Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 123 страниц)

– Ты тянешь время, – сказал Кенни.

– Я не тяну время, а даю всем успокоиться.

В арке из-за спины Кенни появилась Хелен. Увидела три ствола, шумно сглотнула, но не остановилась и прошла вперед.

– Милая, – сказала она елейным голосом, – нам нужен только ребенок.

– Не называй меня «милая», – сказала Аманда.

– А как мне тебя называть?

– Мы с тобой чужие.

Кенни сказал, обращаясь к Хелен:

– Забери у нее ребенка.

– Хорошо.

Аманда подняла руки, демонстрируя Кенни и Хелен наручники:

– Мы с Клер – два в одном.

У Кенни вытянулось лицо. Взгляд потускнел.

– Где ключи?

– У тебя за спиной. В банке. Я все свои ключи от наручников в ней храню. – Аманда закатила глаза. – Кен, ты меня разочаровываешь.

– Я могу тебя убить, – сказал Кенни, – и отпилить эти наручники ножовкой.

– И не мечтай. Сейчас не шестьдесят восьмой год. И это тебе не «Хладнокровный Люк», – сказала Аманда. – Где ты тут цепочку увидал? Что ты собираешься пилить ножовкой?

– Эй! – крикнула Хелен, и ее возглас прозвучал призывом к разуму. – Никто никого не будет убивать.

– Мать, подумай головой, – сказала Аманда. – Что, по-твоему, собирается со мной сделать Кирилл Борзаков?

– Он тебя не тронет, – сказала Хелен. – Он обещал.

– А, ну если так, – сказал я, обращаясь к Аманде, – то ты просто в шоколаде.

– Ага. В молочном, – ответила Аманда.

– Патрик, – сказал Кенни.

– Да?

– Шансов у тебя ноль. Ты и сам это понимаешь.

– Нам нужен только ребенок, – повторила Хелен.

– И этот крест на столе, – сказал Кенни, только сейчас его заметив. – Ого! Крутая штука. Хелен, прихвати-ка его.

– Что именно?

– Русский крест на столе один.

– А-а.

Пока Хелен тянулась за крестом, я заметил одну странную деталь. В груде барахла, которое Аманда вывалила на стол, мелькнул брелок Дре. Я почувствовал то, что Бубба любит называть «возмущением в Силе». Это настолько сбило меня с толку, что я чуть не задал Аманде прямой вопрос, но Кенни переключил мое внимание на себя, постучав дробовиком по стене:

– Опусти пистолет, Патрик. Я серьезно.

Я посмотрел на Аманду, посмотрел на младенца, пристегнутого к ее груди и прикованного наручниками к ее запястью. С момента надевания второй пары наручников Клер не издала ни звука. Она просто глядела на Аманду. Если допустить, что она обладала сознанием, я бы назвал ее взгляд восхищенным.

– Меня тоже нервирует пистолет, – прошептала Аманда. – И я не вижу, какая нам от него сейчас польза.

Я поставил пистолет на предохранитель и поднял руку. Пистолет болтался у меня на большом пальце.

– Хелен, забери у него пистолет.

Хелен подошла, и я отдал ей пистолет. Она с трудом пропихнула его к себе в сумочку. Хелен смотрела мимо меня, на Клер.

– Какая хорошенькая. – Хелен обернулась через плечо и взглянула на Кенни. – Ты только посмотри, Кен. У нее мои глаза.

Несколько секунд все молчали.

– Как это вышло, – сказал Кенни, – что тебе разрешено голосовать и водить машину?

– Это потому, – гордо сказала Хелен, – что мы живем в Америке.

Кенни на миг зажмурился, а потом снова открыл глаза.

– Можно мне ее потрогать? – спросила Хелен у Аманды.

– Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала.

Хелен протянула руку и потрепала Клер по щеке.

Клер заплакала.

– Отлично, – сказал Кенни. – Теперь будем всю дорогу до Бостона слушать, как она воет.

Аманда сказала:

– Хелен?

– Да?

– Можешь оказать мне услугу и взять пакет с памперсами и термос с молочной смесью?

– А что вы со мной собираетесь делать? – спросил я Кенни. – Привяжете к креслу или пристрелите?

Кенни удивленно уставился на меня:

– Ни то ни другое. Русские сказали привезти всех троих. – Он растопырил три пальца. – Они платят по весу.

Глава 24

Единственный в городской черте Бостона трейлерный парк располагался на границе Уэст-Роксбери и Дедэма, втиснутый между рестораном и автосалоном, на отрезке Первого шоссе, застроенном зданиями промышленного или торгового назначения. После десятилетий отчаянных схваток с девелоперами и владельцами автосалона маленький отважный трейлерный парк сумел-таки выжить, пусть его и отжали к самой реке Чарльз, медленно несущей свои грязно-коричневые воды. Я всегда с симпатией относился к обитателям трейлеров, гордясь их выносливостью и умением противостоять раковой опухоли магазинов и лавок, постепенно захватывающей город. Если бы когда-нибудь в будущем, проезжая этим районом, я обнаружил на месте трейлеров «Макдоналдс» или «Аутбэк», думаю, у меня разбилось бы сердце. С другой стороны, вряд ли меня решились бы прикончить в «Макдоналдсе», – а вот поручиться, что я не испущу свой последний вздох в трейлерном парке, было труднее.

Кенни свернул с Первого шоссе на грунтовку и взял курс на восток, направляясь к реке. Как выяснилось, он все еще злился на меня из-за «хаммера». Полпути он только об этом и говорил. Как копы отправили его тачку на штрафную стоянку в Южном Бостоне, как отказывались верить, что машину у него угнали, как грозили, что вернут его за решетку досиживать срок, если узнают, что он в то утро был поблизости от расстрелянного автомобиля. Но больше всего он расстраивался потому, что любил эту машину.

– Во-первых, – сказал я, – не представляю, как можно любить «хаммер».

– Иди в жопу. Я его любил.

– Во-вторых, – сказал я, – что ты на меня баллон катишь? Я твою тачку не трогал. Это Ефим ее расколошматил.

– Но это ты ее угнал.

– Я же не нарочно ее под пули подставил. Я просто хотел узнать, куда они везут Софи. А Ефим взял и изрешетил эту твою уродскую колымагу.

– Она не уродская.

– Она страшнее атомной войны, – сказала Аманда.

– Машина выглядит придурковато, – поделился своим мнением Тадео, – но ты, Кен, настоящий мужик, так что никто бы не принял тебя в ней за гомика.

Хелен погладила Кенни по руке:

– Милый, я эту машину обожаю.

– Да заткнитесь вы все, – сказал Кенни. – Уж будьте добры.

Последние сорок минут мы ехали в молчании. Кенни вел «шевроле-субурбан» выпуска конца 1990-х с пробегом примерно вполовину от «хаммера». Примерно вполовину так же глупо эта машина и выглядела. Аманда с ребенком и я сидели сзади. Между нами втиснулся Тадео. Руки мне связали за спиной веревкой. Сидеть два часа в машине со связанными руками было довольно неудобно. Шея у меня затекла, и боль начала распространяться дальше, на плечи и спину. Я подозревал, что она пройдет не раньше чем через несколько дней. Хреново стареть.

Мы свернули с платной автострады и десять миль ехали на юг по 95-му шоссе. Затем Кенни повернул на восток и проехал еще шесть миль по Сто девятому шоссе, после чего свернул на Первое шоссе и вырулил направо к трейлерному парку.

– Сколько они тебе пообещали? – спросил я у Кенни.

– А сколько стоит моя жизнь? Можешь удвоить цену?

– Нет.

– Я так и думал… Аманда! – Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

– Чего тебе, Кен?

– Может, тебе это все равно, но я всегда считал, что ты была хорошей девочкой.

– Тогда, Кен, я умру счастливой.

Кенни гоготнул:

– В мое время про таких, как ты, говорили: язык как бритва.

– Да что ты? Вот не думала, что в твое время уже изобрели бритву.

Тадео засмеялся:

– Вот стерва! Ей палец в рот не клади! – Он повернулся к Аманде и добавил: – Это комплимент.

– Не сомневаюсь.

Грунтовка закончилась. Нас встретили деревья и река одинакового светло-коричневого цвета. Все вокруг – землю, машины, крыши трейлеров, спутниковые тарелки на крышах, жестяные навесы – усыпали припорошенные снегом листья. Небо казалось куском безупречно голубого мрамора. Над рекой низко пролетел ястреб. Трейлеры стояли украшенные венками и гирляндами; на крыше одного из них помещалась целая иллюминированная композиция, представлявшая Санта-Клауса, по какой-то загадочной причине ехавшего не в санях, а в гольф-каре.

Денек выдался холодный, но ясный и солнечный. В такие дни ты готов смириться с тем, что впереди – четыре месяца безжизненной серятины. Прохладный воздух пах яблоками. Кенни остановил «субур-бан», открыл заднюю дверцу и выволок меня наружу. Моего лица коснулись теплые лучи солнца.

Аманда с ребенком и Тадео выбрались из машины с другой стороны. Мы встали группой около огромного трейлера, припаркованного на берегу реки. Народу не было ни души. Перед соседними трейлерами не виднелось ни одной машины. Должно быть, их обитатели на работе – если только не бегают по магазинам в преддверии Рождества.

Дверь трейлера открылась, и в проеме показался улыбающийся и жующий Ефим. В одной руке он держал сэндвич. За поясом у него был заткнут «спрингфилд» 40-го калибра.

– Добро пожаловать, друзья! Милости прошу! – Он махнул нам рукой, и мы по одному вошли в трейлер.

Когда Аманда проходила мимо него, Ефим увидел наручники и поднял бровь:

– Неплохо.

Потом закрыл за нами дверь и, обращаясь ко мне, спросил:

– Как дела, паскуда?

– В порядке. А у тебя?

– Хорошо. Все хорошо.

Внутри трейлер оказался даже просторнее, чем я мог предположить. На задней стене располагался телевизор с шестидесятидюймовым экраном. Перед ним стояли два мужика и играли на приставке в теннис. Они размахивали руками и подпрыгивали на месте, а на экране носились туда-сюда их карликовые аватары. Справа от телевизора стоял небесно-голубой кожаный диван, два такого же цвета кресла и стеклянный журнальный столик. Пространство за ними закрывала плотная черная занавеска. На голубом диване сидела Софи. Рот у нее был заклеен скотчем, а руки связаны эластичным шнуром. Она обвела нас взглядом. При виде Аманды в ее глазах зажглись искры.

Аманда улыбнулась ей в ответ.

Слева от нас находилась кухонька, а за ней – ванная комната и довольно большая спальня. Практически все свободное место занимали картонные коробки. Они громоздились на полу, на полках, на кухонных шкафах. В спальне тоже стояли коробки, и я предположил, что они хранятся и за черной шторой. Судя по надписям на коробках, здесь были DVD– и Blu-Ray-плееры, приставки Wii, PlayStation и Xbox, домашние кинотеатры Bose, айподы, айпады, электронные книги и системы навигации Garmin.

Секунду мы стояли у порога и смотрели на игравшую в виртуальный теннис парочку и Софи, которая не сводила с нас глаз. Она выглядела значительно лучше, чем при нашей последней встрече. Возможно, потому, что они не давали ей дури.

Ефим посмотрел на меня, склонив голову набок:

– А чего это ты связанный?

– Твой дружок Кенни постарался.

– Он мне не друг. Повернись.

Кенни эта реплика явно задела за живое. Он раздраженно посмотрел на Хелен: чего, мол, выдрючиваются.

Я повернулся к Ефиму спиной, и он, продолжая жевать и сопя носом, разрезал веревку.

– Друг, ты в хорошей форме.

– Спасибо, ты тоже.

Он свободной рукой хлопнул себя по брюху:

– Смешной ты, паскуда. – И вдруг рявкнул: – Павел!

Павел замер на месте с поднятой рукой. Его аватар завертелся волчком и упал на корт. Мячик проскакал мимо него.

– Кончай дурака валять, – сказал Ефим. – Забери у них оружие.

Павел вздохнул и бросил в кресло пульт. То же самое сделал его партнер – костлявый как смерть, с впалыми щеками и наголо бритой головой. На шее у него красовалась татуировка: какие-то слова на кириллице. Он был одет в майку, тесно обтянувшую худосочную грудь, и черно-желтые спортивные штаны.

– Спартак, – шепнула мне Аманда.

Спартак забрал дробовик у Тадео, а Павел – у Кенни.

– Остальное, – сказал Павел и щелкнул пальцами. И голос, и глаза у него были одинаково тусклыми и ничего не выражавшими. – Быстро.

Кенни протянул ему «таурус» 38-го калибра, а Тадео – ФНП-9. Павел убрал оба дробовика и оба пистолета в черную спортивную сумку, лежавшую на полу.

Ефим доел свой сэндвич и вытер руки салфеткой. Он рыгнул, и нас обдало запахом перца, уксуса и, как мне показалось, ветчины.

– Павел, надо бы мне записаться в спортзал.

Павел, как раз застегивавший сумку, поднял голову:

– Ты и так здоровый, зачем тебе в спортзал?

– Чувствую, не хватает мне дисциплины.

Павел отнес сумку на кухню и поставил на стол рядом с плитой.

– Ефим, ты клево выглядишь. Все девки так говорят.

При этих словах Ефим расплылся в улыбке и руками смахнул с плеча невидимую пылинку.

– Да я просто Джордж Клуни, а? Ха-ха.

– Ты Джордж Клуни с большим русским членом.

– И это лучший Джордж Клуни из всех возможных, – гаркнул Ефим. Он, Павел и Спартак громко заржали.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга.

Ефим отсмеялся, вытер глаза, вздохнул и хлопнул в ладоши:

– Пойдем с Кириллом потолкуем. Спартак, посторожи Софи.

Спартак кивнул и отдернул черную штору, за которой обнаружилась еще одна гостиная, еще больше, чем первая, размерами футов пятнадцать на двадцать. Все стены в ней были зеркальные. Я заметил полукруглый диван пурпурного цвета, должно быть изготовленный на заказ, потому что идеально вписывался в габариты комнаты. Середина комнаты оставалась пустой. У нас над головой располагался телевизор, отражавшийся в зеркалах. По нему шла мексиканская мыльная опера. Над диваном высились бесчисленные полки, плотно уставленные коробками с Blu-Ray-плеерами, айподами, электронными книгами и ноутбуками.

На диване сидели худощавый мужчина с огромной головой и темноволосая женщина. На лице женщины лежала печать безумия, магнитом притягивавшая к себе все взгляды. Виолета Кончеза Борзакова некогда была красавицей, но некий червь, сидящий у нее внутри, постепенно съедал эту красоту. На вид ей было лет тридцать, максимум тридцать два года. Смуглую кожу усеивали мелкие неровности, делая ее похожей на поверхность пруда в самом начале дождя. Ее волосы были того густого оттенка черного, про который обычно говорят «цвет воронова крыла». Почти такие же черные глаза таили в себе нечто пугающее и в то же время какой-то испуг; за ними пряталась изуродованная душа, покинутая и мятущаяся. Одета Виолета была в угольно-черную кепку, черную шелковую блузку с глубоким вырезом, черные лосины и высокие, по колено, черные ботинки. Ее плечи покрывала серая шелковая шаль. Она смотрела на нас таким взглядом, каким могла бы смотреть на стейки, которые ей везут на тележке.

Кирилл Борзаков был в белой шелковой майке, белом кашемировом спортивном пиджаке, светло-бежевых брюках и белых теннисных туфлях. Его цвета серебра волосы были коротко острижены. Под глазами залегли тройные мешки. Он курил сигарету, издавая губами мокрый чмокающий звук, от которого любому курильщику сразу захотелось бы навсегда бросить курить, и не глядя стряхивал пепел мимо переполненной пепельницы, стоявшей справа от него. Рядом с пепельницей стояла раскрытая пудреница, на поверхности которой змеилось несколько дорожек кокаина. Кирилл смотрел ничего не выражающим взглядом. Заподозрить такого типа, как он, в сочувствии к кому-либо представлялось невозможным – если подобное чувство лет тридцать назад и заползло невзначай в его душу, то давно там скончалось. У меня сложилось впечатление, что, даже если моя грудь внезапно разорвалась бы и из нее выскочил живой Ленин, Кирилл продолжал бы как ни в чем не бывало курить сигарету и смотреть мексиканское мыло.

– Дамы и господа! – сказал Ефим. – Кирилл и Виолета Борзаковы.

Кирилл встал и обошел нас. Наверное, с таким же видом когда-то работорговец оглядывал коллекцию невольников. Он посмотрел на Кенни и Хелен и перевел взгляд на Павла.

Павел взял Кенни и Хелен за плечи и усадил их на диван, в левом углу. Кирилл еще раз посмотрел на Павла, и через пару секунд на диване рядом с предыдущей парочкой приземлился Тадео.

Кирилл медленно приблизился ко мне:

– Ты кто?

– Частный сыщик, – сказал я.

Он шумно затянулся сигаретой и стряхнул пепел на поддельный дубовый пол.

– Частный сыщик, который нашел для меня девчонку?

– Я не для тебя ее нашел.

Он кивнул, как будто я сказал нечто мудрое, и сжал мою левую руку в своей.

– Ты не для меня ее нашел?

– Нет.

Хватка у него была мягкая, почти нежная.

– А для кого?

– Для ее тетки.

– Но не для меня?

Я покачал головой:

– Не для тебя.

Он снова кивнул мне, вцепился мне в запястье и ткнул сигаретой мне в ладонь.

Не знаю, как мне удалось не закричать. С полминуты единственное, что я чувствовал, был прожигающий мою плоть уголек. Запахло паленым. В глазах у меня потемнело, затем покраснело, перед глазами встала картина: мои нервы свисают как лианы и по ним ползет дым.

Все это время Кирилл Борзаков смотрел мне в глаза.

Пустым взглядом. В нем не было ничего – ни гнева, ни радости, ни удовольствия от насилия, ни восторга от сознания собственного всесилия. Ничего. У него были глаза ящерицы, греющейся под солнцем.

Я несколько раз беззвучно рыкнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь не думать о том, на что сейчас похожа моя рука. Представил себе свою дочь, и на краткий миг мне стало легче. Но потом меня обожгла мысль о том, что я думаю о ней в этой комнате, заполненной жестокостью и безумием, и я усилием воли стер образ Габби, отогнав его подальше от окружавшего меня ужаса, и боль запульсировала в ладони с удвоенной силой. Кирилл отпустил мое запястье и сделал шаг назад.

– Посмотрим, сможет ли эта тетка залечить твои раны.

Я отбросил потухший окурок. Виолета Борзакова сказала:

– Кирилл, ты мне телевизор загораживаешь.

Центр моей ладони напоминал вершину вулкана с почерневшим жерлом.

Музыка в мыльной опере заиграла громче. Красивая латиноамериканка в белой крестьянской рубахе развернулась и вышла с гордо поднятой головой. Экран погас. Тут же появился рекламный ролик: Антонио Сабато-младший расхвалил крем для ухода за кожей.

Я бы заплатил тысячу долларов за один-единственный тюбик. Я бы заплатил две тысячи долларов за этот крем и кубик льда.

Виолета оторвалась от телевизора.

– Почему бамбина все еще с девчонкой?

Аманда обернулась, чтобы они могли увидеть наручники.

– Ефим, это еще что за срань? – Виолета оторвала спину от дивана и наклонилась вперед.

У Ефима округлились глаза. Мне показалось, он испугался.

– Миссис Борзакова, мы доставили ее, как и обещали.

– Как и обещали? Ты на несколько недель опоздал, пендехо. Недель. И кто ее нашел? Ты, Ефим? Или они? – Она ткнула рукой в сторону Кенни, Хелен и Тадео.

– Это мы ее нашли, – сказал с дивана Кенни. И он помахал рукой Виолете, не обратившей на него никакого внимания. – Мы ее нашли, – повторил он. – Без чьей-либо помощи.

Кирилл снова закурил.

– Вот твой ребенок. Бери его себе. И хватит меня грузить.

Виолета по-змеиному скользнула к Аманде. Уставилась на Клер. Понюхала ее.

– Она умная?

– Ей четыре недели.

– Она говорит?

– Ей четыре недели.

Виолета коснулась лба младенца.

– Скажи: ма-ма. Скажи: ма-ма.

Клер заплакала.

Виолета сказала:

– Ш-ш-ш…

Клер заплакала громче.

Виолета запела:

 
Тихо, крошка, не рыдай,
Мама купит…
 

Она вопросительно посмотрела на нас.

– Калач? – предложил я.

Она оттопырила нижнюю губу, соглашаясь, и запела снова:

 
Если выронишь калач,
Мама купит…
 

Еще один требовательный взгляд. Клер ревела во все горло.

– Корвет! – сказал Тадео.

Она скривилась.

– Бриллиантовое кольцо! – высказался Ефим.

– Не рифмуется.

– Тем не менее я уверен, что это правильный вариант.

Вопли Клер достигли нового регистра – это был тот самый вой баныни, о котором говорила Аманда.

Сидевший на диване Кирилл снюхал с зеркальца дорожку кокса и сказал:

– Заткни ее.

– Я пытаюсь, – ответила Виолета. Она снова коснулась головы Клер: – Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Это не помогло.

Кирилл сморщился и снюхал еще одну дорожку. Накрыл ухо ладонью и сморщился еще сильнее.

– Заткни ее.

– Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Да не знаю я, что с ней делать. Ты сказал, что наймешь няньку.

– Я ее нанял. Но сюда приводить не собираюсь. Заткни ее.

– Ш-ш-ш!

Тадео и Кенни тоже зажали уши руками. Павел и Ефим терпели, напустив на лица мученическую мину. Единственной, кто не обращал на детский крик никакого внимания, была Хелен, неотрывно смотревшая на DVD-плееры и айподы.

– Пустышка? – спросил я у Аманды.

– В правом кармане, – ответила она.

Я поднес руку к ее правому карману и взглянул на Ефима:

– Можно?

– Черт, друг, ты еще спрашиваешь!

Я залез Аманде в карман и вытащил пустышку.

– Ш-ш-ш! – Виолета теперь почти орала.

Я снял пластиковую крышку с пустышки. От движения ладонь обожгло болью. Глаза заслезились. Но я вытянул руку и сунул пустышку младенцу в рот.

В комнате стало тихо. Клер сосала пустышку.

– Вот так лучше, – сказал Кирилл.

Виолета провела ладонями по щекам.

– Ты ее избаловала.

– Прошу прощения? – не поняла Аманда.

– Ты ее избаловала. Вот почему она так орет. Я ее быстро отучу.

Аманда сказала:

– Ей четыре недели от роду, ты, коза безмозглая.

– Не выражайся при ребенке, – напомнил я ей.

Она посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был живым и теплым.

– Извини.

– Как ты меня назвала? – Виолета посмотрела на мужа. – Слышал?

Кирилл зевнул в кулак.

Виолета подошла вплотную к Аманде и уставилась на нее своими безумными глазами.

– Отпилите их, – сказала она.

– Что? – спросил Ефим.

– Отпилите наручники.

– Эти наручники нельзя отпилить, – сказал Ефим. – Если только расплавить…

Кирилл прикурил сигарету от окурка предыдущей и сощурился от дыма.

– Тогда плавьте.

– Ребенка обожжем.

Виолета сказала:

– Не обожжете. Если ей руки отрубить.

Ефим сказал:

– Миссис Борзакова?

Виолета не сводила глаз с Аманды. Они стояли так близко друг к другу, что почти касались носами.

– Сначала мы ее застрелим. Потом отрубим ей руки. Потом придумаем, как снять наручники с бамбины. – Она посмотрела на мужа: – Так?

Кирилл смотрел в телевизор.

– Что?

– Escuche! Escuche![125]125
  Слушай! (исп.)


[Закрыть] – Виолета хлопнула себя по груди. – Я здесь, Кирилл! – Она хлопнула себя по груди сильнее. – Я существую! – Еще один хлопок. – Я – в твоей жизни!

– Да-да, – сказал он. – Чего тебе?

– Застрелим девчонку и отрубим ей руки.

– Хорошо, дорогая. – Кирилл махнул в конец трейлера. – Только не здесь. Идите в спальню.

Ефим потянулся к Аманде. Та даже глазом не моргнула.

– Позволь мне, – сказала Виолета.

Ефим вскинул брови:

– Что?

– Я хочу сама ее шлепнуть, – не сводя глаз с лица Аманды, сказала Виолета. – Она хочет, чтобы это сделала женщина. Я точно знаю.

– Пусть делает, – сказал Кирилл Ефиму и устало махнул рукой.

За все время, что обсуждался способ ее убийства, Аманда не издала ни звука. Она не побледнела. Ее не била дрожь. Она не мигая смотрела на них.

Хелен сказала:

– Погодите-ка! Что это вы задумали?

Сумочка Хелен по-прежнему стояла возле ее ног. Они ее не обыскивали. Значит, мой пистолет все еще лежал в ней. Меня от Хелен отделяло примерно четыре шага. Достать пистолет, снять с предохранителя, навести на цель. Я прикинул, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, прежде чем я успею вытащить пистолет из сумочки, Павел с Ефимом всадят в меня две дюжины пуль.

Я остался стоять где стоял.

– Что вы задумали? – повторила свой вопрос Хелен, но ее никто не слушал.

Виолета поцеловала Аманду в щеку и погладила Клер по голове.

– Миссис Борзакова? – спросил Ефим. – Вы когда-нибудь раньше стреляли из такого пистолета?

Виолета подошла к Ефиму:

– Из какого пистолета?

– Из этого. Автоматический. Сорокового калибра.

– Я предпочитаю револьверы.

– У меня сейчас револьвера нет.

– Ладно. – Она вздохнула и отбросила волосы с плеч. – Покажи-ка пистолет.

Ефим вложил пистолет Виолете в руку и показал, где предохранитель.

– Его чуть-чуть ведет налево, – пояснил он. – И грохоту в таком пространстве будет много.

Хелен сказала Кенни:

– Ты обещал, что никто не пострадает.

Кенни обратился к Кириллу:

– Да, мистер Борзаков! Мы с вами вроде как договаривались.

– Я с тобой ни о чем не договаривался. – Кирилл махнул рукой: – Павел!

Павел навел пистолет Макарова на Хелен и Кенни:

– Кирилл, их тоже в спальню?

– Да, – сказал Кирилл. – А что с другой девчонкой?

Павел указал на младенца:

– В смысле с матерью?

– Ага.

– С ней никаких проблем, босс. Она в гостиной. Спартак с ней разберется, как только я ему скажу.

– Ну хорошо, хорошо.

Ефим закончил показывать Виолете, как пользоваться пистолетом.

– Теперь понимаете?

– Понимаю.

– Вы уверены, миссис Борзакова?

Она выпустила пистолет.

– Уверена, уверена. Ефим, ты что, думаешь, я полная дура?

– Да, немножко. – Ефим поднял ствол и нажал на спусковой крючок. Пуля вошла Виолете под подбородок и вышла из макушки вместе с ударившим в потолок фонтаном крови и костей. Кепка улетела за диван. Виолета шатнулась налево, направо, упала на диван и соскользнула на пол.

Кирилл начал подниматься с дивана, но Ефим выстрелил ему в живот. Кирилл издал звук, который мне уже приходилось однажды слышать, – это было, когда собаку сбила машина.

Из-за занавески показался Спартак с револьвером в руке. Павел выстрелил ему в висок. Спартак сделал еще полшага, а потом упал навзничь у моих ног, раскрыв рот и хрипя. С зеркальной стены стекали розовые ошметки.

Через несколько секунд хрип прекратился.

Павел направил ствол Кенни в грудь.

– Погоди, – сказал Кенни. – Постой.

Павел взглянул на Ефима. Тот перевел взгляд на Аманду, потом снова посмотрел на Павла и один раз моргнул.

Павел пустил пулю Кенни в грудь. Кенни дернулся, как будто через его тело пропустили ток.

Хелен закричала.

Тадео сидел зажмурив глаза и повторял:

– Нет, нет, нет, нет!

Кенни поднял руку. В его глазах стоял дикий ужас. Павел сделал шаг вперед и выстрелил Кенни в лоб. Кенни замер.

Хелен свернулась на диване в позе зародыша и беззвучно кричала. Рот у нее был открыт, с подбородка капала слюна, но никаких звуков из ее груди не вырывалось. Она смотрела на тело Кенни, лежавшее рядом со Спартаком. Павел навел на нее пистолет, но на спусковой крючок не нажал. Тадео сполз с дивана, встал на колени и начал молиться.

Кирилл скреб руками по дивану, словно в темноте пытался найти пульт. Из его горла вырывался хрип. Кровь залила его белый пиджак и бежевые брюки. Он хватал ртом воздух, глядя в потолок. Ефим, встав на диване на одно колено, прижал ствол «Спрингфилда» Кириллу к груди.

– Ты мне был как отец, но ты нас опозорил. Слишком много кокса. Слишком много водки.

Кирилл прохрипел:

– Кто с тобой будет работать, если ты убил своего пахана? Кто тебе поверит?

Ефим улыбнулся:

– Я у всех спросил разрешения. У чеченцев, у грузин. Даже у этого сумасшедшего москвича с Брайтон-Бич. У того самого, про которого ты говорил, что он никогда не сможет всем рулить. Но именно он всем сейчас и рулит. Он согласился, что тебе пора.

Кирилл прижал обе руки к ране в животе и выгнулся от боли.

Ефим стиснул зубы и сжал губы.

– Слушай, Ефим, я…

Ефим дважды выстрелил. Глаза Кирилла закатились. Он выдохнул. Из его груди вырвался неправдоподобно высокий звук. Зрачков видно не было, на лице светились одни белки. Ефим отошел в сторону. Изо рта у Кирилла и из дыры в груди вылетело по облачку дыма.

Ефим подошел к Аманде.

– Оставить твою мать в живых?

– О боже, – проверещала с дивана Хелен.

Аманда смерила Хелен долгим взглядом.

– Да, наверное. Только не называй ее моей матерью.

– А что насчет этого мелкого испанца?

– Он, подозреваю, сейчас будет искать, на кого работать.

– Эй, мелкий, – сказал Ефим. – Тебе работа нужна?

– Не, – сказал Тадео. – Хватит с меня всего этого дерьма. Я лучше буду работать на своего дядю.

– А что твой дядя делает?

Акцент Тадео внезапно улетучился.

– Страховки продает, типа того.

Ефим улыбнулся:

– Работа хуже нашей. Павел?

Павел засмеялся. Смех у него оказался неожиданно высокий, больше похожий на хихиканье.

– Ладно, мелкий. Торгуй своими страховками. Думаю, хватит на сегодня мокрухи. Павел?

Павел кивнул:

– Черт, у меня в ушах звенит.

Ефим посмотрел на потолок.

– Говенно они собраны, эти трейлеры. Слишком много жести. Бум-бум! Павел, я теперь главный. Типа царя. Никаких больше трейлеров.

– Джордж Клуни – не царь, – сказал Павел.

Ефим хлопнул в ладоши.

– Ха! Это ты верно заметил. Ну этого Джорджа Клуни в жопу, а? Может, когда-нибудь он сыграет царя. Но никогда не будет царем, как Ефим.

– Точно, босс.

Ефим полез в карман куртки и вытащил маленький черный ключик. Подошел к Аманде и сказал:

– Давай сюда руки.

Аманда повиновалась.

Ефим расстегнул правый наручник на запястье Аманды, затем на запястье младенца.

– Ни фига себе! Она дрыхнет!

– Громкие звуки ей не мешают, – сказала Аманда. – Честное слово, с этим ребенком каждый день сюрпризы.

– Можешь мне не рассказывать. – Ефим снял наручники с левого запястья Аманды и Клер. – Ты ее держишь?

– Держу.

– Держи крепче.

– Да держу я ее. Ефим, она в «кенгуру».

– Точно. Я забыл.

Ефим взял наручники за край и стащил их с Аманды и ребенка.

Аманда потерла запястье и осмотрелась.

– Ну?..

Ефим протянул ей руку:

– Приятно иметь с вами дело, мисс Аманда.

– Ефим, ты и сам не промах. – Она пожала его руку. – Ах да. Крест у Хелен в сумочке.

Ефим щелкнул пальцами. Павел кинул ему сумочку. Ефим вытащил крест и улыбнулся:

– Двести лет назад, до того, как мы оказались в Мордовии, мой род жил в Киеве. – Он поднял брови. – Правда. Мой отец рассказывал мне, что мы – потомки самого князя Ярослава. Так что это, брат, семейная реликвия.

– От князя – царю, – сказал Павел.

– Хорош льстить. – Он порылся в сумке и посмотрел на меня: – Чей пистолет?

– Мой.

– И он все это время был в сумке? Павел!

Павел развел руками:

– Женщину Спартак обыскивал.

Они оба посмотрели на Спартака, истекавшего кровью на полу возле дивана. Потом взглянули друг на друга и дружно пожали плечами.

Ефим передал мне пистолет таким жестом, словно передавал банку с газировкой. Я убрал его в кобуру, висевшую сзади на поясе. Только что у меня на глазах убили четырех человек. А я ничего не почувствовал. Вообще ничего. Вот чем приходится платить за двадцать лет барахтанья в говне.

– А, подожди. – Ефим полез в задний карман и вытащил толстенный черный бумажник. Какое-то время копался в нем, а потом протянул мне мое водительское удостоверение. – Что-нибудь понадобится, звони.

– Не позвоню, – сказал я.

Он прищурился:

– Тоже будешь страховками торговать, как мелкий?

– Не торговать.

– А что будешь делать?

– Вернусь в колледж, – сказал я и понял, что не вру.

Он поднял брови, а затем кивнул:

– Хорошая идея. Такая жизнь больше не для тебя.

– Не для меня.

– Ты старый.

– Точно.

– У тебя жена, ребенок.

– Именно.

– Ты старый.

– Ты это уже говорил.

Он показал мне крест:

– Красивый, а? И знаешь? По-моему, каждый раз, когда кто-нибудь из-за него умирает, он становится только краше.

Я указал на надпись внизу креста:

– Что здесь написано?

– А ты как думаешь?

– Что-то про небеса, или рай, или Эдем. Не знаю.

Ефим посмотрел на трупы, лежавшие на диване и на полу у его ног, и усмехнулся:

– Тебе понравится. Тут написано: «Место черепа стало раем».

– И что это значит?

– Я всегда считал, что смерть – это не конец. Ты видишь череп. Но этот чувак, он уже в раю. Навсегда, друг. – Он почесал висок мушкой пистолета и вздохнул. – У тебя Blu-Ray есть?

– А?

– У тебя Blu-Ray-плеер есть?