Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 123 страниц)

Глава 33

На фотографии, которую мы передали Ричи, Полсон был изображен во всей своей красе, и снимок недвусмысленно показывал, где корень всех его нынешних бед.

Треть кадра занимало распростертое под Полсоном тело Роланда. Ни пол его, ни возраст сомнений не вызывали. Но, в отличие от других фотографий, понять, что это именно Роланд, было невозможно – лица не было видно, в кадр попали лишь затылок и маленькие уши. Сосия стоял посреди спальни и, покуривая, со скучающим видом наблюдал за происходящим.

Фотография появилась в местной «Триб» в пригодном для печати виде – с черными полосками, закрывающими сами понимаете что. Но кроме этой фотографии, в газете поместили и другую – на ней был изображен Сосия, навзничь лежащий на щебенке. Он походил на надувную куклу, из которой выпустили воздух. Он лежал, запрокинув голову, мертвой хваткой сжимая свою трубку. Над фотографией крупным шрифтом было набрано:

ЕЩЕ ОДНА ЖЕРТВА БАНДИТСКИХ РАЗБОРОК.

Ричи разошелся не на шутку: помимо своей обычной колонки ему удалось втиснуть статью об убийстве Сосии. В ней сообщалось, что пока полиция не вышла на след, отпечатки пальцев на предметах, найденных при убитом, не обнаружены, и вряд ли будут обнаружены, поскольку если у убийцы хватит ума, чтобы перед тем, как приняться за обшаривание карманов жертвы, потереть пальцы пресловутой щебенкой, то отпечатков нигде не останется. Ума ему хватило, так что дело, похоже, глухое. Он не забыл отметить, что на убитом была весьма приличная одежда. В кармане пропитанного кровью пиджака убитого была обнаружена ксерокопия фотографии, на которой был заснят Полсон. В статье упоминалось и о гражданском браке, в котором убитый состоял с некоей Дженной Анджелайн, работавшей уборщицей. Прибирала она в офисах и таких известных людей, как сенаторы Полсон и Малкерн. В газете была помещена и ее посмертная фотография со зданием Капитолия на заднем плане.

Подобного скандала в городе не знали с тех пор, как окружной прокурор напортачил с делом Чарльза Стюарта. Нынешний был, пожалуй, погромче. Надо было ожидать новых подробностей.

Засветиться должны были все, кроме Роланда. Сильно сомневаюсь, что Полсон знал, как зовут мальчика, с которым он был в тот день. Не он первый, не он последний – много их прошло через его руки. А узнал бы, чей это был мальчонка, то вряд ли стал бы кричать об этом на всех углах. Имя Сосии тогда еще не было у всех на устах, а нас с Энджи еще не пригласили.

Ричи был газетчиком от бога. Он поведал читателю историю Полсона, Сосии и Дженны, и вдруг – в третьем абзаце статьи – выясняется, что эти дела связаны между собой, а затем он сообщает, что Полсон, в соответствии с требованием протокола, выступил на сессии с депутатским запросом, предлагая предоставить законодателям штата дополнительный выходной день, и – надо же такому было случиться! – выходной этот выпадает на день, когда, согласно повестке дня, на рассмотрение палаты выносится проект закона об уличном терроризме. Никого Ричи не оскорблял, никого не обвинял. Он просто выкладывал на стол неспешно завтракающему читателю факт за фактом, а уж выводы тот должен был сделать сам.

Не думаю, что все читатели сделали должные выводы, но кое-кто все же понял что к чему.

Полсон, воспользовавшись предоставленным отпуском, отправился на каникулы в Марблхэд, где проживала его семья. Однако недолго он там наслаждался. Когда я включил телевизор, чтобы посмотреть утренние новости, то увидел на экране Дэвина с Оскаром, уже прилетевших в летнюю резиденцию сенатора. Оскар вещал в подставленные корреспондентами микрофоны:

– Мы дали сенатору Полсону час на размышление: либо он добровольно является в полицейский участок Марблхэда, либо мы доставляем его туда силой.

Дэвин молчал. Он стоял рядом со своим товарищем, прямой как палка, и курил сигару длиною с «Боинг».

Корреспондент попытался взять у Оскара интервью:

– Сержант Ли, ваш начальник, похоже, доволен тем, как проходит операция?

– Не то слово – доволен. Он просто в штаны наложил, то ли от радости, то ли… – Но тут пошла реклама, и конца ответа я так и не услышал.

Я пощелкал пультом. По седьмому каналу показывали Стерлинга Малкерна. Он поднимался по ступенькам Капитолия в окружении толпы репортеров. Джим Вернан бежал за ним, отставая на несколько шагов. Малкерн, отбиваясь от наставленных на него микрофонов, твердил одну и ту же фразу: «Комментариев не будет». Наконец он исчез в дверях. Я-то, дурак, надеялся, что он внесет в шоу некоторое оживление, бросит телевизионщикам что-то вроде «не помню, не знаю», но с радостью догадался, что все это неспроста, я не стою номером первым в списке его неотложных дел.

Энджи проснулась и уже несколько минут лежала, подперев голову рукой. Глаза ее, хотя и припухшие ото сна, смотрели ясно.

– Иногда, Юз, и от нашей работы бывает польза.

Я уселся на полу возле дивана. Я посмотрел на нее:

– А у тебя по утрам волосы всегда стоят дыбом? – Не очень остроумно, особенно если учесть, что я сидел у ее ног. Так что мне ничего не оставалось, как сказать: – Ох, что это я!..

Она встала с постели, накинула мне на голову простыню и спросила:

– Кофе?

– Не откажусь, – сказал я, отбросив простыню.

– Так пойди и свари, да постарайся, чтобы на двоих хватило. – Она пошла в ванную и включила душ.

На пятом канале спозаранок началось журналистское расследование. Двое ведущих пообещали оставаться со мной, пока не выяснятся все обстоятельства дела. Я уж было собрался позвонить на студию и посоветовать им заключить с ближайшим рестораном договор о поставке пиццы сроком на десять лет, если они так уж хотят докопаться до истины, но потом раздумал. И без меня сообразят.

По седьмому каналу Кен Митчем известил телезрителей, что это, возможно, величайший скандал со времен дела Керли.

Я переключился на шестой канал. Передача шла полным ходом, там уже принялись за Чарльза Стюарта, делая упор на расовые аспекты проблемы, что позволяло провести параллель между обоими делами. Проводя эту параллель, Уард улыбался, – впрочем, он всегда улыбается. Лора же, напротив, хмурилась и негодовала. Лора – черная. Понять ее можно.

Энджи вышла из душа. На ней были мои серые шорты и белая махровая тенниска. Тенниска тоже была из моего гардероба, но будь я проклят, если она не сидела на ней лучше, чем на мне.

– А где же мой кофе? – спросила она.

– А там же, где и колокол. Дай мне знать, когда найдешь то и другое.

Она нахмурилась и, нагнув голову набок, стала расчесывать волосы.

На экране телевизора мелькнула фотография мертвого тела Сосии. Расческа замерла в ее руке.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил я.

Она кивнула в сторону телевизора:

– Прекрасно, пока не думаешь об этом. Пойдем-ка пройдемся.

– А куда?

– Не знаю, друг мой, каковы на сегодня ваши планы, но что касается меня, то я намерена потратить часть полученного гонорара. И мы обязаны, – тут она встала, откинув волосы, – навестить Буббу.

– А ты не думаешь, что он на нас зол?

Энджи недоуменно пожала плечами:

– Двум смертям не бывать.

Мы зашли в магазин, где торговали всякими компьютерными причиндалами. Я выбрал ему подходящий журнал и пачку дискет с играми из серии «Убей террориста-коммуниста». Энджи купила для него куклу, изображавшую Фредди Крюгера, и пять последних номеров журнала «Джагс».

Полицейский, охранявший двери палаты, сделал несколько телефонных звонков и в конце концов пропустил нас. Бубба валялся на койке и читал растрепанную «Поваренную книгу анархиста», где сообщались новейшие рецепты изготовления ядерной бомбы на заднем дворике. Он оторвался от книги и посмотрел на нас – секунду, не больше. Но за эту секунду, показавшуюся мне вечностью, я так и не смог понять – злится он на нас или нет.

– Наконец-то явились, – сказал он.

И я вздохнул полной грудью.

Таким бледным я его еще никогда не видел. Вся левая половина груди и рука были закованы в гипс, но, если не принимать во внимание эту мелочь, выглядел он куда бодрее иных гриппозников. Энджи склонилась над ним и поцеловала в лоб, а затем внезапно обняла его за шею, приподняла его голову и, закрыв глаза, прижала к груди:

– Я так тревожилась за тебя, псих ты этакий!

– Ничего. Если не подохну, то здоровей стану.

Бубба – он Бубба и есть. Как всегда, глубокомыслен.

– Никак Фредди Крюгер! – воскликнул он, рассматривая куклу. – Ну, здорово! А ты мне что принес, маменькин сынок?

* * *

Мы посидели с ним полчаса, может, чуть больше. Поначалу медики решили продержать его в лазарете никак не меньше недели, но теперь собираются выписать дня через два. Безусловно, его отдадут под суд, но этого он не боялся: «На чем они будут строить обвинение? Где свидетели? Вы хоть одного свидетеля когда-нибудь видели? Вот и я не видел. Как только им приходит повестка в суд, они сразу же все забывают».

Мы пошли по Чарльз-стрит, двигаясь в сторону Бэк-бей. Кредитная карточка жгла Энджи карман. «Бонвит Тейлору» представился редчайший случай пополнить свою кассу. Энджи смерчем пронеслась по магазину, сметая все на своем пути, и, когда мы наконец покинули разоренное заведение, половина товаров, которыми торговали на первом этаже, лежала у нас в сумках.

Вышли мы через задний вход – в середине дня только там и можно поймать такси. Мы стали обсуждать, где бы нам лучше пообедать, как вдруг я заметил Роланда. В ленивой позе, перегородив своим огромным телом, дорогу, он стоял у входа на эскалатор. Рука его была в гипсе, один глаз заплыл и не открывался, зато другой пристально смотрел на нас. Я запустил руку под только что купленную рубашку и схватился за пистолет. Живот он мне холодил, а руку согрел.

Роланд освободил проход:

– Нам надо поговорить.

Я держал руку на пистолете.

– Тогда говори, – сказала Энджи.

– Давайте пройдемся. – Он повернулся и прошел через вращающуюся дверь.

Сам не могу понять, почему мы пошли за ним. Однако пошли. Солнце припекало, было тепло и не слишком влажно. И мы шли по Дармуту, уходя все дальше от шикарных отелей и роскошных магазинов, от яппи, попивающих капуччино в окружении мнимой цивилизации. Мы перешли Коламбас-авеню и очутились в Саут-энд. Район подвергся реконструкции, дома коричневого кирпича смотрелись вполне прилично, но чем дальше мы углублялись в дебри черных кварталов, тем чаще нам попадались домишки поскромнее, сюда еще не прорвалась пестрая толпа новоселов, и граница между черными и белыми просматривалась весьма четко. Мы уже приближались к Роксбэри, причем никто из нас за все время нашей прогулки не проронил ни слова. Но как только мы пересекли границу района, Роланд нарушил молчание:

– Хотелось бы поговорить с вами минутку-другую.

Я осмотрелся – бежать было некуда, надежного укрытия я тоже не заметил. Было немного не по себе, но, непонятно почему, я не ждал от него подвоха. Отчасти и потому, что в косынке, поддерживающей его руку, пистолета не было – я это сразу же определил. Но дело было не только в этом. Если я правильно понимал нрав Роланда, он не походил на своего отца. Тот сначала словно гипнотизировал свою жертву, а уж потом убивал. Роланд же посылал противника в могилу без лишних разговоров.

Кроме того, я только теперь осознал, до чего же он здоровенный парень. Я впервые увидел его совсем близко и во весь рост и, можно сказать, испытал чуть ли не благоговейный трепет. Ростом он был шесть футов четыре дюйма, если не больше. Всю тело его состояло из сплошных мускулов – упругих, напряженных, готовых к действию. Оказавшись перед ним, я со своими шестью футами почувствовал себя жалким лилипутом.

Остановились мы на пустыре. Некогда здесь была пашня, превратившаяся теперь в поросшее сорной травой и закиданное битым кирпичом и осколками шлакоблоков дикое место, которому большим бизнесом уготована была судьба стройплощадки. И протянут застройщики свои загребущие руки еще дальше, оттесняя Роксбэри и на запад, и на восток. Все это кончится тем, что превратится Роксбэри в новый Саут-энд – весьма приличный район с кучей ресторанчиков, где приличному человеку можно посидеть и выпить стаканчик-другой спиртного под звуки музыки в стиле андерграунд. Жителей этого района заставят переселиться либо на запад, либо на восток от родных кварталов, а политики будут перерезать ленточки, пожимать руки подрядчикам, не уставая говорить о прогрессе, с гордостью приводить цифры, свидетельствующие о снижении преступности в районе новостроек, игнорируя при этом очевидный факт, что там, куда будут переселены здешние жители, преступность резко возрастет. Слово «Роксбэри» перестанет внушать ужас, зато Дедхэм и Рэндольф превратятся в кромешный ад.

– Вы убили Мариона, – сказал Роланд.

Мы промолчали.

– Вы что думали – все это… ну, мне будет в кайф? И я буду держаться от вас подальше?

– Нет, – сказал я. – Ты, Рональд, нас совсем не занимал. А вот он нас ненавидел. Все вышло проще простого.

Он посмотрел на меня, а затем взгляд его устремился куда-то вдаль, за край пустыря. Там-то и тянулись трущобы, где он, петляя по заброшенным дорогам, еще третьего дня гонялся за нами. Пейзаж, окружавший нас, глаз тоже не радовал: полуразрушенные дома и заброшенные поля. И ведь все это – совсем рядом от Бикон-Хилла.

Роланд, казалось, читал наши мысли.

– Вот именно, – сказал он. – Мы сидим у порога вашего дома.

Я посмотрел вокруг и увидел в ярком свете полуденного солнца сомкнувшийся над нами небосвод, увидел место, где он упирается в землю, и был он так близок от нас, что хотелось прильнуть к нему губами. И мне показалось странным, как это можно жить здесь и никогда даже не попытаться насладиться его вкусом. Да не так уж это и просто, если подумать, как следует. Даром это тебе не дастся.

– Вечно мы там сидеть не станем. Нас не удержишь, – продолжал он.

– Роланд, – сказал я. – Не мы вас породили. Нечего перекладывать вину на одних только белых. В то, чем ты стал, превратил тебя твой отец, и не без твоего участия.

– А чем я стал? – огрызнулся он.

Я пожал плечами:

– Ты шестнадцатилетний робот, запрограммированный на убийство.

– Что есть, то есть, – сказал он и сплюнул. Плевок пришелся по левую сторону от моего ботинка. – Но я не всегда был таким.

Мне тут же представился худенький мальчик на фотографиях, и я подумал, что, возможно, в голове его бурлили всевозможные мысли: он хотел стать добропорядочным гражданином, надеялся на что-то хорошее, но вдруг кто-то начал методично вышибать из него эти помыслы, и незрелый ум не выдержал – не стало в нем добра, оно просто-напросто испарилось, и душу его обуяло зло. Передо мной стоял шестнадцатилетний парень, здоровенный, как будто высеченный из каменной глыбы, но – с подбитым глазом и рукой в гипсе. Как такое могло сочетаться в одном человеке – убей меня бог, не пойму.

– Да, Роланд, – сказал я. – Все мы когда-то были маленькими мальчиками. И девочками, – добавил я, посмотрев на Энджи.

– Белыми мальчиками и белыми девочками, – огрызнулся Роланд.

Энджи швырнула на землю пакет с покупками.

– Роланд, – сказала она, – все это мы уже слышали. Белый… Да о белых мы знаем побольше тебя. У белых – власть, а у черных ее нет. Но мы знаем, что это за власть, и лично нам она не нравится. И вот наконец-то перед нами явился черный. Не исключено, что ты знаешь, как изменить мир к лучшему. Если есть какие соображения, то давай поговорим. Но разговаривать, боюсь, будет не о чем. Мало того, что ты, Роланд, торгуешь наркотой, ты еще и убийца. Так что брось корчить из себя борца за права черных американцев.

Он улыбнулся Энджи. Не скажу, что это была самая сердечная улыбка из всех, что я видел, – тепла в Роланде было не больше, чем на Северном полюсе, – но и холодной назвать ее тоже было нельзя.

– Кто знает, кто знает… – сказал он и здоровой рукой почесал гипс.

– Вы вот что… в газетах напечатали фотографию, где меня не совсем видно… ну, вы сами понимаете… Так, может, вы считаете, что я перед вами в долгу? – Он посмотрел на нас. – Так вот, ни хрена я вам не должен. И никому я ничего не должен, потому что ни у кого ничего не просил. Никогда. – Он потер рукой заплывший глаз. – Но и убивать вас теперь особого смысла нет, так что живите спокойно.

Пришлось вспомнить, что передо мной стоит подросток шестнадцати лет, можно сказать, ребенок.

– Роланд, – сказал я, – один вопрос.

Он нахмурился и как-то вдруг поскучнел:

– Давай.

– Человек ты обиженный и озлобленный. Но когда ты узнал о гибели отца, может, тебе стало хоть чуток полегче?

Он пнул подвернувшийся под ногу шлакоблок и пожал плечами:

– Не-а. Вот если бы я сам спустил курок, тогда, может быть, что-нибудь во мне и изменилось бы.

Я покачал головой:

– Нет. Так не бывает.

Он поддал ногой обломок кирпича:

– Нет, это уж точно. – Он посмотрел на поле, поросшее сорняками, на ветхие строения, стоящие на его краю, на валявшиеся тут и там бетонные блоки с торчавшей арматурой, которая походила на флагштоки – вот только флагов было не видно.

Его империя.

– А теперь ступайте домой, – сказал он. – И забудем, что мы когда-то встречались.

– Договорились, – сказал я, но у меня было сильное чувство, что Роланда я буду помнить всю свою жизнь, даже после того, как прочту извещение о его смерти.

Он кивнул куда-то в сторону и пошел своей дорогой. Он поднялся на поросшую травой груду битого кирпича, щебенки и прочего строительного мусора, остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– А вот мать у меня была что надо. Порядочная была женщина.

Я взял Энджи за руку.

– Была, – сказал я. – Но оказалась никому не нужной.

Он передернул плечами – то ли вздрогнул, то ли еще почему.

– Насчет этого я другого мнения, – сказал Роланд и зашагал дальше. Он шел через пустырь, и фигура его становилась все меньше и меньше и наконец почти совсем исчезла из виду, затерявшись где-то в трущобах. Одинокий принц, шествующий к престолу и не понимающий, почему это не вызывает у него того восторга, на который можно было бы рассчитывать.

Он окончательно исчез, скрывшись в темном дверном проеме, подобно прохладному летнему бризу, дующему с океана, летящему прямо на север мимо трущоб, мимо нас, треплющему своими холодными пальцами наши волосы, заставляющему раскрыть пошире глаза и без задержки мчащемуся дальше, в центр города. Я почувствовал в своей руке теплую ладонь Энджи и не выпускал ее, пока мы вслед за бризом шли через пустырь в наш квартал.

Дай мне руку, тьма

Dennis Lehane: “Darkness, Take My Hand”, 1996

Перевод: Р. Галушко

* * *

Как-то в детстве отец взял меня с собой на крышу только что сгоревшего дома.

Вызов пришел, когда мы, совершали экскурсию по пожарной части, поэтому я уселся рядом с ним на переднее сиденье пожарной машины, с замиранием ощущая крутые повороты, оглушительный рев сирен и черную синеву дыма впереди нас.

Через час пламя было погашено, я уселся на край тротуара, и каждый пожарный почему-то считал своим долгом взъерошить мои волосы и угостить хорошей порцией хот-дога. Я все еще наблюдал за их работой, когда пришел отец, взял меня за руку и повел к пожарной лестнице.

Тяжелый едкий дым проникал в наши волосы, стелился по кирпичам, а мы всё поднимались и поднимались. Через разбитые стекла видны были выгоревшие обуглившиеся полы. Сквозь провалы в потолке струились потоки грязной воды.

Этот дом наводил на меня ужас, и когда мы добрались, наконец, до крыши, отцу пришлось взять меня на руки.

– Патрик, – прошептал он, когда мы шли по гудроновому покрытию, – все уже кончилось. Разве ты не видишь?

Я посмотрел вниз и увидел желто-синие стальные небоскребы города, простиравшегося до горизонта. Но под нами была гарь, духота и разруха.

– Видишь? – переспросил отец. – Здесь безопасно. Мы остановили огонь на нижних этажах. Он не может достать нас здесь. Если загасить все на корню, он не разгуляется и не поднимется вверх.

Он погладил меня по голове и поцеловал в щеку.

Но меня била дрожь.

Пролог
Сочельник, 18.15

Три дня тому назад, в первую праздничную зимнюю ночь был тяжело ранен Эдди Брюэр, мой друг детства. Он был одним из четырех человек, застреленных в фешенебельном универсаме. Но не грабеж был причиной случившегося. Убийца, Джеймс Фейхи, недавно расстался со своей подружкой Лорой Стайлз, кассиршей круглосуточной смены. В 11.15, когда Эдди Брюэр как раз наполнил свой бокал спрайтом со льдом, Джеймс Фейхи вошел в помещение и дважды выстрелил в Лору Стайлз: один раз в лицо и дважды в сердце.

Затем он прострелил голову Эдди Брюэра и спустился вниз в отдел замороженных продуктов. Там он увидел пожилую вьетнамскую пару, съежившуюся в молочной секции. Каждый из них получил по две пули, после чего Джеймс Фейхи счел свою работу завершенной.

Он вышел на улицу, сел в свой автомобиль, приклеил скотчем к боковому зеркалу судебное постановление, которого добились против него Лора Стайлз и ее семья, повязал голову одним из бюстгальтеров Лоры, отхлебнул виски и выстрелил себе прямо в рот.

Джеймс Фейхи и Лора Стайлз скончались на месте. Пожилой вьетнамец умер по дороге в Карни-хоспитэл, его жена – несколькими часами позже. Эдди Брюэр, однако, находится в коме, и хотя врачи настроены пессимистически, они все же вынуждены признать, что наличие жизни в нем носит сверхъестественный характер.

Пресса сильно ухватилась за это высказывание, потому что Эдди Брюэр, который, насколько я помню, никогда не имел ничего общего со святостью, стал священником. Правда, в ночь, когда в него стреляли, он не был при исполнении, да и одет был обычно – свитер и кожаная куртка, поэтому Фейхи трудновато было угадать его сан, да и вряд ли это имело для него какое-либо значение. Но пресса то ли от атмосферы рождественских праздников, то ли от радости, что в обыденной теме убийств появилась свежая струя, разыграла эту историю по всем правилам.

Телекомментаторы и главные редактора газет дошли до того, что связали нападение на Эдди Брюэра с первыми признаками апокалипсиса, в результате чего вокруг церкви в его приходе Лоуэр Миллз и больницы, где он лежал, было установлено круглосуточное дежурство. Таким образом, Эдди Брюэр, безвестный священнослужитель и весьма скромный человек, претендовал на звание мученика, независимо от того, умрет он или нет.

Правда, все это не имеет ничего общего с кошмаром, навалившимся на меня и еще нескольких человек два месяца тому назад, кошмаром, стоившим мне ранений, которые, по мнению врачей, должны будут когда-нибудь зажить, хотя моя правая рука до сих пор не обрела былую чувствительность, а рубцы на лице иногда сильно горят, хотя ради них я отрастил бороду. Нет, тяжело раненный священник и серийный убийца, вошедший в мою жизнь, недавняя «этническая чистка», проведенная в бывшей советской республике, или мужчина, обстрелявший клинику абортов недалеко отсюда, или другой киллер, расстрелявший десять человек в штате Юта и еще не пойманный – все они никак не связаны между собой.

Но иногда меня не покидает ощущение, что это не так, и что все они связаны какой-то невидимой нитью, и что если б нам удалось вычислить, где она начинается, и потянуть за нее, все стало бы на свои места, загадка была бы разгадана.

Как уже отмечалось, свою бороду я начал отращивать с Дня Благодарения. Первая в моей жизни борода, и она вызывает у меня постоянное удивление, особенно по утрам, когда смотрюсь в зеркало. Можно подумать, я по ночам мечтаю о гладкой коже, как у младенца, которого овевают только сладостные ветры да материнская нежность.

Мой офис – «Кензи & Дженнаро: частные расследования» – закрыт. Полагаю, в нем сейчас раздолье для пыли и пауков: возможно, первая паутина расположилась в углу позади моего письменного стола, вторая – за столом Энджи, которая ушла в конце ноября, и я стараюсь не думать о ней. И о Грейс Коул тоже. И о ее дочери Мэй. И вообще ни о чем.

В соборе на противоположной стороне улицы закончилась месса, и большинство прихожан, видимо, по причине необычайно теплой погоды – где-то выше нуля даже после захода солнца – разбрелись вокруг, и их звонкие голоса в ночном воздухе желали друг другу доброго здоровья и веселых праздников. Слышны были замечания по поводу погоды: до чего неустойчива она была весь год – лето холодное, а осень теплая, затем внезапно ударили холода, и ничего удивительного, если рождественское утро преподнесет еще какой-нибудь сюрприз.

Кое-кто вспомнил Эдди Брюэра, о нем поговорили немного, но не слишком долго, чтобы не портить себе праздничное настроение. Но все-таки, вздыхали они, как безумен этот мир! Безумен, безумен, безумен… Слышалось то тут, то там.

Совсем недавно я просиживал здесь почти все свое время. С балкона мог наблюдать за людьми. И хотя зачастую бывало холодновато, от чего моя больная рука деревенела, а зубы били мелкую дробь, единственное, что удерживало меня здесь, это человеческие голоса.

По утрам я выносил свой кофе на свежий воздух и сидел здесь, наблюдая за школьным двором напротив. Мальчишки в голубых спортивных штанишках и таких же галстуках и девчонки в светлых беретах и клетчатых юбочках гонялись друг за другом по площадке. Их резкие выкрики и стремительные движения, их неуемная энергия действовали на меня по-разному: то утомляюще, то вдохновляюще, в зависимости от настроения. В плохие дни их возгласы, казалось, вонзались в мой хребет как осколки стекла. В хорошие же, несмотря на мои невеселые воспоминания, я чувствовал прилив бодрости, своего рода глоток свежего воздуха.

В конечном итоге, написал он, остается боль. Каждый раз, когда я ощущал ее, я открывал конверт и вынимал записку.

Объявился он той теплой осенью, когда погода, казалось, совершенно вышла из своего графика, когда все вокруг перевернулось и стало с ног на голову: к примеру, вы смотрите в яму в земле и видите там звезды и созвездия, а взглянув на небо, – грязь и свисающие деревья. Как если бы кто-то ударил ладонью по глобусу и весь мир, по крайней мере мой собственный, пошел кругом.

Иногда ко мне заходили Бубба, Ричи, Девин или Оскар. Мы сидели, болтали о футбольных матчах, о боулинге или просто о фильмах. Мы не говорили ни о прошлой осени, ни о Грейс, ни о Мэй. Мы не вспоминали Энджи. И мы никогда не говорили о нем. Он сделал свое черное дело, и нечего говорить об этом.

В конечном итоге, сказал он, остается боль.

Эти слова, написанные на клочке белой бумаги, размером 8 на 11, заворожили меня. Такие простые, они иногда кажутся мне высеченными на камне.