Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 123 страниц)

– Помнишь, в первый день у нас в офисе Лайонел рассказывал, что у него был какой-то эпизод с полицией, что один раз очень его жестко задержали, а потом он взялся за ум.

– И что? – сказала Энджи.

– Ну, раз был эпизод, значит, осталась запись. А раз осталась запись, как он мог получить работу в Единой службе доставки посылок?

– Я что-то не вижу тут… – начал было Раерсон.

– Ш-ш-ш. – Энджи подняла руку и посмотрела мне в глаза. – Ты думаешь, Лайонел…

Я поерзал на сиденье и оттолкнул от себя чашку с остывшим кофе.

– Кто может беспрепятственно войти в квартиру Хелен? Кто может открыть дверь в нее ключом? С кем Аманда охотно ушла бы без крика и шума?

– Но он сам пришел к нам.

– Нет, – сказал я. – Его жена привела. А он все повторял: «Спасибо, что выслушали нас», и так далее, и тому подобное. Готовился отделаться от нас. Это Беатрис настояла на нашем участии. Что она говорила у нас в офисе? «Никто не хотел, чтобы я сюда шла. Ни Хелен, ни муж». Только благодаря ее усилиям мы включились в это дело. А Лайонел – он свою сестру любит. Ладно. Но он что, слепой? Он же не дурак. Как же он мог не знать о том, что Хелен связана с Сыром? Как он мог не знать о ее зависимости от наркотиков? Да ради бога, он разыграл удивление, услышав, что она продавала кокаин. Я говорю со своей сестрой раз в неделю, вижу ее раз в год, но я бы знал, если бы она подсела на наркотики. Она же моя сестра.

– А о криминальном прошлом? – спросил Раерсон. – Какое это имеет отношение к делу?

– Допустим, его задержал Бруссард и потом держал на крючке. Лайонел был ему обязан. Кто знает?

– Но зачем Лайонелу похищать собственную племянницу?

Я стал думать об этом. Закрыл глаза, и перед моим мысленным взором предстал Лайонел. Это выражение лица, как у гончей собаки, печальные глаза, понурые могучие плечи, обремененные, казалось, тяжестью грехов целого города, уязвленное достоинство в голосе – голосе человека, который действительно не понимает, почему люди делают столько гадостей, почему так беззаботно относятся друг к другу. Я вновь услышал в его голосе неистовство вулкана и какой-то намек на ненависть в то утро, когда, узнав, что Хелен знакома с Сыром, Лайонел на кухне сорвался на сестру. Еще раньше он говорил нам, что Хелен любит дочь, что она хорошая мать. Но что, если он лгал? Что, если знал, что все как раз наоборот? Что, если о материнских качествах Хелен он был еще худшего мнения, чем Беатрис? Но сам он, будучи сыном алкоголиков и плохих родителей, еще с детства научился скрывать что следует, например свою ярость, ему пришлось этому научиться, чтобы стать гражданином и отцом.

– Что, если, – сказал я вслух, – Аманду Маккриди похитили не для того, чтобы ее эксплуатировать, растлевать или получить за нее выкуп? – Я встретил слегка скептический взгляд Раерсона, потом живой и заинтересованный Энджи. – Что, если ее похитили ради ее же блага?

– Думаете, Лайонел выкрал свою племянницу? – медленно, тщательно подбирая слова, проговорил Раерсон.

Я кивнул:

– Чтобы спасти ребенка.

31

– А Лайонел уехал, – сказала Беатрис.

– Уехал? – переспросил я. – Куда?

– В Северную Каролину, – ответила она и сделала шаг назад от двери. – Входите, пожалуйста.

Мы прошли следом за ней в гостиную. Мэтт, ее сын, поднял голову и посмотрел на нас. Он лежал посередине комнаты на животе и рисовал в блокноте несколькими ручками, карандашами и мелками. Это был симпатичный ребенок с унаследованным от отца едва уловимым намеком на характерные особенности гончей собаки в области челюстей, но без груза на плечах. Из-под густых черных бровей и копны волнистых волос смотрели такие же, как у матери, темно-синие глаза.

– Привет, Патрик. Привет, Энджи, – сказал мальчик и с интересом посмотрел на Нила Раерсона.

– Привет. – Раерсон присел рядом с ним на корточки. – Меня зовут Нил, а тебя как?

Мэтт не раздумывая пожал протянутую ему руку, посмотрел Раерсону в глаза с открытостью ребенка, которого научили взрослых уважать, а не бояться.

– Мэтт, – сказал он. – Мэтт Маккриди.

– Очень приятно, Мэтт. Что это ты рисуешь?

Мэтт развернул блокнот так, чтобы нам было удобно смотреть. Палочковидные фигурки разных цветов взбирались на машину длиной с коммерческий авиалайнер, в три раза превосходящую их высотой.

– Здорово. – Раерсон поднял брови. – Это что?

– Ребята пытаются поехать на машине, – сказал Мэтт.

– А что они внутрь не сядут? – спросил я.

– Она заперта, – сказал Мэтт, по-видимому полагая, что дает исчерпывающий ответ.

– Но они хотят попасть внутрь, да? – сказал Раерсон.

Мэтт кивнул.

– А потому что…

– Потому что, Мэтью, – поправила Беатрис.

Мэтт посмотрел на нее, засмущался, потом улыбнулся:

– Да. Потому что внутри телевизоры, и портативные игровые приставки, и гамбургеры. И… да, еще кока-кола.

Раерсон прикрыл ладонью улыбку.

– В общем, всякие хорошие вещи.

Мэтт улыбнулся ему:

– Точно.

– Ну, дерзай, – сказал Раерсон. – Хорошо выходит.

Мэтт кивнул и развернул блокнот к себе.

– Еще дома нарисую. Они тут нужны.

Он взял карандаш и повернулся к блокноту. Лицо стало собранным, и я подумал, что мы и все остальное для него просто перестало существовать, исчезло как во сне.

– Мистер Раерсон, – сказала Беатрис, – боюсь, нас еще не познакомили.

Ее маленькая рука скрылась в его длинной ладони.

– Нил Раерсон, мадам, из Министерства юстиции.

Беатрис взглянула на Мэтта и понизила голос:

– Так вы по поводу Аманды.

Раерсон пожал плечами:

– Хотели уточнить кое-что у вашего супруга.

– Что именно?

Перед уходом из «Вагона-ресторана» мы объясняли Раерсону, что меньше всего на свете хотелось бы вспугнуть Лайонела или Беатрис. Если она предупредит мужа о наших подозрениях, он может исчезнуть навсегда, а вместе с ним и сведения о том, где находится Аманда.

– Буду откровенен с вами, мадам. В министерстве существует отдел ювенальной юстиции и профилактики преступлений. Мы внимательно следим за работой Национального центра по розыску пропавших и эксплуатируемых детей, Национальной организации пропавших детей и их базами данных. Одним словом, делаем, что скажут.

– То есть прорыва в поисках нет? – Беатрис скомкала в жгут подол своей рубашки, зажала его в кулаке и снизу вверх посмотрела в лицо Раерсону.

– Нет, мадам, нет. Хотя я бы очень хотел, чтобы был. Как я уже говорил, речь идет о нескольких вопросах общего характера, ответы на которые нужны для базы данных. Поскольку ваш супруг оказался первым на месте происшествия в ночь исчезновения вашей племянницы, хотелось бы снова пройтись с ним по деталям. Возможно, он заметил что-то, какой-нибудь, скажем, пустяк, благодаря которому мы могли бы по-новому взглянуть на ситуацию в целом.

Беатрис кивнула, и я едва не поморщился оттого, как легко она поверила Раерсону.

– Лайонел помогает своему приятелю, тот торгует антиквариатом. Тед Кеннилли. Они с Лайонелом дружат со школы. У Теда в Саути магазин «Антиквариат Кеннилли». Примерно раз в месяц они ездят в Северную Каролину и забрасывают кое-какие вещи в Уилсон, есть там такой городок.

Раерсон кивнул.

– Центр торговли антиквариатом Северной Америки, да, мадам. – Он улыбнулся. – Я как раз из тех мест.

– Вот как? Могу я вам чем-нибудь помочь? Лайонел вернется только завтра днем.

– Конечно, конечно, можете. Задам вам несколько скучных вопросов. Не возражаете? Их вам уже, разумеется, тысячу раз задавали.

Она замотала головой.

– Нисколько не возражаю. Нисколько. Если это поможет делу, готова отвечать на вопросы хоть всю ночь. Слушайте, давайте-ка я чаю заварю.

– Было бы отлично, миссис Маккриди.

Мэтт раскрашивал свой рисунок, мы пили чай, а Раерсон задавал Беатрис один вопрос за другим. Ответы на них были давно известны. О родительском поведении Хелен, о вечере, когда обнаружилось исчезновение Аманды, и событиях нескольких сумасшедших дней непосредственно после него, когда Беатрис организовывала поиски, повсеместную расклейку объявлений с портретом племянницы и давала интервью журналистам.

Мэтт время от времени показывал нам, как продвигается работа над рисунком, в котором уже появились небоскребы с неровными рядами окон, облака и собаки.

Я стал жалеть, что мы сюда пришли. В этом доме я чувствовал себя соглядатаем, предателем, который надеется найти улики, чтобы усадить в тюрьму мужа Беатрис и отца Мэтта.

Уже незадолго до нашего ухода Мэтт спросил Энджи, нельзя ли ему расписаться у нее на гипсе.

– Конечно, – сказала она.

Глаза у Мэтта загорелись. Он еще с полминуты искал подходящую ручку, потом стал на колени и очень старательно стал выводить свое имя полностью. У меня заболело в глазах и на душе стало тяжело при мысли о том, во что мы превратим жизнь Мэтта, если наши подозрения о Лайонеле оправдаются, вмешается закон и парень будет расти без отца.

Но оставались соображения более важные, чем мой стыд.

Где она?

Где она, черт возьми?

Выйдя из дома, мы остановились возле «сабербана» Раерсона. Он достал сигару, снял с нее целлофановую оболочку, серебряными щипчиками откусил кончик и, собираясь раскурить, оглянулся на дом.

– Славная женщина.

– Да.

– Отличный парнишка.

– Да, отличный парнишка, верно, – согласился я.

– Жаль, – сказал он, поднес пламя к сигаре и несколько раз втянул в себя воздух, раскуривая ее.

– Да, жаль.

– Я намерен последить за магазином Теда Кеннилли. Это что, примерно в миле отсюда?

– Скорее в трех, – сказала Энджи.

– Черт, адрес забыл спросить.

– В Саути всего несколько антикварных лавок, – сказал я. – Магазин Кеннилли на Бродвее, напротив ресторана «Амрейнс».

Раерсон кивнул.

– Не хотите присоединиться? Теперь Бруссард с цепи сорвался, со мной вы оба будете в наибольшей безопасности.

– Конечно, – сказала Энджи.

Раерсон взглянул на меня:

– А вы, мистер Кензи, что скажете?

Я оглянулся на дом Беатрис, на освещенные желтым светом прямоугольники окон гостиной, подумал о тех, кто живет в этом доме, о набирающем силу уже закрутившимся над ними торнадо, о существовании которого они и не подозревают.

– Пока, ребята.

– Что стряслось? – Энджи настороженно посмотрела на меня.

– Пока, – сказал я. – Надо кое-что сделать.

– Что?

– Да ничего особенного. – Я положил руки на плечи Энджи. – Увидимся. Договорились? Пожалуйста. Дай мне сейчас свободу маневра.

Энджи внимательно посмотрела мне в глаза и кивнула. Конечно, ей это не понравилось, но она считалась с моим упрямством, как со своим собственным. Понимала, насколько бесполезно спорить со мной в определенных ситуациях. Точно так же я знал, что иногда не следует перечить ей.

– Глупостей не натворите, – сказал Раерсон.

– О нет, – сказал я. – Глупостей я не натворю.

Путь оказался неблизкий, но проделать его стоило.

В два часа ночи Бруссард, Паскуале и еще несколько игроков «защиты прав» вышли из «Бойна». По тому, как они обнимались на автостоянке, я заключил, что им стало известно о смерти Пула. Их душевная боль была неподдельной. Полицейские, как правило, обнимаются, только когда один из них погибает при исполнении служебных обязанностей. Потом, уже когда почти все разъехались, Паскуале и Бруссард поговорили еще на автостоянке, Паскуале напоследок крепко обнял Бруссарда, постучал кулаками по его широкой спине, и они расстались.

Паскуале уехал на «бронко», Бруссард же пошел осторожным шагом пьяного человека к своему «вольво» с универсальным кузовом, выехал задним ходом на Вестерн-авеню и повернул на восток. Машин на шоссе было мало, я старался держаться от него подальше и однажды чуть не потерял из виду, когда задние огни его машины вдруг пропали у Чарльз-ривер.

Я прибавил газу, потому что он мог свернуть на Сторроу-драйв и поехать короткой дорогой к Норф-бикон или свернуть на восток или запад по платной автостраде «Мэсс» на этой развилке.

Вытянув голову, я увидел «вольво», он как раз проскользнул освещенное фонарями место, направляясь к пунктам взимания платы с автомобилей, движущихся в западном направлении.

Я заставил себя сбавить скорость и проехал через контрольный пост примерно минуту спустя после Бруссарда. Примерно через две мили я снова заметил «вольво». Бруссард ехал по левой полосе со скоростью примерно сто километров в час. Я старался держаться метрах в ста позади него, двигаясь с той же скоростью.

По правилам бостонские полицейские должны жить в самом городе, но я знаю нескольких человек, которые обходят это требование, сдавая свои бостонские квартиры друзьям или родственникам, а сами живут на окраинах или за городом.

Бруссард, как выяснилось, жил довольно далеко. В дороге прошло больше часа, мы съехали с платной автострады на неосвещенную узкую проселочную дорогу и в конце концов оказались в городке Саттон, примостившемся в тени заповедника «Ущелье Чистилище» гораздо ближе к Род-Айленду и границе Коннектикута, чем к Бостону.

Бруссард свернул на крутой спуск к небольшому коричневому домику, типичному сельскому жилищу в Новой Англии, окна которого загораживали кусты и невысокие деревья. Я поехал дальше. Вскоре дорога уперлась в сосновый лес, и здесь я развернул машину. Лучи фар, освещая что-то вдали, пронизывали темноту, гораздо более густую, чем городская. Свет каждой, казалось, обещал выхватить из тьмы ночных животных, вышедших на поиски корма, и у меня всякий раз сердце замирало при виде их горящих зеленым глаз.

Я поехал обратно, нашел домик, и еще метров через сто после него в свете фар показался дом с окнами, закрытыми ставнями. Я поехал по дороге, усыпанной прошлогодней листвой, остановил «краун-викторию» за перелеском и посидел в ней немного. Слышно было только стрекотание цикад и шум ветра в голых кронах деревьев.

На следующее утро, едва проснувшись, я увидел два коричневых глаза, которые меня внимательно рассматривали. Взгляд их был мягким, печальным и глубоким, как шахты в медном руднике. Глаза не моргали.

Я слегка пошевелился. В это время белокоричневое рыло стало было склоняться к окну, но мое движение напугало любопытное животное. Я даже не успел понять, кого вижу, а олень пронесся по полянке к деревьям, его белый хвостик мелькнул между стволов и исчез.

– Господи, – сказал я вслух.

Тут мое внимание привлекло движение другого цветного пятна, на этот раз за деревьями прямо против ветрового стекла быстро двигалось что-то коричневое. В просвете между деревьями справа от меня мелькнул «вольво» Бруссарда. Я понятия не имел, поехал ли он за молоком или уже обратно в Бостон, но в любом случае открывшимися возможностями пренебречь было нельзя.

Я достал из бардачка набор отмычек, перекинул через плечо ремешок камеры, вышел из машины и пошел по мягкой земле обочины. Это был первый теплый день в году, солнце светило с неба, такого голубого и свободного от смога, что мне с трудом удалось убедить себя, что я все еще в Массачусетсе.

Я подходил к дороге, по которой проехала машина Бруссарда. В это время из молодого сосняка на обочину дороги вышла, держа за руку ребенка, высокая худая женщина в красно-белой ковбойке, синих джинсах и с длинными темными волосами. Оба они наклонились, ребенок подобрал газету, оставленную на краю шоссе, и отдал женщине.

Я оказался слишком близко и просто так уйти уже не мог. Прикрыв глаза ладонью от солнца, женщина посмотрела в мою сторону и неопределенно мне улыбнулась. Ребенку, державшему ее за руку, было года три, светлые волосы и бледная кожа были совсем не такие, как у нее или Бруссарда.

– Здрасте, – сказала она, подняла ребенка и пристроила себе на талии.

Малыш стал сосать палец.

– Здрасте.

Такая внешность легко запоминается. Крупный рот располагался у нее на лице не совсем правильно, на одной стороне лица он был несколько выше, чем на другой, и в этой асимметрии угадывалась усмешка, которая сразу рассеивала все иллюзии. На первый взгляд, по форме губ и скул, по рдеющему, как заря, румянцу, ее можно было бы принять за бывшую модель, за трофейную жену какого-нибудь финансиста. Я посмотрел ей в глаза. Их жесткий нагой интеллект меня встревожил. Такая женщина не позволит водить себя под руку напоказ, более того, вообще не позволит собой распоряжаться.

Она заметила фотокамеру.

– Птичек фотографируете?

Я посмотрел на камеру и покачал головой.

– Вообще природу. В наших местах такой красоты не увидишь.

– Вы из Бостона?

Я покачал головой:

– Из Провиденса.

Она кивнула, взглянула на газету и стряхнула с нее росу.

– Раньше клали в пластиковые пакетики, чтобы не промокали, – сказала она. – А теперь приходится час в ванной сушить, чтобы первую страницу почитать.

Мальчик, которого она держала на руках, сонно склонил голову ей на грудь и уставился на меня голубыми и чистыми, как небо, глазами.

– Что, милый? – Женщина поцеловала его в головку. – Устал? – Она погладила полноватое личико, и любовь, эту страшную силу, в ее глазах невозможно было не заметить. Она снова перевела взгляд на меня, ласковое выражение глаз пропало, и его место заняли, как мне показалось, подозрение и страх.

– Вон там лес. – Она показала вдоль дороги. – Вон прямо там. Это часть заповедника «Ущелье Чистилище». Там наверняка найдете что снимать.

Я кивнул.

– Почему бы и нет? Спасибо за совет.

Возможно, ребенок что-то почувствовал, а может быть, просто устал. Он широко разинул рот и заплакал. Может быть, был просто мал, а для маленьких детей плакать – дело обычное.

– Ох-хо-хо. – Она улыбнулась, снова поцеловала белокурую головку и поудобней пристроила его у себя на руках. – Все хорошо, Ники, все хорошо. Не надо плакать. Сейчас мама даст тебе попить.

Она обернулась в сторону дороги, шедшей по крутому склону, и, время от времени подтягивая сползавшего ребенка и поглаживая ему лицо, пошла шагом танцовщицы.

– Желаю вам красивые места найти! – крикнула она через плечо.

– Спасибо.

Женщина дошла до поворота и скрылась из виду за деревьями, закрывавшими большую часть дома со стороны дороги.

Но я по-прежнему слышал ее голос.

– Не плачь, Ники. Мама же тебя любит. Сейчас мама тебе все даст.

– У него есть сын, – сказал Раерсон. – И что с того?

– Я узнал об этом впервые, – сказал я.

– Я тоже, – сказала Энджи, – а в прошлом октябре мы много с ним общались.

– А у меня есть собака, – сказал Раерсон. – Вы впервые об этом слышите. Верно?

– Мы с вами только вчера познакомились, – сказала Энджи. – И собака – это вам не ребенок. У вас есть сын, во время наблюдения вы подолгу общаетесь с другими людьми, естественно, упоминаете о нем. Он говорил о жене. Ничего особенного, просто «Надо позвонить жене», «Жена меня убьет, я опять к обеду опаздываю». И так далее. Но о ребенке ни слова. Ни разу.

Раерсон взглянул на меня в зеркало заднего вида.

– Что думаете?

– Думаю, это странно. Можно позвонить?

Он передал мне телефон. Я набрал номер, посмотрел на антикварный магазин Теда Кеннилли с вывешенной в витрине табличкой «Закрыто».

– Детектив сержант Ли, – послышался голос в трубке.

– Оскар, – сказал я.

– Привет, Уолтер Пейтон![83]83
  Пейтон Уолтер – футболист, один из самых успешных раннеров в истории американского футбола.


[Закрыть] Как самочувствие после вчерашнего?

– Болит, – сказал я, – везде.

– Ну а другое как? – спросил он более серьезно.

– Вот у меня тут как раз к тебе вопрос.

– Хочешь, чтоб на товарищей тебе стучал?

– Не обязательно.

– Валяй, спрашивай. А там посмотрим, понравится мне твой вопрос или нет.

– Бруссард ведь женат, так?

– Да. На Рейчел.

– Высокая брюнетка, – сказал я. – Очень красивая.

– Да, это она.

– И у них есть ребенок.

– Как-как?

– У Бруссарда есть сын?

– Нет.

Голова у меня закружилась и стала очень легкой, а боли после вчерашнего матча вдруг прошли.

– Ты уверен?

– Конечно, уверен. У них не может быть.

– У них не может быть или он решил не заводить?

Оскар перешел на шепот, и по тембру голоса в трубке я понял, что он прикрыл микрофон ладонью.

– Рейчел бесплодна. Для них это беда. Они очень хотели детей.

– А усыновить?

– Кто ж позволит бывшей шлюхе усыновить ребенка?

– Так она шлюхой была?

– Да, на том они и познакомились. Он служил в «расследовании убийств», я тоже. Женитьба погубила его карьеру, его похоронили в «наркотиках», потом Дойл его оттуда вытащил. Но он ее любит. Хорошая женщина. Замечательная.

– Но бездетная.

Он убрал руку, закрывавшую микрофон трубки.

– Сколько раз тебе повторять, Кензи? Нет у них детей ни хрена.

Я поблагодарил, попрощался, разъединил линию и отдал телефон Раерсону.

– Нет у него сына, – сказал Раерсон, – так ведь?

– Есть, – сказал я. – У него определенно есть сын.

– Тогда где он его раздобыл?

И тут, пока мы, глядя на антикварный магазин Кеннилли, сидели в «сабербане» Раерсона, все стало на свои места.

– Кем бы ни были биологические мама с папой Николса Бруссарда, – сказал я, – в исполнении родительского долга они не очень-то преуспели. На что спорим?

– Срань господня! – сказала Энджи.

Раерсон навалился на руль, обратив худое лицо вперед и глядя сквозь ветровое стекло пустым изумленным взглядом.

– Срань господня! – сказал он.

Я снова увидел белокурого малыша на руках у Рейчел и выражение, с каким она гладила его личико.

– Да, – сказал я. – Срань господня.