-то весело сказал Людвиг, когда карета остановилась, – здесь мы сделаем всё необходимое, чтобы свершилось наше правосудие.

Он ликовал, всем существом ощущая, какая злобная сила исходит от его спутниц. Их ненависть, коварство, вероломство и одержимость вселили в него ещё большую уверенность в скорой победе.

Генри стоял на палубе, пристально вглядываясь вдаль, глаза слезились от солёных брызг, ветра и напряжения. Душа замирала от предвкушения скорой встречи с единственной, неповторимой и самой прекрасной девушкой на свете. Ему хотелось первому увидеть берег, поэтому он, словно юнга стоял на самом краю палубы, до хруста в пальцах сжимая поручни ограждения, первому сообщить команде корабля когда берег грёз, надежд и веселья появиться на горизонте. Генри переполняла радость и глубокая любовь, только Виола, нежная Виола может вознаградить его за все переживания, пережитые в разлуке. Сколько нового и интересного поведает он своей избраннице. Самым прекрасным и долгожданным было то, что совсем скоро он назовёт её своей женой перед богом и людьми, в горе и радости, в богатстве и нищите, до последних дней своих. Он будет жить ради любви, ради неё и будущих детей, всеми силами оберегая их покой. Ожидание встречи может понять только тот, кто был в разлуке со своей любовью и перед скорой встречей душа замирает, словно птица.

Генри, поглащённый своими мыслями, даже не заметил, как к нему подошёл Юлиан. Доктор, заметив слезу на щеке своего ученика, смутился и участливо положил руку тому на плечо. Генри, поймав взгляд учителя на своём лице, смахнул слезу и, улыбаясь, сказал:

– Наверно, я так никогда и не смогу поплакать от души, хотя хотел бы, оказывается, так действительно легче. Но сейчас мои глаза слезяться от ветра и морских, солёных брызг.

– Понимаю, – с недоверием пробормотал Юлиан, – как я вас понимаю. Мой мальчик, не надо стесняться своих слёз, мужчинам слишком редко выпадает возможность излить свою боль или радость таким способом. Ложное представление о слезах, как о слабости духа, всегда считалось недостойным мужчины. Но само явление «слёзы» имеют, мой друг, совершенно иной смысл. Опять я начинаю лекцию. Скажите, неужели, за всё это время, вы ни разу не наведывались к Виоле в астральном виде?

– Месяцев пять назад я получил от неё всего одно письмо, в котором она обещала писать, как можно чаще. Но, увы, в наше время надеяться на почту не приходиться, ведь так, дядя Юлиан?

Первый раз, за долгое время, Генри назвал доктора «дядя», как в детстве. Юлиан вздрогнул от неожиданности и почувствовал, как защекотало у него в глазах и в носу от давнего чувства, когда он качал маленького Генри на руках. От нахлынувшей нежности Юлиан растрогался так, что не смог сдержать собственные эмоции и разрыдался, припав к груди своего ученика. Генри опешил от такого поведения доктора и, смущаясь, приобнял старого учителя. Так они и стояли долгое время, обнявшись и не произнося ни слова. Когда Юлиан отплакался, он отстранился от юноши и, махая руками, начал вытирать слёзы.

– Ну вот и я дал волю слезам, стыдно, – закашлялся Юлиан, – простите меня, мой мальчик.

– Что вы, что вы, учитель, господь с вами, – Генри улыбнулся, – разве чувства могут быть постыдными? Нет, чувства любви и нежности нужно проявлять целиком, без утайки, радость и счастье тоже не имеют границ. А не давать волю эмоциям другого порядка, так можно разорваться от их избытка. Нужно учиться не давать им шанса родиться вообще, хотя без них нельзя понять всю прелесть первого списка.

– Мальчик мой, это слова зрелого мужчины, но для меня странно то, что имея дар астральных проекций, вы, как я понял, ни разу не ходили к Виоле.

– Один раз, когда она была в пути и больше я не прибегал к этому искусству, – Генри посмотрел в глаза Юлиана, – мне знакомо чувство такта. Даже во имя великой любви, я понимаю, что не имею права посягать на личную жизнь других, даже Виолы. Ведь она не видит и не слышит меня и получается, я банально подглядываю. Нет, наши чувства должны жить на почве доверия и только так. И в искренности и честности моей любимой я ничуть не сомневаюсь. Моё сердце, в котором покой – лучший советчик.

– Прекрасно, молодой человек, я рад и счастлив за вас, – Юлиан, обоими руками, пожал руки Генри, – у меня есть две новости, которые, я уверен, вызовут в вас потрясение.

– Неужели, что-то случилось с Виолой?! Почему, почему вы не предупредили меня раньше, – напрягся Генри и схватил Юлиана за руки.

– О, бог мой, что вы, мальчик мой, что вы, – Юлиан поморщился от боли, – с ней всё впорядке. Неужели вы могли предположить, что я умолчал, если бы с ней что-то случилось. Наоборот, с ней связано всё самое лучшее, что могло произойти с вами, обоими. Вот подтверждение этому, взгляните на небо.

Юлиан высвободил руку и указал Генри на небосклон:

– Посмотрите, только посмотрите, какое звёздное небо. Рассвет ещё не наступил, но ночь уже сдаёт свои права, – Юлиан сложил руки на груди и отставил одну ногу чуть назад для упора, – потрясающее зрелище. Ведь там, в этом неописуемом далеке, в этой невообразимой бездне, вполнее вероятно, есть тоже жизнь. А может, она чуть иная, но не хуже или лучше, это однозначно. Вот-вот-вот, смотрите во все глаза, это знак. Вы видите огромное скопление звёзд возле одной, самой яркой? Смотрите, что будет происходить через несколько секунд, молчите и смотрите.

Генри, чувствуя почему-то, невероятное волнение, постарался взять себя в руки и положиться на спокойствие Юлиана. Он поднял глаза на ту часть неба, куда указывал доктор. Действительно, зрелище было восхитительным. Словно, рука самого могущественного, вечного творца рассыпала из лукошка звёзды-зёрна на благодатной почве Вселенной и вот-вот пробьются первые всходы-лучи нежного света. Едва Генри успел насладиться увиденным, как началось чудное действо. На миг показалось, что звёзды пришли в движение, группируясь возле самой яркой. Она вспыхнула ослепительным светом всех цветов радуги, превратившись в цветной шар, будто оторвалась от невидимых нитей, державших её, и радужной молнией прочертила всё небо, растаяв за линией горизонта. Через секунду, на месте этой звезды, появилась сначала крохотная яркая точечка и как ни странно, вокруг неё стало разгораться точно такое же радужное свечение. Душа Генри вздрогнула, одновременно от радости и какойто странной грусти. Он ни как не мог понять, почему эта картина вызвала в нём столь противоречивые чувства. «Что это? Почему так странно на душе?» подумал он про себя, а вслух произнёс:

– Очень красиво, но вы опять словно специально отвлекаете моё внимание от того, что хотели рассказать минуту назад, – Генри постарался сказать эти слова как можно мягче.

– Отнюдь, мой мальчик, отнюдь, это как раз то, что нужно, – Юлиан открыто посмотрел в глаза юноше, – именно этого знака я ждал. Гордитесь тем, что небеса так благоволят вам, раз показали такой спектакль. Именно сейчас, пока мы смотрели на небосвод, у вас родился сын и если бы вы, хоть пару раз понаблюдали за Виолой, это не ускользнуло бы от вашего внимания.

Генри молчал. Юлиан подошёл поближе к своему ученику и заглянул в глаза. В глазах Девятого Радужного Адепта блеснули слёзы. Доктор не стал ничего говорить, давая юноше самому выбрать время для слов. Но ждать он не умел, тем более став вестником такой ошеломляюще прекрасной новости:

– Ну что же вы? Что же вы молчите, словно это лишило вас дара речи? – Юлиан надул губы, как капризный ребёнок, – я думал вы обнимите меня и, поменьшей мере, пуститесь в пляс.

Но Генри, на удивление спокойным голосом, в котором не слышалось ничего восторженного, тихо ответил ему:

– Спасибо господу за подаренное мне счастье, любовь и надежду. Я взволнован и смущён, словарный запас оказался слишком скудным сейчас, чтобы передать мои чувства. Всего несколько минут назад я смог сдержать слёзы, но теперь они рвуться наружу и я не в силах совладать с ними, – Генри отвернулся, вытирая лицо, и продолжал, – я понял, мой сын – это очередной Радужный Адепт. Но их число всегда неизменно, значит, умер один из нас? Но других я незнаю, а душа трепещет от радости и боли одновременно? Что это? Почему именно так? Значит, ушедший мне знаком? И я боюсь сказать, боюсь озвучить мою догадку. Я приобрёл и потерял в одно время часть себя. Ведь я уже так много видел жизней и смертей, а мне опять так же больно, как первый раз. Эта смерть опять лапой страшного, сильного и беспощадного зверя сжимает моё сердце. Это ушёл Он?

– Увы, мой мальчик, вы правы. Шалтир покинул этот мир, – в голосе Юлиана было поразительное для Генри спокойствие и хладнокровие, и будто прочитав мысли юноши, – когда-нибудь, вы тоже научитесь так же спокойно прощаться с дорогими для вас людьми.

– Но разве мы не могли обратиться к мирозданию, чтобы его срок был продлён? Такой человек должен жить дольше и учить, учить людей. Разве его дни были сочтены?! – Генри почти сорвался на крик.

– Мы все смертны, малыш. Рано или поздно, но часы отсчитают последние минуты наших жизней и начнётся новый этап, – Юлиан постарался вложить в свой голос как можно больше теплоты и нежности, – последнее, что он должен был выполнить в этой жизни – это заручиться вашей поддержкой и пониманием. Это произошло и он ушёл спокойным. Мы обязательно встретимся в других жизнях. Шалтир передал вам письмо.

Юлиан протянул Генри сложенный вчетверо листок. Юноша развернул послание и начал читать. «Опять предательские рыдания рвуться наружу» подумал Генри, стараясь сдержать себя. Буквы расплывались в призме слёз и чтобы успокоиться, он отошёл к поручням палубы. Подставив лицо морскому ветру, долго смотрел в ночь, представляя лицо Шалтира, пока оно, словно сотканное из сумрака ночи, появилось в его памяти. Добрая улыбка озарила, ставшее почти родным, лице Первого Радужного Адепта и Генри начал читать. «Дорогой Генри, не всё получается так, как мы этого хотим и не всё происходит так, как мы того заслуживаем. Если моя смерть выбьет вас хоть на время из вашей жизненной программы, значит уроки прошли даром. Нашу духовную связь не разорвёт ни смерть, ни время, ни забывчивость памяти при очередных рождениях. Когда-нибудь, в другое время, на другом жизненном витке, мы встретимся и обязательно узнаем и вспомним друг друга. Вы, я и Юлиан ещё неоднократно будем вместе. Будьте осторожны в этой жизни, помните, зло всегда будет охотиться на вас. В ваших силах, не пропуская ни одной подсказки провидения, ни одного символа, ни одного предупреждения сохранить самого себя долгое время и принести пользу. Путь, выбранный тобой по велению сердца, ты должен пройти, не смотря на будущие результаты. С высоты своего долгого жизненного опыта, могу уверить, чувства, сердце и душа помогут холодному разуму проанализировать правильность твоих намерений. Только после этого, три жизненноважные энергии станут настоящими помощниками в достижении поставленной перед тобой цели, которая на первый взгляд кажется невыполнимой. Рядом с вами любящие и чистые люди, Юлиан, который заслуживает уважения, прислушивайтесь к его словам. Помните, вы сами можете управлять своей судьбой и дай бог, чтобы вы ни разу не ошиблись. Если ты чему-то научился, значит день прожит незря. У вас серьёзные враги – значит жизнь удалась. Поздравляю с рождением сына. Я не прощаюсь, а говорю „до скорой встречи“».

– Ну, что? Мне кажется всё просто, понятно и не должно быть таким трагичным, не правда ли, сынок?

– Не совсем, дорогой Юлиан, – Генри снова смотрел в ночную даль и, не поворачиваясь к доктору, продолжал, – я хорошо запомнил один факт, правило, радужные адепты никогда не рождаются там, где живёт действующий, значит, я тоже должен приготовиться к неизбежному, так?

– У каждого правила есть свои исключения, надеюсь и хочу убедить вас, что они есть и в нашем случае, – попытался подбодрить своего ученика Юлиан.

Две новости связаны между собой и обе, по своему значению, были высшим пиком человеческих эмоций. Рождение кровного сына и смерть духовного друга. Вот почему так тесно сплетались в его душе радость и боль, такие непонятные сначала. «Значит, я ещё слишком слаб, раз эмоции терзают меня. Нужно научиться быть спокойным и рассудительным. Но как?! Как достичь этого совершенства?! Сколько нужно прожить и пережить, пока душа достигнет апогея?! О, боже, кто избрал меня для своих опытов, даже если они самые нужные, необходимые?! Почему бы мне не прожить свою жизнь, как простым смертным, с обычными душевными муками?! А может, это и есть обычная жизнь и мои полёты во сне и наяву – лишь плоды моего воображения? О господи, как болит голова! Что это? Мне кажется, она сейчас лопнет на части». Генри обхватил руками голову и, шатаясь, отошёл от поручней палубы. Согнулся, сжимая голову, разламывались виски, кровь толчками била в самое темечко и, доходя до затылка, скапливалась там, словно дальше её не пускал большой сгусток. Вот-вот, напряжение достигнет высшей точки и разорвёт голову на сотни крохотных частиц. Генри почувствовал, как прохлада ночи превратилась в леденящую стужу, от которой застыли его ноги и руки. Пальцы, сжимавшие голову, застыли так, что вот-вот треснут, как ветки зимой. Ноги подкосились, он крутнулся на одном месте и рухнул лицом вверх возле лестницы нижней палубы.

– О, бог мой, – выдохнул Юлиан, – сынок! Нет-нет-нет! Нет, оставьте его! Отойди, коварная злыдня! Ты обещала!

Доктор, на подкашивающихся ногах, едва смог добежать к Генри и упал на колени. Даже в свете тусклого керосинового фонаря возле ступений было видно, как налились кровью глаза Генри. Юлиан невнятно забормотал что-то на непонятном языке, воздел руки к небу и, опустив через мгновенье, положил их на темя Генри.

– Мальчик мой, опомнись, что ты, что ты. Нет-нет, вернись, не уходи, – шептали губы доктора, – ты не должен так уйти. Рано, ой, как рано. Так не далеко до кровоизлияния в мозг. Слишком рано мы взяли тебя в будущее. Столько информации, смертей, неисправимой безысходности разрушили ваш спокойный внутренний мир. Я, старый дурак, думал, что двенадцатый дом приведёт ваше психическое состояние в порядок. Чудовищно, своими руками подвергнуть мальчика такой опасности. Я ничтожество! Жалкий мечтатель!

– Успокойтесь, учитель, я в порядке, – Генри выдавил из себя тихий стон, но голос был спокойным и ровным.

Юлиан посмотрел ему в лицо и, к своему удивлению, заметил, что кровь отхлынула от глаз юноши и лицо приобрело нормальный цвет. Боясь, что руки убирать рано, Юлиан лишь теснее прижал их к голове Генри. Но тот, видимо, придя в себя, лишь улыбался, видя выражение панического страха на лице доктора.

– Всё прошло, дядя Юлиан, всё встало на свои места, – Генри отстранил руки учителя и, подтянувшись, сел на палубе.

– Но что это было? – не веря в столь скорое исцеление, пробормотал Юлиан.

– Просто здесь и сейчас я приобрёл дар ясновиденья и то, что показали мне в эти первые секунды, я боюсь передать вам, простите, – Генри медленно встал на ноги и протянул Юлиану руку, – нам с вами нужно вооружиться терпением и непоколебимой верой в правельности наших действий. У меня остались только два самых близких человека в этом мире, жаль, что жизнь так быстротечна. Но нет худа без добра, проиграв эту битву, я всё равно выиграю.

В голосе Генри было столько тихого спокойствия, что Юлиан подозрительно посмотрел на него. «Как-то странно спокоен этот юноша, что-то здесь не так. Может, начались какие-нибудь необратимые процессы? О боги, только этого не хватало» забеспокоился Юлиан.

– Нет, я в своём уме, не волнуйтесь, – улыбнулся Генри, – но именно сейчас я понял что-то такое, что-то очень важное выстроилось в моём подсознании.

– Но тогда объясните мне, а то я ничего не понимаю.

– Не лукавьте, мой старый добрый друг, – Генри взял Юлиана за плечи, – вы прекрасно всё знаете, ещё лучше меня, но почему-то не хотите быть со мной откровенным. Я не прошу вас назвать мне дату, мне кажется, я скоро сам её узнаю до последней минуты. Я просто хочу успеть как можно больше. На свет появилось маленькое существо, которое нуждается в нашей опеке. Сколько успею, столько и попытаюсь объяснить ему. Жаль, что время диктует свои правила игры. Обещайте мне, что не оставите моего сына без присмотра, если со мной что-нибудь случиться.

– Да господь с вами, что за пессимизм, – Юлиан топнул ногой и сердито добавил, – мы с вами ещё повоюем. Король умер, да здравствует король! И прекратите эти разговоры. Мы победим, если не будем делать то, что нам предлагают заинтересованные в гибели нашей души. Мы скоро будем дома. Астральное тело Шалтира ждёт нас, надо проводить его, как должно. Пойдёмте, мой мальчик. Вам ещё столько предстоит сделать и все пасмурные настроения пройдут, как только вы возьмёте на руки своего сынишку. Вы сами всё ему расскажете и покажете, сколько впереди светлых дней, уйма, просто уйма!

Последние подбадривающие слова дались Юлиану с трудом и он, отведя глаза в сторону, зажмурился. Генри не видел этого, он снова смотрел в ночную даль горизонта, над которым уже разливался свет утренней зари.

– Я вижу землю, – почему-то тихо и сухо сказал юноша, – но к ней мы доплывём только к полудню.

Доктор положил руку на плечо Генри.

– Да-да, учитель, идёмте, – Генри повернулся к Юлиану, – я смертельно устал.

Ночь скрывала выражения лиц обоих. Два мужских силуэта, в первых робких лучах восходящего солнца, двинулись вниз по лестнице и каждый думал о своём, твёрдо зная, что нужно будет предпринять в первое время, когда пройдёт это ночное, необходимое наваждение радости и горя, встречи и разлуки.