Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 123 страниц)

40

Тревор Стоун сохранил полнейшее присутствие духа под наставленным на него дулом пистолета.

Он взглянул на дочь так, словно они расстались лишь накануне, взглянул на пистолет так, словно это был подарок, не слишком ему понравившийся, но такой, отказываться от которого он не собирался, и, войдя в кабинет, направился к своему столу.

– Здравствуй, Дезире. Тебе очень к лицу загар.

Зеленые глаза Тревора скользнули по лицу Джулиана, затем увидели меня.

– И вы тут, мистер Кензи, – сказал он. – Как вижу, путешествие во Флориду тоже не слишком вас утомило.

– Несмотря на простыни, которыми я прикручен к креслу, – сказал я, – чувствую я себя замечательно, Тревор.

Опираясь рукой о стол, он обошел его, зайдя за него сзади, потом потянулся к стоявшей у окна каталке и сел в нее. Дезире повернулась на коленях, ведя за ним дулом пистолета.

– Итак, Джулиан, – произнес Тревор, и глубокий его баритон разом заполнил обширный кабинет, – как я замечаю, ты решил встать на сторону молодости.

Джулиан скрестил руки на груди и, потупившись, наклонил голову.

– Это был наиболее прагматичный выбор, сэр. Как я уверен, вы это и сами понимаете.

Тревор открыл ящик черного дерева на столе, и Дезире взвела курок.

– Я только сигару, деточка.

Он извлек из ящика сигару длиной с мою щиколотку, отломал кончик и закурил. Когда он обезображенными щеками втягивал и втягивал в себя сигарный дым, тот поднимался кольцами с толстого конца сигары и начинал плыть по комнате, и почти сразу же в ноздри мне заползал густой, напоминающий запах дубовой рощи, аромат.

– Руки держать так, чтобы я их видела, папа!

– Да я и помыслить не мог, чтобы их прятать, – сказал он и откинулся в своей каталке, пустив кольцо дыма вверх, над головой. – Стало быть, ты прибыла довершить то, что не смогли сделать в прошлом году три болгарина на мосту?

– Что-то в этом роде, – сказала она.

Он склонил голову набок и взглянул на нее краешком глаза.

– Нет, не «в этом роде», а именно это, Дезире. Помни, что, неточно выражаясь, ты заставляешь подозревать и мысль свою в нечеткости.

– Одна из деловых заповедей Тревора Стоуна, – пояснила она мне.

– Мистер Кензи, – сказал он, вновь обратив взгляд наверх, к кольцам дыма, – дочку-то мою вы успели отведать?

– Папа, – возмутилась Дезире, – что ты, право!

– Нет, – сказал я. – Не имел такого удовольствия. Что, думаю, отличает меня от всех других в этой комнате.

На обезображенных губах появилось подобие улыбки.

– Ах, значит, выдумка Дезире о нашей противоестественной связи жива и процветает?

– Ты же сам учил меня, папа: если что-то эффективно, действуй в том же духе.

Тревор подмигнул мне:

– Я, конечно, не без греха, но кровосмесительство для меня – табу. – И он повернул голову. – Ну а ты, Джулиан, как расцениваешь технику моей дочери в постели? Ничего, а?

– Вполне, – сказал Джулиан, и лицо его дернулось.

– Лучше, чем у ее мамаши?

Дезире резко повернулась, чтобы взглянуть в лицо Джулиану, а затем опять рывком повернулась к Тревору.

– Относительно матери мне ничего не известно, сэр.

– Ну хватит, брось! – Тревор засмеялся кудахтающим смехом. – Не надо скромничать, Джулиан. Как всем нам известно, ребенок этот не от меня, а от тебя.

Ладони Джулиана сжались, а ноги слегка раздвинулись.

– Вы бредите, сэр.

– Неужто? – Повернувшись, Тревор подмигнул мне.

Я чувствовал себя каким-то персонажем пьесы Ноэля Кауэрда в обработке Сэма Шепарда.

– Думаешь, это возымеет эффект? – спросила Дезире. Она поднялась с колен. – Знаешь, папа, все эти нормы морали – что в сексе прилично, а что нет – мне настолько безразличны, что даже говорить об этом смешно! – Пройдя мимо меня, она обошла стол и встала за спиной отца. Она склонилась к его плечам и уперлась дулом пистолета ему в лоб с левой стороны, потом переместила его вправо движением таким резким, что прицел поцарапал ему лоб, оставив на нем тонкую полоску крови.

– Ну, пусть Джулиан – мой биологический отец, что же из этого?

Тревор следил, как капля крови, упав с его лба, испачкала сигару.

– А сейчас, папаша, – сказала она, ущипнув его за левое ухо, – давай выкатим тебя на середину комнаты, чтобы быть нам всем рядом.

Тревор попыхивал сигарой, пока она катила кресло, и старался выглядеть спокойным и непринужденным – таким, каким вошел в кабинет, но я видел, что это дается ему все труднее. Страх начал проникать в него – это чувствовалось и в позе, которую приняла теперь эта гордая фигура, и в выражении глаз, и в гримасе покореженной челюсти.

Дезире выдвинула его теперь из-за стола, и мы сидели с ним рядом в своих креслах, гадая, доведется ли нам когда-нибудь из них встать.

– Как себя чувствуете, мистер Кензи? – сказал Тревор. – Связанный, беспомощный, не знающий, какой ваш вздох станет последним?

– На этот вопрос лучше ответить вам, Тревор.

Дезире, оставив нас, подошла к Джулиану, и они пошептались немного, причем дуло ее пистолета продолжало быть направленным точно в затылок отцу.

– Вы человек хитрый, – сказал Тревор, наклоняясь вперед и понизив голос. – Ваши предложения?

– Насколько я могу судить, вас поимели, Тревор.

Он взмахнул в воздухе сигарой:

– Как и тебя, мальчик мой!

– Меня поменьше.

Он поднял брови, обведя глазами мое спеленутое тело.

– Серьезно? По-моему, вы ошибаетесь. Но если нам вдвоем пораскинуть мозгами, то мы могли бы…

– Некогда я знал одного парня, – сказал я. – Он замучил сына, убил жену, стал причиной гангстерской разборки в Роксбери и Дорчестере, в результате которой погибли дети – шестнадцать человек по меньшей мере.

– И что же? – осведомился Тревор.

– Так вот, по мне, он и то лучше, чем вы, – сказал я. – Не так чтобы намного лучше, заметьте. Другими словами, он подонок – и вы подонок. Два сапога пара. Это все равно как выбирать, какая разновидность сифилиса лучше. И все же он был беден, не получил образования, общество всячески и миллионами способов давало ему понять, что его и в грош не ставит. Другое дело вы, Тревор. У вас было все, чего только может пожелать человек. Но вам этого показалось мало. И вы покупаете себе жену, покупаете ее, как свинью на ярмарке. Вы берете ребенка, которого произвели на свет, и превращаете его в чудовище. Что этот парень, о котором я говорю! На его совести гибель двух десятков людей. Это то, о чем мне известно. Возможно, он виновен и в большем. Не знаю. Для меня он все равно что собака. Что же сказать о вас? Даже с помощью калькулятора не подсчитаешь количество смертей, которые лежат на вашей совести, количество людей, чью жизнь вы исковеркали или на долгие годы сделали невыносимой.

– Значит, и я для вас как собака, мистер Кензи?

Я мотнул головой:

– Нет. Скорее как песчаная акула, которую иногда можно выловить на глубине. Я бы вытащил вас на палубу и бил бы вас дубинкой до одурения. Потом вспорол бы вам брюхо и бросил бы обратно в море и смотрел бы, как другие акулы, побольше, собираются, чтобы слопать вас живьем!

– Господи, – сказал он. – Вот это картина!

К нам опять подошла Дезире:

– Вам не скучно, джентльмены?

– Мистер Кензи как раз раскрывал мне тонкости Бранденбургского концерта № 2 фа-мажор Баха. Он полностью изменил мой взгляд на это произведение, дорогая моя!

Она шлепнула его по виску:

– Вот и отлично, папочка.

– И что же ты намерена с нами делать? – спросил он ее.

– Ты имеешь в виду, после того, как я убью вас?

– Да, признаться, меня это интересует. Не пойму, какая надобность могла возникнуть у тебя в консультации с моим драгоценным слугой мистером Арчерсоном, если все шло по заданному плану? Ведь ты педантична, Дезире, потому что я воспитал тебя такой. Если потребовалось посовещаться с мистером Арчерсоном, значит, в жбан с медом, как говорится в пословице, попала муха. – Он перевел взгляд на меня. – Здесь не обошлось без вас, а, хитрый мистер Кензи?

– Хитрый, – сказал я. – Вы уже дважды назвали меня так.

– Зато правда, – заверил он меня.

– Патрик, – сказала Дезире, – нам с вами надо кое о чем пошептаться, не правда ли? – Она повернулась. – Джулиан, попрошу тебя отвезти мистера Стоуна в кладовку и запереть его там.

– Кладовка! – вскричал Тревор. – Я в восторге! Там столько консервов!

Джулиан положил ему руки на плечи.

– Вы знаете, что я человек сильный, сэр. Не заставляйте меня применять силу.

– Да у меня и в мыслях не было, – сказал Тревор. – К консервам, Джулиан! И поскорее!

Джулиан выкатил его из комнаты, и я услышал скрип колес по мраморному полу, когда мимо парадной лестницы они проследовали в кухню.

– Там столько консервов! – вопил Тревор. – И лук-порей!

Сев ко мне на колени и оседлав меня, Дезире приставила пистолет к моему левому уху:

– Вот мы и вдвоем!

– Как романтично!

– Теперь – о Дэнни, – сказала она.

– Да?

– Где он?

– А где мой партнер?

Она улыбнулась:

– В саду.

– В саду? – удивился я.

Она кивнула:

– Закопана по самую шею. – Она взглянула в окно. – Вот черт! Надеюсь, что сегодня ночью снег не пойдет.

– Откопайте ее, – сказал я.

– Нет.

– Тогда можете попрощаться с Дэнни.

Глаза ее сверкнули, как острый нож.

– Дайте-ка мне самой догадаться. Если вы до определенного часа не сделаете телефонного звонка, он погиб. И прочее, и прочее, и прочее.

Когда она перенесла тяжесть своего тела на мои бедра, я через ее плечо взглянул на часы.

– Вообще говоря, нет. Через полчаса он получит пулю в лоб вне зависимости от телефонного звонка.

На секунду у нее вытянулось лицо и слегка отпала нижняя челюсть, но потом ее рука, теребившая мне волосы, сжалась, а пистолет с такой силой уперся мне в ухо, что мне показалось, будто он вот сейчас насквозь проткнет мне голову.

– Если вы не сделаете телефонного звонка, – повторила она.

– Нет. Телефонный звонок тут не поможет, потому что парень, у которого он находится, не имеет телефона. Я либо появлюсь в его дверях через тридцать – нет, через двадцать девять минут, либо одним адвокатом на свете станет меньше. Да и какая разница? Кому они нужны, эти адвокаты?

– Ну и чем вам поможет его смерть?

– Он отправится туда, – сказал я, – куда так или иначе попаду и я.

– А партнерша твоя? Забыл? – Она мотнула головой в сторону окна.

– Ах, бросьте, Дезире! Вы уже ее убили!

И я вперился в нее глазами, ожидая ответа.

– Нет, не убила.

– Докажите.

Она засмеялась, откинувшись на мои бедра.

– Черт побери, дружок! – Она помахала пальцем перед моим носом. – По всему видно, вы в отчаянном положении, Патрик!

– Как и вы, Дезире. Потеряв адвоката, вы теряете все. Убьете вы отца, убьете меня, все равно в руках у вас лишь два миллиона. А мы оба знаем, что для вас это капля в море. – Я наклонил голову, и пистолет, оторвавшись от моего уха, скользнул вниз по скуле. – Двадцать восемь минут, – сказал я. – А после вам до скончания дней только и останется, что угрызаться воспоминанием о том, как близко от вас находилось больше миллиарда долларов. Угрызаться и смотреть, как чужие люди тратят эти деньги.

Рукоять пистолета ударила меня по макушке с такой силой, что комната на секунду окрасилась в алый цвет и все в ней пошло кругом.

Дезире соскочила с моих колен и открытой ладонью дала мне пощечину.

– Думаешь, я не знаю тебя? – вскричала она. – Думаешь, я не…

– Единственное, что я думаю, Дезире, что вам не хватает адвоката. А больше я не думаю ничего.

Еще одна пощечина, на этот раз сопровождаемая царапаньем, – когти ее прошлись по моему лицу и разорвали левую щеку.

Она оттянула курок и, наставив дуло мне между бровей, стала орать мне прямо в лицо, некрасиво раскрыв искаженный яростью и неистовством рот. Слюна закипала в углах ее рта, и она все кричала, и палец ее на курке стал малиновым от напряжения. Яростное эхо ее криков кружило водоворотом вокруг моей черепной коробки, обжигало уши.

– Сдохнешь, как свинья! – прохрипела она прерывисто, сдавленным голосом.

– Осталось двадцать семь минут! – сказал я.

В комнату ворвался Джулиан, и она направила пистолет на него.

Он поднял руки:

– Что-нибудь не так, мисс?

– За сколько времени доедешь до Дорчестера? – спросила она.

– За тридцать минут, – ответил он.

– В твоем распоряжении двадцать минут. Мы покажем мистеру Кензи его партнершу в саду. – Она взглянула на меня. – И тогда вы, Патрик, дадите нам адрес этого вашего друга.

– Джулиану живым туда не пройти. Его застрелят в дверях.

Она уже взмахнула пистолетом над моей головой, но внезапно остановилась, так и не нанеся удара.

– Это уж его забота! – прошипела она. – Адрес в обмен на то, чтобы взглянуть на партнершу! Идет?

Я кивнул.

– Развяжи его!

– Но, дорогая…

– Никаких «дорогая», Джулиан! – Она склонилась к спинке моего кресла. – Развяжи-ка!

– Это неразумно, – заметил Джулиан.

– Джулиан, ради бога, может быть, ты скажешь, что мне еще остается делать?

На это у Джулиана ответа не было.

Я почувствовал, как вначале высвобождается моя грудь, потом ноги. Простыни упали и лежали теперь на полу передо мной.

Дезире вытолкнула меня из кресла ударами пистолета по затылку и ткнула дулом мне в шею:

– Идем!

Джулиан снял фонарик с письменного шкафа и распахнул балконную дверь, ведущую на газон позади дома. Мы вышли за ним следом, повернули налево. Свет фонарика ярким пятном прыгал по траве.

Дезире вела меня, ухватив мой затылок и приставив пистолет к шее. Я был вынужден сгибаться, приспосабливаясь к ее росту; так мы миновали газон и, пройдя по короткой тропинке, огибавшей сарай и перевернутую тачку, через рощицу вышли к саду.

Как и все вокруг, сад был огромен, величиной по меньшей мере с бейсбольное поле; с трех сторон его окаймляли покрытые инеем живые изгороди высотой фута в четыре. Мы перешагнули свернутый кусок брезента у входа, и пятно света от фонарика Джулиана запрыгало по окоченевшим комьям грязи на грядках и травинкам, сумевшим выстоять в зимний холод. Справа от нас, у самой земли, внезапно послышался шорох. Мы повернули головы, и Дезире остановила меня, схватив за голову. Свет фонарика дернулся вправо, затем влево, и тощий заяц с посеребренной морозом шкуркой, перепрыгнув освещенное пространство, скрылся в живой изгороди.

– Пристрелите его, – сказал я Дезире. – Ведь он денег стоит!

– Заткнись! – сказала она. – Джулиан, давай-ка побыстрее!

– Дорогая…

– Не называй меня «дорогая»!

– У нас тут неприятность, дорогая…

Он попятился, и мы, выглянув из-за его спины, увидели в круге света от фонарика пустую яму глубиной футов в пять с половиной и шириной фута в полтора.

Яма была тесной и выкопана на славу, аккуратно, но сидевший в ней, вылезая, произвел ужасный беспорядок. Землю испещряли грязные, глубже оставляемых граблями борозды; широким кругом яму окаймляли комья выброшенной глины. Сидевшая в яме не только отчаянно пыталась выбраться. Она была зла как черт.

Дезире взглянула налево, направо.

– Джулиан!

– Да? – Он глядел вниз, в яму.

– Давно ты ее здесь проверял?

– С час тому назад, наверное.

– Час тому назад.

– Она могла успеть добраться до телефона, – заметил Джулиан.

Дезире скорчила гримасу:

– Какого? Ближайший дом отсюда в полукилометре, а владельцы зиму проводят в Ницце. Она вся в грязи… Она…

– В этом доме, – свистящим шепотом проговорил Джулиан, оглянувшись через плечо на особняк. – Она может находиться в этом доме, внутри.

Дезире мотнула головой:

– Нет, она еще здесь. Я знаю. Дружка своего поджидает. Да? – крикнула она в темноту. – Поджидаешь?

Что-то зашелестело слева от нас. Похоже, звук шел от живой изгороди, но море, шумевшее в двадцати метрах от дальнего края сада, мешало определить это точно.

Джулиан склонился перед высокой изгородью.

– Не знаю, – раздумчиво произнес он.

Дезире переместила свою пушку влево и отпустила мои волосы.

– Прожекторы. Мы можем включить прожекторы, Джулиан.

– Просто не знаю, – сказал Джулиан.

Ушей моих коснулся не то легкий порыв ветра, не то шум прибоя.

– Черт побери! – воскликнула Дезире. – Как это она смогла…

И тут раздался чавкающий звук – так шлепает ботинок по наледи грязной лужи.

– О боже! – произнес Джулиан, направляя фонарик на себя, на собственную грудь, откуда, поблескивая, торчали лезвия садовых ножниц. – О боже! – повторил он, не сводя глаз с деревянной рукоятки ножниц, словно ожидая от них объяснения случившемуся.

Потом фонарик выпал из его рук, он качнулся вперед и упал. Кончики лезвий показались из спины, он лишь моргнул разок, уткнувшись в грязь подбородком, испустил вздох. И больше ничего.

Дезире нацелила на меня пистолет, но выронила его, когда по кисти ей ударили рукоятью мотыги.

– Что? – сказала она и повернулась влево, туда, где из темноты выступила Энджи, с головы до ног покрытая грязью, и ударила Дезире Стоун по лицу так сильно, что сомнений у меня не оставалось – та перенеслась в царство грез еще раньше, чем тело ее упало на землю.

41

Я стоял возле душа в ванной для гостей внизу, в то время как струи воды брызгами омывали тело Энджи и грязь потоком стекала по ее щиколоткам в слив. Она провела губкой по левой руке, и мыло потекло тягучими каплями с ее локтя, прежде чем шлепнуться в мраморную ванну. Потом она принялась за другую руку.

С тех пор, как мы зашли с ней в ванную, она уже четырежды успела выскрести каждую часть тела отдельно, а я все еще находился под впечатлением.

– Ты сломала ей нос, – сказал я.

– Да? Ты какого-нибудь шампуня здесь не видишь?

Салфеткой для лица я открыл аптечку, а потом, обернув этой салфеткой небольшой флакон, выдавил немного шампуня себе в ладонь и вернулся к душу:

– Повернись ко мне спиной.

Она повиновалась, и я, наклонившись, втер ей в волосы шампунь. Погружая пальцы в мокрые спутанные пряди и вспенив мыло у корней, помассировал ей кожу головы.

– Как приятно, – сказала она.

– Да уж!

– И здорово!

Она подалась вперед, и я отнял ладони от ее волос, а она, подняв руки, сама стала тереть себе голову с такой силой, о какой я, намеревавшийся сохранить собственную шевелюру до сорокалетия и позже, даже и помыслить не мог.

Я смыл с рук остатки шампуня в раковину.

– Ты это о чем?

– О ее носе.

– Ужасно покорежен, – сказал я. – Так, будто на его месте у нее их выросло целых три.

Я опять приблизился к душу, где она, закинув голову, подставила ее под струи, и между лопаток и по спине у нее текла теперь белая пенистая жижа – воды пополам с мылом.

– Я тебя люблю, – сказала она с закрытыми глазами и все еще закинутой головой, вытирая виски.

– Да?

– Да.

Она потянулась за полотенцем, и я подал его ей.

Потом, перегнувшись, я выключил душ, а она, вытерев лицо и проморгавшись, взглянула мне прямо в глаза. Она шмыгнула носом, извлекая попавшую туда воду, и вытерла полотенцем шею.

– Когда Шатун рыл яму, он сделал ее чересчур глубокой. Поэтому, когда он бросил меня туда, моя нога попала на камень, торчавший из-под слоя глины. Я поднялась дюймов на шесть над дном ямы и должна была напрячь все тело и каждый его мускул, чтобы удержаться на этом маленьком уступе. И это было ох как нелегко. Потому что, глядя вверх, я видела, что этот мерзавец закидывает меня комьями глины с совершенно бесстрастным лицом. – Она спустила полотенце с груди на талию. – Отвернись!

Я отвернулся и разглядывал стену, пока она вытирала то, что стеснялась вытереть при мне.

– Двадцать минут. Вот сколько потребовалось ему, чтобы закопать яму. И он проверил, плотно ли уложена земля вокруг меня. Во всяком случае, в районе плечей. И даже глазом не моргнул, когда я плюнула ему в рожу. Спину мне вытрешь?

– Конечно.

Я повернулся к ней лицом, и она, выйдя из-под душа, вручила мне полотенце. Я провел толстой ворсистой тканью по ее плечам и ниже – по спине, а она обеими руками выкрутила волосы и уложила их на затылке.

– Поэтому, хотя я и стояла на этом уступчике, подо мной было полно мокрой глины. И вначале я не могла повернуться и жутко испугалась, но потом вспомнила, что дало мне силы стоять одной ногой на камне в течение двадцати минут, пока этот мистер Ходячий Мертвец закапывал меня.

– И что же это было?

Она повернулась в моих руках.

– Ты! – И на секунду язык ее прильнул к моему языку. – Мы! Ну, ты понимаешь! Вот это самое! – Она похлопала меня по груди и, протянув руку за мою спину, забрала назад полотенце. – И я стала поворачиваться и вертеться, и слой земли под моими ногами становился все толще, а я все вертелась, и – о счастье! – часа через три я почувствовала, что дело двинулось.

Она улыбнулась, и я поцеловал ее, и губы мои уперлись ей в зубы, но мне было все равно.

– Я так боялась, – сказала она, обвив руками мои плечи.

– Прости меня.

Она пожала плечами:

– Ты не виноват. Это моя вина – не заметила у себя на хвосте Шатуна, когда преследовала Дезире.

Мы целовались, и рукой я чувствовал капельки воды, оставленные мною на ее спине, и мне хотелось прижать ее к себе так сильно, чтобы тело ее впечаталось в мое тело, растворилось в нем или чтобы я растворился в ней.

– Где мешок? – спросила она, когда мы наконец разомкнули объятия.

С пола ванной я поднял мешок. Внутри были грязная одежда Энджи и носовой платок, которым мы стирали следы с рукояток мотыги и садовых ножниц. Энджи кинула туда же полотенце, я добавил салфетку, а потом из маленькой стопки одежды Дезире, которую я перенес на крышку унитаза, Энджи вытащила фуфайку и надела ее. Далее последовали джинсы, носки и теннисные туфли.

– Тапочки на полномера велики, но все остальные вещи подходят идеально, – сказала она. – А теперь пойдем разберемся с этими мутантами.

Я вышел из ванной следом за ней с мешком для мусора в руках.

Я вкатил Тревора в его кабинет, а Энджи отправилась наверх – проверить Дезире.

Коляску я оставил перед письменным столом, и Тревор смотрел, как другим носовым платком я вытираю кресло, где сидел спеленутым.

– Уничтожаете малейшие следы вашего пребывания в доме сегодня вечером, – сказал он. – Очень интересно. Зачем бы вам это делать? А мертвый лакей – полагаю, он мертв?

– Мертв?

– Какое объяснение вы найдете этому?

– Вот уж не знаю. Впрочем, приплетать нас к этому никто не станет.

– Хитер, – сказал он. – Хитрости вам не занимать, молодой человек!

– Как и безжалостности, – сказал я. – Помните, за какие качества вы нас выбрали?

– Ну конечно! Но слово «хитрый» мне больше нравится, звучит лучше. Согласны?

Я перегнулся через стол и, скрестив руки на бедрах, взглянул вниз, на него:

– Вы очень хорошо изображаете идиота, Тревор, когда вам это выгодно.

Он взмахнул в воздухе еще не выкуренной третью сигары:

– У всех нас есть особинки, которые мы время от времени используем.

Я кивнул:

– Какое милое объяснение.

Он улыбнулся:

– Но ничего милого в вас нет.

– Нет.

Я покачал головой:

– На вас для этого слишком много крови.

– Да на ком из нас нет этой крови? – сказал он. – Помните, как некоторое время назад стало модно выбрасывать золотые южноафриканские монеты и бойкотировать товары из Южной Африки?

– Конечно, помню.

– Люди хотели быть чистенькими. Но что такое, в конце концов, золотая монета в сравнении с несправедливостью апартеида? Правда?

Я зевнул в кулак.

– И в то же самое время эти совестливые душевные американцы, бойкотировавшие Южную Африку, или меховые изделия, или что там еще они будут бойкотировать и против чего протестовать завтра, совершенно закрывают глаза на то, что стоит за кофе, доставляемым им из Центральной или Южной Америки, за тряпками из Индонезии или Манилы, дальневосточными фруктами и всем, что импортируется из Китая. – Он затянулся сигарой и поглядел на меня сквозь кольца дыма. – Нам известна деятельность правителей этих стран, известно, как расправляются они с диссидентами, как они используют рабский труд, что делают они с теми, кто представляет угрозу выгодным для них связям с американскими компаниями. Однако мы не просто закрываем на все это глаза, мы поддерживаем правительства этих стран, что дает нам возможность снижать нашу собственную оплату труда и делиться с вами выручкой. – Он улыбнулся. – Так разве же мы не молодцы?

Подняв здоровую руку, я несколько раз хлопнул себя по ляжке, в точности воспроизведя звук аплодисментов.

Тревор, сдерживая улыбку, попыхивал сигарой.

А я все хлопал и хлопал. Я дохлопался до того, что кожу на ляжке стало пощипывать, а ладонь моя онемела. Но я продолжал хлопать, наполняя просторное помещение звуками плоти, ударяемой о плоть, пока глаза Тревора не утратили искорок веселья и, выпустив изо рта сигару, он не сказал:

– Хорошо, хорошо, теперь можете прекратить.

Но я все аплодировал, уставив остекленелый, помертвевший взгляд в его помертвевшее лицо.

– Вы слышите? Хватит, молодой человек!

Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

– Прекратите наконец этот мерзкий шум!

Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.

Он поднялся со своей каталки, но я ногой толкнул его обратно. Пригнувшись, я ускорил темп и силу хлопков. Он плотно зажмурился. Я сжал руку в кулак и забарабанил по подлокотнику его кресла, вверх-вниз, вверх-вниз, пять ударов в секунду, опять, опять… И веки Тревора сомкнулись еще плотнее.

– Браво! – произнес я наконец. – Вы Цицерон уголовного мира, Тревор! Примите мои поздравления.

Он открыл глаза.

Я откинулся на крышку стола.

– В данный момент я не стану напоминать вам о дочке профсоюзного лидера, которую вы искромсали на куски. Не стану напоминать вам и о миссионерах с монахинями, лежащих чуть присыпанными землей в своих могилах, убитых выстрелами в затылок по вашему приказу, не хочу напоминать о политиках в банановых республиках, политиках, которыми вы крутите как хотите. Даже о вашей жене я не стану вам напоминать, хотя вы, купив ее, думаю, превратили в ад каждую минуту ее жизни.

– Так о чем же вы станете напоминать мне, мистер Кензи?

Тревор поднял сигару к губам, но я выбил ее из его руки – пусть тлеет на ковре возле моих ног.

– Я напомню тебе о Джее Бекере и Эверетте Хемлине, ты, кусок дерьма!

Он сморгнул с ресниц капельки пота.

– Мистер Бекер меня предал.

– Потому что поступить иначе было бы смертным грехом.

– Мистер Хемлин решился сообщить властям о делах, которые я вел с мистером Колем.

– Потому что ты уничтожил дело, которому он отдал всю свою жизнь.

Из внутреннего кармана смокинга Тревор вытащил носовой платок и с минуту натужно кашлял в него.

– Я умираю, – сказал он.

– Нет, не умираете, – сказал я. – Если б вы и вправду считали, что могила близка, вы не убили бы Джея. Вы не убили бы Эверетта. Но потащи тот или другой вас в суд, вам не видать бы вашей морозильной камеры, не так ли? А к тому времени, когда можно было бы вас туда поместить, мозг ваш уже разложился бы, все органы отказали, и замораживать вас стало бы пустой тратой времени.

– Я умираю, – повторил он.

– Да, – сказал я. – Теперь – да. Так что же из того, мистер Стоун?

– У меня есть деньги. Назовите вашу цену.

Я встал и растоптал пяткой его сигару.

– Цена моя – два миллиарда долларов.

– Но у меня только один миллиард.

– Ну что ж… – И я, толкая каталку, повез его из кабинета к лестнице.

– Что вы собираетесь сделать? – спросил он.

– Меньшее, чем вы заслуживаете, – сказал я, – и большее, чем то, к чему вы готовы.