Текст книги "Тринадцать полнолуний"

Автор книги: Эра Рок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 65 страниц)

Опустошённый, он вернулся в усадьбу графини. Выбровская, обеспокоенная его волнением, ждала его в кресле у камина.

– На вас лица нет, что, что произошло? – она поднялась на встречу входящему Гарни.

– Там никого нет, да и дом разрушен, пожалуй, уже лет сто назад, – он устало опустился в кресло и откинулся назад.

– Да господь с вами, буквально неделю назад одна моя знакомая привозила к княгине свою портниху, чтобы шить подвенечное платье дочери, – Выбровская удивлённо посмотрела на Гарни, – может вы ошиблись домом? Да в том районе вообще нет заброшенных домов. – И тем не менее, факт, я видел собственными глазами пустые комнаты, по которым летали обрывки бумаг и лоскуты бывших портьер.

– Но позвольте, где же тогда Альэра? Надо что-то делать, – графиня засуетилась, морща лоб.

– Она вернётся сама, не волнуйтесь, идите спать, – Гарни поднялся и, поклонившись графине, медленно, будто не чувствуя под собой ног, начал подниматься по лестнице на второй этаж.

– Неужели вы думаете, что я смогу уснуть, когда девочка неизвестно где? – с недоумением спросила графиня.

– Если не можешь изменить обстоятельства, измени своё отношение к ним, – повернувшись, произнёс Гарни.

Он зашёл в свою комнату и остановился. Через окно лунный свет отражался в тазе с водой, почему-то стоявшем на подоконнике. Тень от веток дуба падала на белую простынь, сплетая причудливый узор. В открытое окно влетел ветер и, по очереди задул три горящих свечи, а потом метнулся к лампадке и вот, крохотный свет, озарявший иконку, тоже потух. Ночь, тишина и леденящий холод, начавший сковывать Гарни изнутри. Острая боль пронзила сердце, словно раскалённой иглой. Воздух в лёгких доставлял неприятные ощущения и Гарни начал выталкивать его точками. Но в отличии от физических мук, душевные страдания были гораздо тяжелее. А мысли были чёткими и ясными.

«Вот и последний знак, Альэра стала принадлежать Люциану телом, но и принадлежать ему душой ей хочется не меньше. Но господи, смилуйся же надо мной! Неужели зло всегда будет устраивать мне травлю и выплёскивать яд своих побед мне в лицо, смеясь над моим очередным промахом?! Прошу, владыко, дай мне мужество снести сие испытание, я на грани отчаяния. Я боюсь потерять веру, молю, оставь мне надежду. Я должен успокоиться, надо взять себя в руки».

– Гарнидупс, не нужно так рьяно взывать, господь везде, он слышит тебя, – голос ангела раздался вовремя.

– Спасибо, что ты рядом. Мне страшно, если бы ты только знал, как мне страшно сейчас. Я потерял её, страшно представить, что теперь с ней будет. Она своими руками разрушила дворец света, в котором мирно жила её душа. Моя судьба мне теперь безразлична, раз меня предали вера и надежда. Почему ты молчишь?

– Я думаю, это не финал, ты упустил что-то важное, такие дела надо обсуждать с холодным рассудком. Господние замыслы и пути прозрения неисповедимы. Только господу ведомо, куда приведёт вас дорога судеб, поэтому, не говори с таким негодующим запалом о том, чего не знаешь. – Я согласен с твоими суждениями, но мой очередной промах раздавил меня, – сокрушаясь, закивал головой Гарни.

– А я вот нет, – прозвучал такой родной голос Юлиана.

– Вы тоже здесь, учитель?

– Я, по возможности, стараюсь проводить возле тебя как можно больше времени.

– Великий Конфуций оставил потомкам одно из многочисленных, прекрасных, философских рассуждений «если бы люди на всей земле начали говорить о том, что знают», – по обыкновению, Юлиан выдержал многозначительную паузу, – «то над миром повисла бы гробовая тишина». Размышления и разговоры об этом не характеризуются, как пустая болтливость, а наоборот, подчёркивает признак большого ума. Если бы господу было бы угодно создать нас немыми, он бы предусмотрел отсутствие в нашем организме языка и голоса.

Гарнидупс, с удивлением и восхищение одновременно, смотрел на своего учителя. Тот принял вид того Юлиана, которого Гарни хорошо помнил. Знакомые черты лица, хоть и были блёклыми, но, тем не менее, прекрасно узнаваемыми. Юлиан был призраком, но призраком таким, который не вызывает страха. Лёгок и прозрачен, он словно парил в нескольких дюймах над полом, хотя его ноги касались тверди. Только одно обстоятельство подтверждало факт иной формы бытия – серебристое свечение по очертаниям когда-то физического тела.

– Мой дорогой учитель, я вижу образ Юлиана вам ближе всех? Неужели Руден был не слишком хорош? – попытался пошутить Гарни.

– Ну и юмор у вас, батенька, – Юлиан, улыбаясь, погрозил пальцем ученику и нахмурился, – вы так крепенько задвинули ту надгробную плиту, что шанса выбраться даже у астрала не было, пришлось разыскивать самого себя в пространстве. На силу нашёл.

– Сами просили быть усердным, а теперь обижаетесь, – Гарни смиренно опустил голову.

– Ладно, «коль ученик твой превзошёл тебя, возрадуйся, старался ты не зря».

– К моему сожалению, я думаю, что никогда не смогу превзойти вас, – в голосе Гарни было столько тоски, что Юлиан состроил мину отчаяния.

– Ерунда, мой мальчик, ваше печальное настроение – всего лишь обычная мера защиты. Бороться нужно там, где есть шанс на успех.

– Неужели его у меня не было?

– А разве он был вам нужен?

– Но ведь всё говорило о том, что я был обязан быть внимательнее и настойчивее. – Глупости, это вы так решили, а всё было гораздо проще. Шанс давался не вам, а ей. А теперь, как распорядиться судьба.

– Опять судьба? Но ведь судьбу надо пытаться изменить!

– Если только есть к этому стремление, а если его нет? Зачем тратить силы на пустое занятие.

– Можно сказать, вы успокоили меня, хотя какое-то странное чувство досады живёт где-то здесь, – Гарни приложил руку к груди, – расскажите, что вы увидели в этот раз после своей кончины?

– Как объяснить то, что не сможет уложиться в голове, да и адреса у каждого индивидуальные, вот какие строки, послушайте:

 
Нет смысла заливаться соловьем
о прелестях другого бытия,
путь во вселенной каждому знаком,
таков он, какова твоя стезя.
 

Смерть есть смерть, с этой неизбежностью я научился мириться. Если бы ты мог осознать, как я безумно рад, что следующие жизни стирают память. И если бы вдруг происходило иначе, то земная жизнь напоминала бы болото – сверху цветущие кувшинки, а снизу трясина и топи.

Внимание обоих привлёк сгусток туманной массы в дальнем углу комнаты. Вспыхнула одна из свечей и через мгновенье, на месте сгустка проявился образ мужчины, 25–27 лет. Он был более реалистичен, чем Юлиан и казалось, дотронься до него и можно будет почувствовать его физическое тело. Была возможность даже различить цвет его каштановых волос и ярко голубых глаз. Даже одежда была на нём по моде. Гарнидупс уже ничему не удивлялся.

– Амалион, рад нашему зрительному знакомству, – Гарни кивнул головой.

– Чем вызвано такое решение? – Юлиан же напротив, был удивлён и будто бы обрадован, что ангел ученика стал видимым.

– Слушая вас, мне так захотелось, ведь указаний быть только голосом я не получал ни от кого.

– Не знаю, уместно ли приглашать вас присесть, – Гарни был в растерянности, – но другого способа для человеческого общения я не знаю.

– Не стоит беспокоиться, – Юлиан хохотнул, – церемонии, право, ни к чему, вы согласны со мной?

Юлиан повернулся к Амалиону, но внимание того было сосредоточено на ночной бабочке, которая с рьяным упорством атаковала пламя свечи, подлетая на опасное расстояние. Её невероятно глупые старания увенчались успехом и вот, крылья вспыхнули и бабочка, трепеща лапками, упала на стол. Юлиан протянул свою полупрозрачную руку и указательным пальцем раздавил беднягу. – Что для привыкшего, за свою коротенькую жизнь, бороздить небесную высь насекомого, мучительная, ползучая смерть, – Юлиан подытожил свой поступок милосердия.

Но теперь свои таланты продемонстрировал Амалион. Он тоже протянул свою руку, дотронулся до раздавленного тельца бабочки и вдруг, на этом месте появилась великолепная по красоте и довольно огромная для своего вида новорожденная бабочка. Она была просто восхитительна! Поднявшись в воздух, она продемонстрировала великолепную окраску своих больших крыльев, переливавшихся всеми цветами радуги. В её огромных, выпуклых, чёрных глазах отражалось пламя свечи, что делало её ещё более живой и прекрасной. И снова, яркий свет, приносящий смерть, привлёк ту, которая только что обрела жизнь. Один взмах больших крыльев и …закономерный финал бесшабашного насекомого. Красота и нежность упали на бездушный стол, уже не подавая признаков жизни.

Юлиан уже не вмешивался, а, подмигнув Гарни, предложил дождаться, как поступит ангел. Амалион, выждав долгую, по мнению окружающих, паузу снова показал свой дар воскрешения, но теперь это был невзрачны мотылёк, совершенно отличающийся от первых двух. Маленький, с простыми белыми крыльями, он взмыл к потолку и, опровергая закономерность полёта на свет, вылетел в открытое окно, в темноту, полную опасности и тревоги. Где и как прожить свой короткий жизненный цикл он выбрал сам.

– Вот тебе и глупое создание, с маленькой, безмозглой головкой, – развёл руками Юлиан, – вы преподаватель от бога, наш молчаливый собеседник.

Ангел улыбнулся добродушной, открытой улыбкой. Гарни, погружённый в свои мысли, смотрел на то место, где при помощи представителей таинственного мира небожителей, за несколько мгновений случились метаморфозы перерождений.

– Так на каком основании ты решил, что история этой твоей жизни подходит к концу? – вывел его из раздумий Юлиан.

– А разве я говорил об этом вслух? – вздрогнул Гарни.

– Ну, неужели я нуждаюсь в озвучивании твоих раздумий? Дорогой мой, я знаю, что в историю можно влипнуть, а можно и попасть. Поэтому, на всё происходящее есть два мнения, одно моё, а другое, заметь, от кого бы он не исходило, не правильное. Ко всему надо относиться с долей лёгкого юмора и тогда станет гораздо легче при любых обстоятельствах.

– Я не мальчик, чтобы бояться тёмной комнаты, в которой под кроватью может оказаться страшилка, хотя не скрою, сознание всё ещё далеко от идеала. – Всё приходит с опытом, мой друг, не смущайтесь. Ну же, подтвердите мои слова, Амалион, а то, сделавшись видимым, вы только и делаете, что молчите и демонстрируете свои таланты. Помниться, вы были гораздо разговорчивее.

– Мне кажется, жестами я показал достаточно доходчивее, чем упражняясь в красноречии, – ангел опять улыбнулся.

– Я не согласен! Говорить – это важно! Моя сестрица, в силу обстоятельств, я не желал вступать с ней в беседы, дабы прийти к соглашению, говорила мне, чтобы стать незаменимым собеседником, душой компании и понравиться любому, даже тому, кто сам не умеет слушать, а лишь перебивает, считая что интересующая его тема– самая важная, достаточно всего четыре слова «действительно, согласен, вот как, ну да, ну да».

– Мне кажется, дорогой учитель, что это знание нам не понадобиться, глядя, как Амалион обходиться даже без этих, ничего не значащих, фраз.

– Знать надо, всегда пригодиться, а то, в других жизнях, столь простую вещь можно и не вспомнить, – покачал головой Юлиан, – пожалуй, нам пора, как вы считаете, Амалион?

Ангел согласно кивнул и оба растаяли в воздухе, так же неожиданно, как и появились.

– Подождите, как же так?! Почему так скоро?!

Гарнидупс был в растерянности от непредсказуемости своих наставников, но голос его раздавался уже в пустой комнате и не было даже намёка, что здесь только что были гости из параллельного мира.

Недосказанность, хотя было сказано так много, и вроде ничего особенного. И душа мечется, словно та бабочка возле огня. Первый раз за всю жизнь Гарнидупсом овладела такая ярость, казалось, он сейчас разорвётся. «Господи! Прости меня за эту злость, иначе я не могу, несовершенен я, как и все другие» думал Гарни, читая молитвенный код, чтобы выйти в астрал. Сгусток обычной человеческой ненависти, ещё более страшный в силу своего дара, метнулся в пространство.

«Вот счастье – слышать его дыхание, чувствовать его горячее тело рядом с собой, неужели теперь так будет всегда? Мне ничего больше ненужно от жизни. Меня просто нет, я растворилась в этом океане блаженства. Меня самой нет, я – это он, он – это я, мы единое целое и никто не в силах разделить нас. Почему Гарни так упорствует и говорит о нём такие странные, глупые вещи? Ну какое он исчадие ада, столько нежности, столько теплоты вряд ли кто-то ещё может дать».

– Дорогая моя, ты загрустила, я сделал что-то не так?

Люциан осторожно высвободил свою руку, на которой лежала голова Альэры и, приподнявшись на локте, посмотрел ей в глаза. – У меня такое чувство, что я знаю тебя тысячу лет, – улыбнулась Альэра, – я будто знаю наверняка, что дорожила нашей любовью, вопреки всему.

– Ты права, моя дорогая Ядвига, наша любовь родилась там, куда простым смертным даже заглядывать страшно.

Словно пелена спала и память рождений хлынула бурным потоком на сознание Альэры. Счастливое лицо обретшей память стало похоже на восковую маску.

– Ну же, чего ты испугалась, любимая, – Люциан откинулся на подушку, – если бы ты знала, сколько я искал тебя, но если говорить о силе бога, то тебя он создал только для того, чтобы ты была моей.

– Но я не смогу стать такое Ядвигой, – Альэра попыталась улыбнуться, чтобы не расстраивать своего возлюбленного.

– А тебе и не надо ничего делать, ты – есть ты, а вместе мы единое целое. Как ты думаешь, почему к тебе попало это янтарное ожерелье с таким странным, но весьма сильным камнем?

– Я уже давно знаю, что эта вещь очень важна для тебя, но не знаю чем, расскажи.

Люциан повернулся на бок и, глядя с обожанием на девушку, дотронулся пальцем до её губ.

– Как ты прекрасна, сколько же я искал тебя. У нас тоже есть свои подсказки и эта вещица стала одной из них. Это длинная история, всколыхнувшая мою память, началась так давно, что и начала не вспомнить.

– Но ведь мы никуда не торопимся, у нас впереди вся жизнь и время для воспоминаний достаточно.

Альэра села на кровати и приготовилась слушать. Но вдруг, за дверью в их комнату, послышался какой-то шорох, а потом, будто кто-то, очень осторожно, не смело постучал, скорее, поскрёбся в створки двери.

– Кто бы там не был, проваливайте и не сметь нас беспокоить в ближайшее время, которое может исчисляться годами, – резким тоном крикнул Люциан, хотя в голосе промелькнули тревожные нотки.

Он резко встал с постели, а Альэра, словно кошка, вцепилась ему в спину и прошептала:

– Не ходи, мне отчего-то страшно.

– Нам некого бояться, милая, мы сами страх, а всё остальное лишь имитация.

Он успел сделать всего пару шагов по направлению к двери, как был сбит с ног сильным вихрем, распахнувшим дверь настежь. Ураган местного масштаба метнулся по комнате, стремительной волной метнулся к кровати. Подхватив Альэру, он поднял её к потолку и, подержав несколько мгновений, бросил вниз. Люциан, едва держась на ногах, нашёл в себе силы и будто дикий зверь в прыжке, на последних секундах успел подхватить девушку на руки, не дав ей упасть на край кровати, об который можно было сломать спину. Накрыв Альэру собой, он закричал, обращаясь, кажется, к этому воздушному потоку:

– Ты опять проиграл!! Убирайся, глупо лютовать, когда нет возможности быть достойным соперником!

Ветер промчался по комнате, круша всё на своём пути и мгновенно стих. Альэра, бледная как мел, дрожала всем телом, передавая эту дрожь и Люциану.

– Не бойся, милая, не бойся, я всегда смогу защитить тебя, – Люциан прижимал девушку к себе, осыпая поцелуями её лицо.

– Ты говорил со сквозняком, словно с живым существом, – запинаясь на каждом слове, пробормотала девушка.

– Он и правда был живой, и вряд ли оставит нас в покое. Но ничего, не долго, – последние слова Люциан произнёс, прищурившись, с явной угрозой. – Молчи, давай не будем говорить сейчас, – попросил он Альэру, обнял покрепче и прижался губами к её виску.

В молчании и раздумьях, они долго лежали, не шевелясь, пока владыка сна не смилостивился над ними, бездна чёрной пустоты взяла опеку над обоими. Каждому из них приснился одинаковый сон, который был больше похож на явь по остроте ощущений. Явь одна на двоих.

Альэры и Люциана, в океане яркого, мягкого и насыщенного света, который не резал глаза, а был похож на водную, тёплую стихию. Они плыли в этом свете, ощущая друг друга и уже ни о чём не заботясь. Вдруг голос, который, казалось, и был этим безмятежным светом, сказал то, что нарушило их спокойное парение:

– Книга вашей земной жизни уже написана, осталось только попрощаться.

– А что будет с нами потом, – голоса двоих слились в один, умоляющий стон.

– Откуда мне знать, я не последняя инстанция, – сказал голоссвет.

Гарнидупс стоял в большой зале, где стол на 49 человек не мог занять даже половину пространства. Огромный камин, удивительной работы, был забит дровами до отказа и слуга уже разжигал его. Каменные атланты с двух сторон, поддерживающие каминную полку, будто подтверждали своим видом значимость огня, начинавшего лизать поленья. Гул от хорошей тяги, разносясь по множеству колодцев в стенах, волновал слух Гарни. «Я чувствую душой его приближение, то, как он взбешён и бессилен от злости. Значит, сегодня и опять так быстро. Почему Они именно так решили? А может не они, но тогда кто? Неужели ничего не зависит от продолжительности жизни? А ты спросил себя – готов ли ты сам или твоя готовность ни кого не интересует? Разве то малое, что я смог понять и испытать достаточно, чтобы двинуться дальше? Я не боюсь, но и спокойным меня назвать нельзя. Почему-то, равнодушие – странно. И при чём тут одно из высказываний Юлиана: „мудрец внимательно слушает, когда глупец говорит без умолку. Всякому дураку рано или поздно повезёт, так распорядилась фортуна. А вот от мудреца она не отходит, ибо он принимает решение, опираясь на опыт и знания, которые ему любезно предоставил глупец“. Если бы я мог именно в данный момент вспомнить всё, что было с моим „Я“ во всех воплощениях, может сейчас, всё бы было по-другому? Но чутьё, эта крохотная частичка меня, говорит, я должен был оказаться и в этом времени и в этой ситуации. Времена не выбирают, в них живут и умирают. Я не жалею, а наоборот, благодарен за то малое, что удалось. Мир, сотворённый господом, живёт по своим законам, малодушие, беспринципность и страх не вызывают сочувствия и понимания. Он помогает не тем, кто плачет, а тем, кто отважно противостоит всем невзгодам. Моя попытка за столь короткий промежуток времени понять глобальность бытия – наивна. Но и за это мне не стыдно, я уважаю свой разум, который жаждит знаний и всячески пытается, по крохам, собирать истину. Полюбил людей, которые были рядом и своими поступками давали мне советы. И я люблю господа и преклоняюсь перед его могуществом».

– Когда ты любишь бога, людей, идущих рядом, себя самого, значит, ты прозрел и закончишь свой путь, сдав на «отлично» экзамен о чистоте своей души. Награда – освобождение от мирской суеты. Но совершенство твоей души не исчезает со смертью тела, оно – это то, зачем ты рождался, жил и умирал. Ты просто забрал свой лучик, оставив после себя целое солнце.

– Амалион, ты хочешь подбодрить меня? В моём сердце нет тревоги, нет страха и я доволен собой. Но раз ты здесь, значит…?

Но ответа уже не было. Дверь залы распахнулась и Люциан ворвался в комнату. Улыбка, скорее, оскал зверя, лютая ненависть в глазах, сжатые кулаки.

– Мне ненавистна эта жизнь, потому что ты тоже в ней живёшь. Мне отвратителен даже этот воздух, потому что ты им дышишь. Ты решил испугать меня сегодня ночью, но разве мне ведом страх? Твоих талантов недостаточно, что бы вынудить меня сдаться. Ты снова проиграл, но видно и для Люцифера я тоже не слишком хорош, раз он столько веков заставляет меня быть с тобой в одном времени.

– Если ужас кровавой бойни не поразил тебя, значит, ты был слишком далеко от неё. Я думал, ты изменился, ведь на твоих глазах столько всего происходило, а ты всё тот же, неугомонный негодяй, способный растоптать всё на своём пути. Но во мне не умерла вера в бога, я верю, а, следовательно, я существую.

Они смерили друг друга взглядами. Уверенный каждый в своём превосходстве, в правоте своих пристрастий, неплохие ораторы и носители идей тех противоборствующих сторон, к которым относились, сейчас им нечего было больше сказать друг другу. Оба понимали, находиться рядом нет ни малейшего желания. Ни континенты, ни моря, никакие расстояния не смогли бы дать им возможности жить так, как бы каждому хотелось. Победа любого из них – ступень, вот только куда она ведёт? Оба знали свой путь.

– Что ж, ни мне, ни тебе, – подытожил сходство их мыслей Люциан и бросился на Гарни.

Два энергетически сильных существа схватились не на жизнь, а на смерть, отстаивая не только правильность своих взглядов на мир, но и вековое желание выиграть схватку, чего бы это ни стоило. Обычной дракой назвать это было нельзя, потому что как таковых ударов ни ногами, ни руками не было. Это были обмены сильных энергетических посылов как с одной, так и с другой стороны, хотя и не менее ощутимых для противников. Но какими бы дарами не обладали эти двое, они были всё-таки людьми из обычной человеческой плоти. Поэтому, в конце концов, не чувствуя друг друга, они просто вступили в рукопашную, физическую схватку.

Когда шум борьбы стал слишком громким и эхом разлетелся по дому, у этой борьбы появились наблюдатели. Графиня и Альэра, стоя в дверях, с ужасом смотрели на дерущихся. Они просто онемели от этой картины. А два непримиримых врага, не замечая вошедших, чувствуя, что оба теряют силы, сдаваться не собирался ни один. Хотя Люциан физически был несколько слабее Гарнидупса, но ненависть прибавляла ему сил. Он изловчился, невероятным усилием в броске схватил Гарни и придавил коленом к столу. Вот-вот, одно движение и грудь Радужного Адепта хрустнет, вдавливая раздробленные рёбра в сердце. Но Гарни был разъярён не меньше Люциана. Собрав остатки сил, он сбросил с себя противника, обхватил его руками за плечи и, поднявшись с ним в воздух метра на полтора, почти пролетел к камину и рухнул на пол. Упираясь каблуками ботинок в пол, он тащил Люциана к пылающему огню, преодолевая отчаянное сопротивление противника.

Исход сражения был очевиден. Вскочив на ноги, оба напряглись с такой силой, что вздулись вены на шеях и, держа друг друга в стальных объятиях, свалились в пылающий камин. Огонь алчно вспыхнул и принял человеческие тела.

Дико вскрикнула Альэра и потеряла сознание. Графиня, чувствуя, как ноги стали ватными и не послушными, медленно осела на пол рядом с бесчувственной девушкой. Пламя разделилось надвое, в одном языке проявилось лицо Гарни, а в другом – Люциана. Ещё мгновение и они исчезли из огня, словно растворились в нём. Графиня, в полуобморочном состоянии, не могла поверить своим глазам. В полном оцепенении, она сидела на полу, вглядываясь в пасть камина, словно надеялась, что оба юноши сейчас выскочат оттуда, целыми и невредимыми, что всё это просто плод её воображения, не более того. Но чуда не происходило.

Выбровская попыталась позвать слуг, но слова никак не хотели покидать гортань. Словно рыба на песке, она открывала рот, но не могла произнести ни звука. Первым, кто по зову сердца и внутреннего отцовского чутья появился в зале, был старый дворецкий. Он остановился на пороге и, в недоумении, смотрел на свою хозяйку, представшую в таком виде. Он помог ей подняться, усадил в кресло. К графине никак не возвращалось умение говорить, она только глубоко дышала и бестолково всплёскивала руками. Дворецкий выглянул за дверь и позвал слуг. Когда прислуга унесла девушку в её комнату, графиня уже начала приходить в себя. О том, что случилось здесь, она никому не сказала, даже своему старому другу. Ей было больно смотреть на него потом, до конца его дней, когда он, со слезами на глазах, жаловался ей, что Люциан пропал в одной из своих поездок. Даже на смертном одре, прощаясь со своим умирающим дворецким, который за такое долгое время, стал ей почти родным, она ни чего не рассказала ему.

А сейчас, внимание всего дома было приковано к Альэре. Девушка находилась в странном состоянии сна. Словно спящая царевна из сказки, она не подавала признаков жизни, но всё-таки, была живой. Медленное биение её сердца подтверждало это. Самые лучшие врачи, по очереди, сменялись у её постели, но все их усилия были тщетны. Графиня почти не отходила от Альэры и, по прошествии трёх месяцев, к своему удивлению, обнаружила, что в теле девушки начали появляться изменения. «Господи, да ведь она в положении! Как же теперь всё это будет?» догадалась графиня. Снова консилиум врачей, который пришёл в недоумение столь странному обстоятельству, тем более, что жизнь ребёнка была вне опасности. Он развивался нормально. А через шесть месяцев, как и положено, у Альэры начались родовые схватки и… она пришла в себя. На свет появилась здоровенькая девочка. Графиня не скрывала своего облегчения и радости, с тревогой думая о том, как будет рассказывать роженице о событиях того дня. Но жизнь внесла свои коррективы. Утомлённая роженица улыбнулась, поцеловала ребёнка и хотела перекрестить его, но рука безжизненной плетью упала на кровать. Графиня бросилась к ней, склонилась к её лицу, единственное, что смогла разобрать, как та прошептала:

– Альвига.

– Это имя девочки?

Но уста Альэры сомкнулись навек.

– Господи, ну за что мне всё это?! – разрыдалась графиня, – ну почему ты так мучаешь меня?!

Пастор читал молитвы над усопшей, графиня, молчаливая и сосредоточенная, сидела, глядя в одну точку. Когда священник закончил, Выбровская поднялась, сняла с покойноё янтарное ожерелье и, торжественно положила на младенца, которого держала кормилица.

– В память о матери, – объяснила она свои действия, – бедная кроха с первых же минут осталась одна на всём белом свете. Надеюсь, господь продлит мои дни настолько, что я успею вырастить малютку.

Никому из присутствующих в этой комнате не было дано увидеть удивительную картину, проявившуюся в дальнем углу комнаты. Два астральных тела Люциана и Альэры, стояли, обнявшись, наблюдали за происходившем.

– Вот теперь, мы будем с тобой вместе, надеюсь, навсегда, – говорил Люциан, – если бы ты знала, как я страдал все эти девять месяцев. Но теперь мы будем с тобой вместе навсегда.

Альэра только сильней прижалась своим астральным телом к его бесплотному силуэту. Выбор был сделан, больше им не суждено было родиться на земле, скитаться по мирам и оттуда творить своё дело – вот их удел. Это была лишь проверка на прочность, устроенная покровителем тьмы и двое его ставленников выдержали её. Они, и подобные им, стали тем злом, которое окутывает наши души, вьёт гнёзда в наших сердцах, рождая потомство грехов. Лучшие в своём роде, от них не дождёшься снисхождения, пощады и понимания. До тонкостей и мелочей зная наши души, они искусно культивируют в нас порочность и торжествуют свою победу на похоронах наших душ. Но не только вместе они сила, даже по отдельности, злобные сущности мужского рода никогда не полюбят по настоящему земную женщину. Они лишь заманят её в свои сети, высосут жизненную силу и принесут её своим любимым, данным их самим сатаной. Так же и женщины – дьяволицы, она приблизит вас к себе и накормит вами своего единственного возлюбленного из преисподней.

Гарнидупс открыл глаза. Он находился в знакомой комнате, возле него стояли Юлиан и Шалтир. Они смотрели на Гарнидупса с отцовской любовью и с нескрываемой гордостью за своего ученика.

– Пожертвуй малым и получишь всё, – произнёс Шалтир странную фразу.

Гарнидупс, ничего не понимая, находясь в состоянии полной прострации, смог выдавить из себя только несколько слов:

– Я что, жив?! Где я уже нахожусь, по какую сторону мира?

– По эту, мой друг, по эту, как раз там, где нужно.

Юлиан подошёл к креслу, в котором сидел Гварнидупс и похлопал его по плечу.

– Это что, была очередная моя жизнь?! Как быстро и глупо она закончилась! Зачем она была нужна? Господи, я совсем запутался!

– Вот тебе на, мальчик мой, напротив, всё предельно ясно, – Юлиан от удивления развёл руками, – умереть в старости, в окружении родных и близких – разве это самая высшая награда?

– Но за две мои жизни, я почему – то видел вашу смерть именно такой, за исключением скорбящих родственников, – в голосе Гарнидупса слышались язвительные нотки, – я только раз испытал любовь, даже сына не увидел и вообще, судьба обошлась со мной довольно сурово. Лицемерить, что мне этот факт безразличен, я не могу и не хочу.

В комнате воцарилось молчание. Юлиан был обескуражен таким откровенным возмущением своего ученика.

– Мальчик мой, я и не думал, что для тебя это так важно, ведь дело в том, что цель твоей жизни была совершенно другой, но не думай, что счастье встретить невозможно, каждому оно выпадает хотя бы раз. Не прав был поэт, сказавший, что на свете счастья нет, есть лишь покой и боль. Счастья на свете много, но у каждого оно своё. И чтобы оно приносило истинное наслаждение, а не временный эффект, нужно набраться терпения. Шалтир, ну же, поддержите меня.

Шалтир, сдержанно кивнул.

– Даже им дали возможность, пройдя все круги, обрести друг друга, – с невыразимой тоской, сказал Гарнидупс, – и никто не разлучит их. Говорят, что браки заключаются на небесах, а этот союз был «благословлён», извините за богохульный каламбур, в преисподней и оказался гораздо крепче. Вы серьёзно так считаете, что это задумка преисподней?

Оба учителя ничего не ответили ему, хотя их молчание было гораздо красноречивее любых ответов.

– Извините меня, это говорит моё сознание, окунувшееся в воспоминания, – усмехнулся Гарни, – Там, в глубинах мозга, в самом дальнем углу подсознания мысли совсем другие. Только когда мы ощущаем, что наше земное время подходит к концу, душу сжимает невыносимая тоска. Мы не можем простить себя только за одно, зачем так торопились жить, ведь скорость времени одна для всех и силы нужно рассчитать на всю дистанцию. Жаль, что понимание и мудрость приходят тогда, когда ничего нельзя изменить, ведь жизненные силы были отданы в самом начале с той уверенность, что бежишь короткую дистанцию, а оказалось – марафон. Скажите, мой удел – всегда умирать молодым? – Друг мой, ну почему же, не всегда. Я понял твою печаль, не надо, не давай ей возможность поглощать твоё сознание, – Юлиан почесал затылок, ища слова утешений.

Но Гарни не нуждался в сочувствии. Он, до хруста в пальцах, опёрся кулаками на стол:

– Если бы я смог другим способом обуздать Люциана, то у меня была бы возможность сделать больше хорошего. Я был халатен, хотя всё о нём знал.