Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 123 страниц)

– Заботой? – переспросил детектив, развернувшись ко мне на табурете. Прозвучавший в это мгновение смех принято, кажется, называть сатанинским. – Много ли проку от моей заботы? Не знаешь? Так я тебе скажу – никакого. Меня заботит, что Бостон нынешним летом расколется надвое и никакими силами этого не предотвратить. Меня заботит, что слишком много людей гибнет в слишком юном возрасте за пару кроссовок, шляпу и пятерку, на которые еле-еле купишь дозу самого паршивого кокаина. И что? А ничего. Они продолжают гибнуть. Меня заботит, что этим придуркам – большим пальцем он показал на посетителей бара – позволили в свое время произвести на свет себе подобных, таких же точно безмозглых кретинов, которым, впрочем, их кретинизм не мешает плодиться как кроликам. – Он залпом выпил виски, и я понял, что везти его домой придется мне. Дэвин все чаще затягивался сигаретой и, опираясь о стойку, явно больше доверял правому локтю, нежели левому. – Мне сорок три года, – проговорил он, и Энджи кротко вздохнула. – Сорок три! У меня есть ствол, есть значок, я каждый вечер бываю в зонах действия разных банд и прикидываюсь перед самим собой, будто что-то делаю. Однако моя озабоченность никак не влияет на то обстоятельство, что я ничего не делаю. Я вхожу в дома, и в меня стреляют, и дети плачут, и их матери поднимают крик, и кого-то убивают, а других арестовывают. А потом отправляюсь домой, в свою поганую маленькую квартирку, грею себе еду в микроволновке и ложусь спать, чтобы утром все начать сначала. И вот, – сказал он, – моя жизнь.

Я сделал Энджи знак бровями, и она слегка улыбнулась – мы оба помнили, как вчера в часовне она мне сказала: «И это – моя жизнь?» Что-то больно много народу решило в эти дни призадуматься над своей жизнью. Судя по Дэвину и Энджи, решение не самое блистательное.

– Поглядите только, как летит этот черномазый, – сказал кто-то на другом конце стойки.

– Чего ж ему не лететь, – отозвался Рой. – Он небось с двух лет привык от полиции улепетывать. Может, он и сейчас думает, что у него в руках не мяч, а краденый приемник.

Снова раздался смех. Бездна остроумия.

Дэвин теперь рассматривал их сквозь завесу дыма, поднимавшуюся от его сигареты. Он глубоко затянулся, порядочный столбик пепла упал на стойку. Дэвин словно и не заметил его, хотя половина пришлась ему на руку. Он допил пиво, снова воззрился на Роя и его соседей, и взгляд этот вселил в меня стойкое предчувствие того, что заведению сейчас будет нанесен материальный ущерб. Раздавил в пепельнице сигарету, выкуренную до половины, и встал.

– Дэвин, – сказал я и вытянул руку, почти коснувшись его запястья.

Он откинул ее в сторону, словно турникет на входе в подземку, и двинулся вдоль стойки. Энджи, развернувшись на винтовом табурете, провожала его глазами.

– Насыщенное событиями утро.

Дэвин дошел до противоположного конца бара. Один за другим посетители бара оборачивались, ощутив за спиной его присутствие. Он стоял, слегка расставив ноги, прочно упершись ими в пол, опущенные вдоль тела руки чуть покачивались, а кисти описывали небольшие круги.

– Прекрати, сержант. Только не здесь, – сказал Томми.

– Подойди сюда, Рой, – негромко произнес Дэвин.

– Ты мне? – спросил тот, слезая со стойки.

Дэвин кивнул.

Рой стал проталкиваться через толпу своих дружков, на ходу оправляя рубашку, но через секунду та, открывая живот, упрямо лезла вверх, словно незакрепленная портьера.

– Ну?

Прежде чем кто-либо заметил взмах и удар, рука Дэвина уже вернулась в первоначальное положение и снова повисла вдоль туловища. Голова Роя откинулась назад, ноги подкосились, и в следующий миг он уже лежал на полу, и кровь, заливая ему лицо, хлестала из разбитого носа небольшим фонтаном.

Дэвин поглядел на него и легонько потыкал носком башмака.

– Рой, – сказал он и ткнул чуть сильней. – Рой, я к тебе обращаюсь.

Застонав, тот попытался приподнять голову.

– Один мой черномазый друг просил передать тебе это. Сказал, ты поймешь, – сказал Дэвин.

Он вернулся на свое место, уничтожил еще одну пинту пива и снова закурил.

– Ты как считаешь? Теперь Рой озаботился?

Глава 19

Мы покинули бар час спустя. Дружки Роя уже вынесли его наружу и, кажется, отправили в госпиталь «Скорой помощи». Проволакивая его к дверям, они с весьма мужественным вызовом взирали на нас с Энджи, но одновременно отводили глаза от Дэвина, словно перед ними был антихрист.

Чтобы компенсировать Томми отток посетителей, Дэвин напил у него на лишние двадцать долларов.

– Широкая у тебя натура, сержант, – сказал тот. – Отныне так и будет? В неудачные для бизнеса дни я смогу рассчитывать на тебя?

– Можешь, – прохрипел Дэвин, и его мотнуло к дверям.

Мы с Энджи догнали его на улице.

– Давай-ка я тебя отвезу домой, – предложил я.

Дэвин неверными шагами пер к парковке.

– Очень тебе благодарен, Кензи, но я не хочу растерять навыков вождения.

– Не понимаю, – сказал я.

– Если мне вновь случится сесть за руль поднабравшись, я вспомню, как я это делал сегодня. – Он повернулся и двинулся к машине, пятясь задом.

Вопреки моим ожиданиям не свалившись, он добрался до своего ржавого «Камаро» и выудил из кармана ключи.

– Дэвин, – сказал я и шагнул к нему, намереваясь перехватить его.

Ухватив меня за ворот рубашки так, что костяшки пальцев уперлись мне в кадык, он сделал вместе со мной несколько шагов. Потом сказал: «Кензи… Кензи…» – и повалил меня спиной на капот. Другой рукой слегка потрепал меня по щеке. Ручищи у этого Дэвина – как грабли.

– Кензи, – повторил он, и взгляд его стал жёсток. Он медленно повел головой из стороны в сторону. – За руль сяду я. Хорошо?

Он разжал кулак и разгладил мою смятую рубаху. Улыбнулся без тени сердечности. Повернулся к своей машине и кивнул Энджи. Открыл дверцу, взгромоздился на сиденье. Со второго поворота стартера мотор заработал, машина рявкнула, обдав нас облаком выхлопных газов, и выпрыгнула на улицу. Дэвин влился в поток, подрезал «Вольво» и исчез за углом. Я поднял брови и присвистнул. Энджи пожала плечами.

Мы отправились в центр города и, отдав деньги, сопоставимые с платой за обучение на медицинском факультете, вывели со стоянки наш служебный драндулет. Энджи отконвоировала меня в гараж и, после того как «Порше» вновь обрел отчий дом, подвинулась на сиденье, уступая мне место. Я сел за руль и погнал эту кучу металлолома на колесах в сторону Кембридж-стрит.

Мы ехали по городу. Миновали то место, где Кембридж переходит в Тремонт, и площадь, где так недавно под ярким утренним солнышком валялась сломанной куклой Дженна, и останки старой Комбат-зоун, медленно, но верно умирающей от рук прогресса и расцвета порновидеопродукции. В самом деле, зачем дрочить в зале кинотеатра, если можно делать это в уюте собственной гостиной?!

Потом мы покатили по Южному Бостону, который все, кроме туристов или тех, кто поселился у нас недавно, называют просто «Юг». Мимо тянулись ряды обшарпанных трехэтажных домов, стоявших плотно, как фанаты на рок-концерте. Юг меня потрясает. Большая его часть – бедная, тесная, беспокойная и неприглядная – ничем, пожалуй, не уступит пресловутому нью-йоркскому Бронксу – грязному, скверно и скудно освещенному, заполненному злобными панками с бейсбольными битами в руках. Однажды на шествии в День святого Патрика некий очень типичный ирландский паренек с трилистником на майке повстречал кучку других ирландских юнцов с точно такими же трилистниками. Вся разница была лишь в том, что у него на майке зеленые буквы складывались в слово «Дорчестер», а у них – в слово «Юг». Разница оказалась для него роковой – его сбросили с крыши.

Мы въехали в Дорчестер, покрутились по периметру Коламбия-парка, и я затормозил у церкви. Еще на лестнице были слышны телефонные звонки. Что за день такой? На десятом звонке я успел схватить трубку:

– Кензи – Дженнаро.

Энджи хлопнулась в свое кресло, а неизвестный голос произнес:

– Не вешайте трубку. С вами будут говорить.

Я обошел стол кругом, уселся, в ответ на вопросительный взгляд Энджи пожал плечами. В этот момент трубка ожила:

– Мистер Кензи?

– Я за него.

– Я говорю с Патриком Кензи? – Мой собеседник явно не привык общаться с такими вот умниками.

– Допустим. А с кем имею честь?

– Значит, ты и есть Кензи, – произнес голос. – Как дышится?

Я глубоко, со всхлипом, вдохнул воздух и шумно выдохнул:

– Замечательно, особенно с тех пор, как я бросил курить.

– Угу-у. – Слова моего собеседника падали медленно, как кленовые листья. – Лучше бы тебе не привыкать к этому занятию. Не то втянешься – жалко будет бросать. А придется. – В его интонациях все еще ощущались тягуче-ленивые южные нотки, не уничтоженные долгими годами житья на севере.

– Ты всегда так говоришь, Сосия, или только сегодня потянуло на иносказания?

Энджи выпрямилась в кресле и подалась вперед.

– Ты еще коптишь небо, Кензи, по одной-единственной причине: нам надо с тобой обсудить кое-что. Но я могу послать кого-нибудь, и тебе сломают хребет. Важно только, чтобы ты мог шевелить языком.

Я поскреб неожиданно зачесавшуюся поясницу.

– Что же, Сосия, присылай. Проведу еще пару-тройку ампутаций. Скоро вся твоя банда останется без рук без ног.

– Легко храбриться, сидя в офисе – светло, тепло и безопасно.

– Ничего не попишешь, Марион, дела надо делать.

– Ты сидишь? – спросил он.

– Угадал.

– Сидишь в кресле возле кассетника?

Все нутро мне внезапно обжег ледяной холод.

– Ну, сиди-сиди. Только не вставай, если не хочешь увидеть, как твоя оторванная задница вылетит в окно. – Сосия хихикнул. – Счастливо оставаться, Кензи. – Он повесил трубку.

– Не шевелись, – сказал я Энджи, хотя она-то как раз могла шевелиться сколько влезет.

– Что? – Она поднялась на ноги.

В комнате ничего не взорвалась, но я все-таки здорово перетрусил. Что ж, по крайней мере, теперь мы могли быть уверены, что Сосия не заложил бомбу и под ее кресло – так, для смеху.

– Сосия сообщил, что под моим креслом – бомба.

Энджи застыла как в столбняке, превратилась в восковую фигуру, не успев опустить поднятую ногу. При слове «бомба» такое иногда случается.

– Позвонить в полицию? – выговорила она после глубокого вздоха.

Я же старался не дышать. Существует возможность, внушал я себе, что кислород, попав ко мне в легкие, усилит давление на нижние конечности и тем самым приведет к детонации. Однако не исключен иной, не менее чудовищный замысел – взрывное устройство сработает, когда давление не увеличится, а уменьшится, то есть когда я выдохну. Так или иначе, я не дышал.

– Позвони, – сказал я, и сам удивился тому, как потешно звучит голос, когда говорящий задерживает дыхание: натуральный утенок Дональд, больной простудой. Потом закрыл глаза и добавил: – Нет, постой. Сперва посмотри под креслом.

Это было старое деревянное кресло. Учительское кресло.

Энджи положила трубку. Опустилась на колени возле кресла. Все это заняло у нее довольно много времени – никому ведь не хочется оказаться нос к носу со взрывным устройством. Она засунула голову под кресло, и я услышал, как она шумно выдохнула:

– Ничего не видно.

Я снова начал было дышать, но тут же прекратил. Может быть, взрывчатка заложена в дерево.

– Посмотри, – прокрякал я. – Рама не повреждена?

– Что? – спросила Энджи. – Я не понимаю.

Зажмурившись, я выдохнул и повторил вопрос. Энджи обследовала кресло часов шесть или семь – так мне, по крайней мере, показалось – и наконец сообщила:

– Нет. – Она выползла из-под кресла и уселась на полу. – Под креслом нет бомбы, Патрик.

– Это замечательно, – улыбнулся я.

– Ну?

– Что «ну»?

– Вставать собираешься?

Я представил свой зад, проносящийся у меня над головой.

– Что за спешка?

– Никакой спешки. Так встанешь или нет?

– Может, мне здесь нравится.

– Вставай, – сказала она и сама поднялась с пола. Протянула ко мне руки. – Вставай. Иди ко мне.

И я послушался. Оперся о подлокотники и сделал попытку встать. Ничего не вышло. Мозг отдавал приказы, но тело выполнять их не желало. Насколько профессионально работают люди Сосии? В силах ли они заложить взрывчатку в кресло, не повредив его? Разумеется, нет. Много есть на свете способов умерщвлять людей, но чтобы в тонкой деревянной раме оказалась абсолютно незаметная бомба… Первый раз слышу. Не исключено, конечно, что мне будет оказана честь стать первопроходцем.

– Юз…

– Что?

– Готов? Давай!

– Ладно. Вообще-то…

Энджи схватила меня за руки и выдернула из кресла. Я упал на нее, и мы повалились на стол. Взрыва не последовало. Энджи рассмеялась так, будто в ней самой что-то взорвалось, и я понял, что она не вполне была уверена в успехе нашей операции. И все же она помогла мне выбраться с проклятого кресла.

Я тоже рассмеялся. Так смеется человек, неделю не смыкавший глаз, человек, идущий по лезвию бритвы. Я стоял вплотную к Энджи, крепко обхватив ее талию, и чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь. Нас обоих пробила испарина, но глаза ее мерцали, зрачки расширились, будто мгновение, так и не ставшее для нас последним, опьянило ее.

В это мгновение я и поцеловал Энджи. Она вернула мне поцелуй. Внезапно все обрело особую резкую отчетливость – и донесшийся снизу звук автомобильного клаксона, и аромат свежего летнего воздуха, перемешанного с весенней пылью, осевшей между стеклами, и солоноватый вкус испарины, выступившей на лбу, и легкая боль, которую я ощущал на не до конца еще заживших губах, и горьковатая свежесть светлого пива, выпитого час назад, но все еще холодившего язык и зубы Энджи.

Но тут зазвонил телефон.

Энджи откинулась назад, упершись ладонями мне в грудь, потом, скользнув вдоль стола, высвободилась из моих объятий. Она продолжала улыбаться, но теперь в этой улыбке сквозило недоверие, а в глазах появилось странное выражение – нечто среднее между сожалением и страхом. Один бог знает, какое лицо было в эту минуту у меня.

– Алло, – хрипло ответил я.

– Все еще сидишь?

– Уже не сижу. Смотрю в окно на свой улетающий зад.

– Ага. Ладно, Кензи, считай, что тебя предупредили.

– Чем могу служить, Марион?

– Приходи, повидаемся, побеседуем.

– Достоин ли я такой чести?

– Вполне. – Сосия мягко засмеялся.

– Видишь ли, Марион, у меня до самого октября все расписано по минутам. Дел невпротык. Попробуй позвонить мне перед Днем всех святых.

На это он сказал лишь:

– Хоу-стрит, дом номер двести пять.

Это был адрес Энджи.

– Где и когда? – спросил я.

Вответ он снова негромко засмеялся. Сосия видел меня насквозь, знал это и знал, что я тоже это знаю.

– Встретимся где-нибудь в людном месте, чтобы у тебя возникла иллюзия безопасности.

– Предложение сделало бы честь белому человеку.

– На Кроссинге. В два часа. Перед «Барнс энд Ноубл». И ты уж, будь добр, приходи один, а не то мне придется нанести визит по упомянутому мною адресу.

– Даунтаун-Кроссинг, – повторил я.

– В два часа.

– Ладно. Я буду чувствовать себя в безопасности.

И снова он засмеялся. Теперь я понял, что это его манера.

– Давай, – сказал он. – Чувствуй. – И дал отбой.

Я повесил трубку и взглянул на Энджи. Комната все еще хранила память о соприкосновении наших губ, о моей руке, касавшейся ее волос, о ее груди, вздымавшейся и опадавшей у моей груди.

Энджи сидела в своем кресле, отвернувшись к окну.

– Я не стану говорить, что мне это не понравилось, потому что мне понравилось, – сказала она, не поворачиваясь. – И винить тебя не стану, потому что сама виновата не меньше. Но больше этого не будет.

Вот и найди брешь в этой стене.

Глава 20

Я спустился в подземку, доехал до станции «Даунтаун-Кроссинг», поднялся по ступеням, не мытым со времен президента Никсона, и вышел на Вашингтон-стрит. Даунтаун-Кроссинг – старый торговый район; в те стародавние времена, когда магазины назывались магазинами, а никакими там не бутиками, здесь были универмаги и торговые центры. В конце семидесятых – начале восьмидесятых здесь, как и почти по всему городу, шла генеральная реконструкция: дома либо сносили, либо перестраивали. Но несмотря на все пертурбации, в районе открылось несколько бутиков и бизнес возродился. Возродился, да и помолодел – сюда пришли люди, которым осточертели универмаги, те, кто все привык делать не спеша, закоренелые горожане, не желающие заживо похоронить себя в предместьях.

Три квартала Вашингтон-стрит, где и находится большинство магазинов, – пешеходная зона, и вся улица в этом районе – и тротуары, и мостовая – кишмя кишит народом: кто спешит за покупками, кто уже отоварился и возвращается домой, но основная масса просто слоняется без дела. Вдоль тротуара напротив «Файленс» выстроились в ряд тележки с гамбургерами, хот-догами, сигаретами и прохладительными напитками, а сам тротуар оккупировали подростки – парни и девицы, черные и белые. Они глазели на товар, выставленный в витринах, отпускали шуточки в адрес взрослых прохожих; несколько парочек целовались взасос – страстно, ничего не видя и не слыша, что свойственно юным влюбленным, еще не успевшим переспать друг с другом. На другой стороне улицы перед входом в «Корнер» – мини-маркет, в котором разместились магазинчики типа «Товары в дорогу», а также кафе, где в день случалось по три-четыре потасовки, – кучка черных подростков крутила транзистор. Мощные аккорды «Страха перед черной планетой» в исполнении Чака Д. и «Врагов общества» громовыми раскатами вырывались из динамиков размером с автомобильное колесо. Добившись должного уровня и качества звука, подростки отошли подальше и стали наблюдать за реакцией прохожих, обходящих их тусовку стороной. Я приглядывался ко всем черным, выхватывая глазами лица из плотной толпы, пытаясь определить, где здесь люди Сосии, но ничего у меня не получалось. Многие черные были просто частью толпы – одни шли за покупками, другие возвращались с покупками; но ничуть не меньше было и таких, что держались кучками, и был у некоторых из них этакий ленивый, таящий в себе смерть взгляд – взгляд хищника, высматривающего жертву. В толпе сновало и немало белых, видок у которых был ничуть не лучше, но в данный момент они меня не интересовали. О Сосии мне было известно немногое, но одно я знал наверняка – он не из тех предпринимателей, кто набирает работников вне зависимости от цвета их кожи.

Я сразу же понял, почему Сосия забил мне стрелку именно в этом месте. Покойник может мирно пролежать на тротуаре лицом вниз не меньше десяти минут, прежде чем какой-нибудь прохожий остановится полюбопытствовать, на что это такое он там наступил. В качестве места встречи людные места лишь ненамного безопаснее заброшенных складов, где, по крайней мере, почти всегда имеется пространство для маневра.

Я стал наблюдать за противоположной стороной улицы, от «Корнера» и дальше. Взгляд мой скользил по лицам людей, плывущих в толпе, причем вычерчивалась замысловатая траектория – снизу вверх и слева направо, как будто читаешь нотную запись. По мере того как людской поток приближался к «Барнс энд Ноубл», взгляд мой замедлялся. Здесь толпа редела, да и подростков в ней особо не замечалось. Что ни говори, книжные магазины – далеко не идеальное место для тусовок юного поколения. Я пришел на десять минут раньше, чем мы договаривались, и рассчитывал, что Сосия со своей командой прибудет на место за двадцать минут до меня. Однако я так его и не высмотрел, а затем перестал на это и надеяться – просто вдруг почувствовал, что он вот-вот подберется вплотную и уткнет мне пистолет между лопаток.

Но стволом меня ткнули не между лопаток, а в бок, под ребра. Здоровенная дура сорок пятого калибра казалась еще больше: на дуло была насажена мерзкого вида штуковина – глушитель. И держал пистолет не Сосия. Щекотал меня под ребрами какой-то сопляк лет шестнадцати-семнадцати, хотя точно определить его возраст не берусь: глаза его прятались за темными солнечными очками в красной оправе, а на брови была надвинута черная кожаная фуражка. Он сосал леденец, перекатывая его языком из одного уголка рта в другой. При этом он широко улыбался – так, словно только что потерял невинность.

– Спорим, тебе чертовски жаль, что на этот раз тебя опередили. Что, не так? – сказал он с издевкой.

– В чем опередили? – поинтересовался я.

Из толпы, с пистолетом наизготовку, вынырнула Энджи. Ее длинные черные волосы были убраны под кремовую «федору», на носу сидели темные очки, размером поболее тех, что были на этом пареньке. Описывая дулом пистолета круги в сантиметре от его детородных органов, она сказала:

– Всем привет!

Поскольку с его лица улыбка мгновенно исчезла, мне пришлось заменить ее собственной.

– Уже не смешно, да? – осведомился я.

Толпа обтекала нас, не ускоряя и не замедляя движения, – как эскалатор. Никому до нас не было дела. Близорукость, свойственная жителям больших городов.

– Ну, и что же дальше? – спросила Энджи.

– Все будет зависеть от обстоятельств, – раздался голос Сосии.

Он возник позади Энджи, и, судя по тому, как она внезапно напряглась, тоже пришел не с пустыми руками. Я сказал:

– Это довольно глупо.

И так вот вчетвером стояли мы посреди многотысячной толпы, образуя некую сложную молекулу, состоящую из атомов, связанных друг с другом посредством толстеньких металлических трубочек. Когда какой-то прохожий случайно задел меня плечом, я взмолился про себя, чтобы спусковые крючки оказались достаточно тугими.

Сосия смотрел на меня, и на его помятом жизнью лице застыло выражение полнейшего благодушия.

– Начнете стрелять – живым отсюда уйду я один. Как вам такой расклад?

Казалось, что расклад в его пользу. Он застрелит Энджи, Энджи – парня с леденцом, а уж тот определенно успеет уложить меня. Но так казалось лишь на первый взгляд.

– Что ж, Марион. Сам видишь, народу нас здесь собралось, как на выставке японской видеотехники, и я не думаю, что еще один человек будет лишним. Посмотри-ка на «Барнс энд Ноубл».

Он медленно повернул голову, окинул взглядом противоположную сторону улицы и не заметил ничего подозрительного.

– Ну и что там?

– Крыша, Марион, крыша. Ты на крышу посмотри.

Впрочем, и на крыше ничего особо интересного он не увидел. Разве что оптический прицел и ствол винтовки Буббы. Прицел как прицел, только вот с большим увеличением. И промазать из винтовки с таким прицелом можно было лишь в случае внезапного солнечного затмения. Да и то если тому, в кого целятся, очень повезет.

– Он нас всех видит, Марион. Стоит мне кивнуть, и ты пойдешь первым номером, – сказал я.

– И прихвачу с собой твою подружку, – огрызнулся Сосия. – Можешь мне поверить.

Я пожал плечами:

– Да не подружка она мне.

– Тебе как бы на нее наплевать, а, Кензи? Заливай кому другому… – начал было Сосия, но я прервал его:

– Послушай, Марион, возможно, ты к такому и не привык, но на этот раз ты влип, и времени все это обмозговать у тебя не много. – Я посмотрел на Леденчика. Взглянуть ему в глаза я не мог, но зато отчетливо видел, как по лбу его ручьями струится пот. Столько времени держать в руке пистолет, да еще в такой ситуации – дело не из легких. Я повернулся к Сосии. – Тому парню, что засел на крыше, может взбрести в голову что угодно, и он не любит долго раздумывать. Представь себе, что он успеет дважды спустить курок – а он успеет, – тут я посмотрел на Леденчика, – и прихлопнет вас обоих. Так что отстреливаться вам уже не придется. Такое решение он может принять самостоятельно, и откроет огонь еще до того, как я кивну. До того, как я что-то успею предпринять. С ним уже такое бывало. Объяснял, что услышал внутренний голос. Неустойчивая психика у человека, ничего не скажешь. Ты меня слушаешь, Марион?

Сосия был у себя дома – где бы ни находился такой «дом», люди вроде него приходят туда прятать свои страхи и опасения. Он медленно обвел взглядом Вашингтон-стрит, посмотрел в одну сторону, в другую, но на крышу так и не взглянул. Думал он довольно долго, затем посмотрел на меня:

– Какие мне будут гарантии, если я уберу пистолет?

– Никаких, – отрезал я. – Если тебе нужны гарантии – обратись в страховое агентство. Могу порекомендовать «Серс». Я же могу гарантировать лишь одно: если не спрячешь ствол – ты покойник. – Я посмотрел на Леденчика. – А если этот парень не уберет свою пушку, я прикончу его из его же оружия.

– Это мы еще посмотрим, – храбрясь, проговорил Леденчик, но голос его звучал хрипло и то и дело срывался, оттого, что парень не решался вздохнуть полной грудью.

Сосия еще раз оглядел улицу и пожал плечами. Из-за спины Энджи показалась его рука. Он держал пистолет – «брен» калибра девять миллиметров – так, чтобы я мог его видеть, затем обошел Энджи и положил пистолет в карман пиджака.

– Леденчик, убери свою пушку, – велел он.

Оказывается, я угадал его кличку. Ай да Кензи, сыщик-экстрасенс! Леденчик выпятил губу и тяжело задышал, показывая мне, какой он крутой; пистолет по-прежнему упирался мне в бок, но взвести курок он забыл. Глупо. Всем своим видом он демонстрировал свою лихость – но не потому, что был так бесстрашен, напротив, он был перепуган до смерти. Обычно устрашающий вид производит впечатление. Но он дал маху – уж слишком долго смотрел он мне в глаза, доказывая, что дело я имею с настоящим мужиком, а не с пацаном сопливым. Я слегка развернул бедро – почти незаметное движение, и его пистолет тут же уставился дулом в небо. Я схватил его за руку, сжимавшую пистолет, ударил лбом в переносицу, так, что его шикарные очки треснули пополам, и пистолет, который он так и не выпустил, уткнулся ему в живот. Я взвел курок:

– Хочешь помереть?

– Отпусти парня, Кензи, – попросил Сосия.

Леденчик все ерепенился.

– Надо будет, и помру, – огрызнулся он, пытаясь освободить руку. Из носа густой струей текла кровь. Было не похоже, что жизнь ему была совсем уж не в радость, но и особого нежелания отправиться на тот свет он также не выказывал.

– Ладно, – сказал я. – Но если ты, Леденчик, еще хоть раз попытаешься играть со мной в войнушки, тебе не жить. – Я поставил пистолет на предохранитель, вырвал его из потной руки и положил себе в карман. Потом вскинул ладонь, и винтовка Буббы исчезла из виду.

Леденчик тяжело дышал, сверля меня глазами. Я отобрал у него нечто большее, чем просто пистолет. Я лишил его чести, а в его мире – это единственный ценный товар. Можно не сомневаться, что при первом же удобном случае этот ублюдок убьет меня. За последние дни я обрел бешеную популярность.

– Леденчик, исчезни. И скажи остальным, чтобы тоже валили. Я подгребу к вам попозже, – сказал Сосия.

Парень одарил меня напоследок взглядом, полным ненависти, и смешался с толпой. Но никуда он не пошел, и я прекрасно это знал. Да и дружки его – кто бы и где бы они ни были – никуда не делись: они явно торчали в толпе, не выпуская из виду своего короля. Не такой уж дурак этот Сосия, чтобы остаться без прикрытия.

– Ну, тронулись. Пойдем посидим в… – предложил он.

– А давай никуда не пойдем, а присядем где-нибудь здесь, – сказал я.

– Я-то имел в виду местечко поуютнее, – стал торговаться Сосия.

– У тебя нет выбора, Сосия. – Энджи кивнула в сторону «Барнс энд Ноубл»…

Мы миновали «Файленс», зашли в скверик рядом с магазином и уселись на каменной скамейке. На крыше соседнего дома опять блеснула оптика прицела. Мы были под наблюдением, и Сосия не мог не понять этого.

– Марион, а скажи-ка ты, почему бы мне не разделаться с тобой прямо здесь и прямо сейчас? – спросил я его.

– Не пугай, – улыбнулся он. – Ты и так уже по уши в дерьме – мои ребятишки такое не прощают. Хочешь наплевать на это – давай, валяй, но помни, что я для своих пацанов – как бог. Станешь первой жертвой священной войны.

Ненавижу такую неоспоримую правоту.

– Ладно. Тогда скажи, почему ты до сих пор не прикончил меня?

– А дядя добрый. Иногда это с ним случается.

– Марион, – сказал я с укоризной.

– Какая тебе разница? – ответил он. – Хотя я запросто мог бы прихлопнуть тебя уже за то, что ты всю дорогу называешь меня «Марион». – Он уселся на скамейку, поставил ногу на сиденье, обхватил колено руками. Человек вышел подышать свежим воздухом.

– А что же тебе все-таки от нас надо, Сосия? – спросила Энджи.

– Во всяком случае – не тебя, девочка. Сделала свое дело – иди гуляй и занимайся, чем хочешь. А нужен нам он. – И он ткнул пальцем в мою сторону. – Встревает в чужие дела, убил одного из моих лучших людей, лезет, куда не просят…

– Многие мужья в нашем квартале тоже жалуются на это, – сказала Энджи.

Ай да Энджи! Скажет так скажет.

– Шути-шути, – сказал Сосия. – Но ты-то, – он посмотрел на меня, – знаешь, что это не шуточки. Конец тебе, Кензи, конец.

Я хотел было ответить поостроумней, но ничего смешного в голову не приходило. Совсем ничего. Счетчик и в самом деле начал тикать.

– Вот именно, – ухмыльнулся Сосия. – Сам ведь понимаешь, что тебе недолго осталось. Ты до сих пор жив лишь потому, что Дженна кое-что тебе вручила и кое-что передала на словах. И где же это?

– В надежном месте, – ответил я.

– «В надежном месте», – повторил он, слегка гнусавя, как при насморке, явно передразнивая выговор белых южан. – Ладно. А почему бы тебе не сказать мне, где оно, это место?

– Да я и сам не знаю, – ответил я. – Дженна мне так и не сказала.

– Дураком меня не считай, – сказал он, придвинувшись ко мне.

– Я не стану здесь выворачиваться наизнанку, чтобы убедить тебя, Марион. Я тебя просто предупреждаю: когда ты разворотишь мою квартиру, выпотрошишь все ящики в шкафах и столах моего офиса и ничего при этом не найдешь, то не стоит тебе особенно удивляться.

– А что, если я попрошу своих друзей и мы выпотрошим тебя?

– Ваше право, – согласился я. – Но лучше не стоит. Целей будете – и ты, и твои друзья. Ведите себя прилично.

– Это с какой же стати? Разве ты, Кензи, ведешь себя прилично?

Я кивнул:

– В данном случае – да. А Энджи, может быть, даже еще приличнее. А тот парень на крыше нас обоих за пояс заткнет.

– И при этом еще он недолюбливает черных, – добавила Энджи.

– Ага, так вот в чем ваше приличие! Создали себе ячейку ку-клукс-клана, а черному человеку уже и дышать нечем?

– Вы уж простите нас, мистер Сосия, но цвет кожи здесь ни при чем, – успокоил я его. – Ты, сука, – отпетый преступник. Ты подонок, нанимаешь молокососов для грязной работы. Самому-то ручки пачкать небось не хочется? А черный ты или белый – это нам без разницы. Можешь попробовать остановить меня. Есть шанс на то, что у тебя это получится и я умру. Но его ты не остановишь. – Сосия посмотрел на крышу. – Он достанет тебя и всю твою банду, всех вас перестреляет, а заодно с вами – половину Бэри, такой вариант не исключается. Совести у него ничуть не больше, чем у тебя, а уважения к закону – еще меньше.

– Что, запугать меня хочешь? – рассмеялся Сосия.

Я покачал головой:

– Тебя не запугаешь. Такие, как ты, ничего не боятся. Но смерти тебе не миновать. И если убьют меня, то и ты концы откинешь. Прими это за факт.