Текст книги "Патрик Кензи (ЛП)"

Автор книги: Деннис Лихэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 123 страниц)

– На жалобы почта реагирует. Вам терпеливо объясняют, что письма иногда пропадают. Как будто мы сами этого не знаем. Когда я сказала, что отправила одиннадцать писем на одиннадцать разных адресов и ни одно из них не дошло, они посоветовали мне связаться с инспектором в головном офисе, хотя сами сомневались, что из этого выйдет толк. В офисе мне пообещали направить следователя, который опросит моих соседей. А вдруг это их рук дело? Я сказала: «Письма в ящик я опускала сама». На это они ответили, что, если я предоставлю им список адресатов, они пошлют сотрудника поговорить с этими людьми.

– Да ну? Неужели? – спросила Энджи.

Ванесса вытаращила глаза и закивала головой:

– Говорю вам, это был чистый Кафка. Я спросила: «Почему вы не хотите проверить почтальона или водителя фургона, который обслуживает этот участок?» Они ответили: «Сначала мы должны убедиться, что в этом не замешан никто со стороны…» Тогда я сказала: «Если я вас правильно поняла, когда пропадает почта, вы готовы заподозрить любого человека, кроме того, кто занимается доставкой?»

– Расскажи, что они тебе ответили, – произнес Бубба, выныривая откуда-то из глубины помещения.

Она улыбнулась ему и снова повернулась к нам:

– Они спросили: «Так вы предоставите нам список своих соседей, мэм?»

Бубба подошел к холодильнику, открыл морозилку и достал бутылку водки. Я заметил, что волосы у него на макушке были влажными.

– Чертова почта, – сказала Ванесса и допила кофе. – И они еще удивляются, что все переходят на электронную почту, посылки отправляют «Федэксом», а счета оплачивают через Интернет.

– Зато всего тридцать три цента за марку, – сказала Энджи.

Ванесса развернулась на стуле. Бубба шел к ней с бутылкой в руке.

– Где-то там должны быть стаканы, – сказал он.

Ванесса наклонилась и принялась рыться под стойкой.

Бубба уставился на мокрые пряди, прилипшие к ее шее. Бутылку он так и держал на весу. Перевел взгляд на меня. Затем – на барную стойку. Поставил бутылку. Ванесса тем временем достала четыре стопки.

Я посмотрел на Энджи. Она наблюдала за ними, слегка приоткрыв рот. В глазах ее росло недоумение.

– Мочкану-ка я этого козла, всего-то и делов, – сказал Бубба, пока Ванесса разливала ледяную водку по стопкам.

– Чего? – не понял я.

– Нет, – сказала Ванесса. – Мы уже об этом говорили.

– Да? – Бубба опрокинул стопку, поставил ее на стойку, и Ванесса снова ее наполнила.

– Да, – медленно произнесла Ванесса. – Если я знаю, что планируется преступление, я обязана сообщить об этом в полицию.

– А, точно. – Бубба опрокинул вторую стопку. – Я забыл.

– Вот и будь хорошим мальчиком, – сказала Ванесса.

– Ладно.

Энджи прищурилась и посмотрела на меня. Я подавил в себе желание спрыгнуть с барного стула и выбежать из комнаты, вопя во все горло.

– На ужин остаться не хотите? – спросила Ванесса.

Энджи кое-как сползла со стула, уронив на пол свою сумку.

– Нет, нет, мы… мы уже поужинали. Так что…

Встал и я:

– Так что мы… Э-э…

– Пойдете? – спросила Ванесса.

– Точно. – Энджи подобрала сумку. – Пойдем. Мы.

– Вы даже не выпили, – сказал Бубба.

– Сами допьете, – сказал я.

Энджи быстро, в пять-шесть шагов пересекла комнату и достигла двери.

– Клево. – Бубба опрокинул очередную стопку.

– У тебя лайма нет? – спросила его Ванесса. – Я бы не отказалась от глоточка текилы.

– Надо поискать.

Я дошел до двери и оглянулся на них через плечо. Бубба стоял возле холодильника, закрыв его своей массивной тушей. Ванесса, изогнувшись, тянулась к нему всем своим гибким телом.

– Пока, – сказала она, не отрывая взгляда от Буббы.

– Ага, – сказал я. – Пока. – И убрался оттуда к чертовой матери.

Энджи начала хохотать, едва мы выскочили на улицу. Она смеялась и не могла остановиться, как будто обкурилась травы. Сгибалась от смеха пополам и все еще хихикала, когда через дырку в ограде мы выбрались на детскую площадку.

Ей удалось взять себя в руки только тогда, когда она прислонилась спиной к детской горке и подняла глаза к окнам Буббы. Смахнула выступившие слезы и перевела дух:

– Мама родная… Твоя адвокатша и Бубба. Господи боже. Теперь я все в жизни повидала.

Я оперся о металлические ступеньки горки:

– Она не моя.

– Ну, теперь-то уж точно не твоя, – сказала она. – После него она на нормального мужика и не посмотрит.

– Он почти неандерталец, Эндж.

– Ну да. Но член у него до колена. – Она ухмыльнулась. – Как у коня.

– Информация из первых рук?

Она засмеялась:

– Разбежался.

– Тогда откуда ты это знаешь?

– Мужчина может определить, какого размера у женщины грудь, даже если на ней три свитера и пальто. Почему ты думаешь, что женщины лишены аналогичного таланта?

– А-а, – сказал я, мысленно возвращаясь к барной стойке: вот Ванесса медленно крутится вместе со стулом, а Бубба не спускает глаз с пряди волос у нее на шее.

– Бубба и Ванесса, – произнесла Энджи. – Тили-тили тесто.

– Господи, хватит уже, а?

Она уперлась затылком в металлическую перекладину горки и слегка повернула голову в мою сторону:

– Ревнуешь?

– Нет.

– Нисколечко?

– Ни капельки.

– Врешь.

Я развернулся вправо, и наши с Энджи носы едва не соприкоснулись. Какое-то время мы стояли молча, прижимаясь щеками к металлу перекладин и глядя друг другу в глаза. Спускалась ночная прохлада. Вдалеке, у Энджи за спиной, в темном небе медленно поднималась полная луна.

– Тебя очень бесит моя прическа? – прошептала Энджи.

– Нет. Просто… просто уж очень…

– …Короткая? – Она улыбнулась.

– Ну да. Я тебя не за прическу люблю.

Она шевельнулась, утопив плечо в дырке между перекладинами.

– За что же ты меня любишь?

Я усмехнулся:

– «Как я люблю? Давай перечислять»…[113]113
  Строка из сонета 43 Элизабет Барретт Браунинг. Перевод А. Волчковой.


[Закрыть]

Она не ответила и продолжала смотреть на меня.

– Я люблю тебя, Энджи, за то, что… Не знаю. Потому что всегда любил. Потому что мне с тобой весело. Очень. Потому что…

– Что?

Я повернулся, вслед за ней утопил плечо между перекладинами и положил руку ей на бедро:

– Потому что с тех пор, как ты ушла, мне все время снится, что ты рядом. Я просыпаюсь, чувствуя твой запах, и еще в полусне, сам того не сознавая, тянусь к тебе. Протягиваю руку к твоей подушке, но тебя там нет. И я лежу в пять утра и слушаю, как за окном просыпаются птицы, но тебя нет рядом, и твой запах растворяется в воздухе. Он тает, и у меня не остается ничего… – Я прочистил горло. – Ничего, кроме меня. И белых простыней. Белые простыни, и эти чертовы птицы, и боль… И все, что я могу сделать, – это закрыть глаза и ждать, пока боль утихнет.

Ее лицо ничего не выражало, только глаза заблестели, словно подернутые тонкой стеклянной пленкой.

– Это нечестно. – Она промокнула глаза ладонями.

– А что честно? – сказал я. – Ты сказала, что у нас ничего не выйдет.

Она подняла ладонь.

– А с кем выйдет? – спросил я.

Она опустила подбородок на грудь и надолго замерла так, а потом чуть слышно прошептала:

– Ни с кем.

– Я знаю, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло.

Она усмехнулась, но ее усмешка больше походила на всхлип. Она снова провела по лицу ладонью.

– Патрик, я тоже ненавижу просыпаться в пять утра. – Она подняла голову и улыбнулась дрожащими губами. – Ужасно ненавижу.

– Да?

– Да. Тот парень, с которым я спала…

– Трей? – сказал я.

– Ты произносишь это как ругательство.

– Так что с ним?

– Я могла заниматься с ним сексом, но не хотела, чтобы после он меня обнимал. Понимаешь? Раньше, когда я поворачивалась к тебе спиной, ты просовывал одну руку мне под шею, а вторую клал мне на грудь. И мне противно, когда кто-то другой пытается делать то же.

Я сказал:

– Хорошо. – Больше мне ничего не приходило в голову.

– Мне тебя не хватало, – шепнула она.

– А мне тебя.

– Со мной нелегко, – сказала она. – Я человек настроения. И характер у меня паршивый. Стирать ненавижу. Готовить не люблю.

– Ага, – сказал я. – Все так и есть.

– Эй, – сказала она, – ты и сам не подарок.

– Зато я готовлю.

Она протянула руку и ладонью коснулась покрывавшей мои щеки щетины – последние три года я отказался от гладкого бритья, скрывая шрамы, оставленные опасной бритвой Джерри Глинна.

Она лениво провела большим пальцем по моей щеке и нежно коснулась омертвевших рубцов. Бывают шрамы и пострашнее, но эти-то красовались на моем собственном лице, а я всегда был неравнодушен к своей внешности.

– Можно я сегодня все это сбрею? – спросила она.

– Ты как-то говорила, что щетина мне идет.

Она улыбнулась:

– Идет. Но с ней ты на себя не похож.

Я задумался. Три года я носил на лице этот защитный покров. Три года прятал последствия худшей ночи в моей жизни. Три года скрывал от мира свои изъяны и свой стыд.

– Ты хочешь меня побрить? – сказал я наконец.

Она приблизила ко мне лицо и поцеловала меня:

– Помимо прочего.

30

Энджи разбудила меня в пять утра. Я почувствовал прикосновение ее теплых ладоней к моим свежевыбритым щекам. Ее губы искали мои губы. Одновременно она скинула одеяло и всем телом прижалась ко мне.

– Слышишь птиц? – спросила она.

– Нет, – улучив миг, ответил я.

– И я нет.

Позже, когда в рассветных лучах мы лежали, тесно переплетясь телами, я сказал:

– Он знает, что мы за ним следим.

– Скотт Пирс, – сказала она. – Да, у меня тоже такое ощущение. Мы неделю сидим у него на хвосте, а он не вылезает из своего грузовика, даже чтобы выпить чашку кофе. Если он и роется в чужой почте, то делает это явно не на работе. – Она шевельнулась в моих объятиях, и я ощутил, что меня словно пронзило молнией. – Он умен. Он нас измором возьмет.

Я снял с ее лица волосок.

– Твой? – спросила она.

– Мой. – Я разжал пальцы, выбрасывая волосок. – Он говорил, что все решает время. Именно поэтому он согласился встретиться со мной на крыше парковки. Хотел или купить меня, или запугать. Он сам признался, что ему сейчас не до меня. Что время его поджимает.

– Ну да, – сказала Энджи. – Но, возможно, он тогда считал, что его договор с Доу еще в силе. А сейчас, когда ситуация изменилась, с чего бы…

– Кто сказал, что она изменилась?

– Кристофер Доу. Господи, он уничтожил его дочь. Они больше не будут ему платить. А других козырей у него нет.

– Даже Кристофер Доу понимает, что просто так он от них не отстанет. Возьмется за Кэрри. Попытается уничтожить ее так же, как он уничтожил Карен.

– А какая ему с того выгода?

– Тут дело не только в деньгах. Думаю, Кристофер Доу насчет этого не ошибался. Думаю, для Пирса это вопрос принципа. Деньги, которые он у них вымогает… Он уже сейчас считает, что они у него в кармане. И он от своего не отступится.

Энджи провела пальцами по моему животу и груди.

– И с какой стороны он может подкопаться под Кэрри Доу? Даже если она ходила к психотерапевту, сомневаюсь, что это был тот же самый, которого посещала ее дочь. То есть обращаться к Диане Борн Пирсу нет никакого смысла. Доу живут за чертой города, значит, их почта для него недоступна.

Я приподнялся на локте.

– Если судить по почерку Пирса, то он всегда внедряется через одного психиатра и одну почтовую точку. Допустим. Но это только самые очевидные из его ресурсов. Кнопки, которые у него прямо под руками. Не забывай: его отец сделал карьеру на том, чтобы канифолить другим мозги. А сынок служил в спецвойсках.

– И что?

– А то, что, как я думаю, он всегда наготове. И, что еще важнее, я думаю, что он всегда готов импровизировать. И всегда, всегда пользуется закрытой информацией. В этом заключается сущность и его самого, и всех его поступков. Он знал достаточно, чтобы заплатить нужным людям за информацию о нас. Выяснил, что Бубба мой друг, и сыграл на этом. Ты для него недосягаема – из-за твоего деда. Добраться до меня через Буббу у него не получилось, и тогда он переключился на Ванессу. Он ограничен в средствах, но очень умен.

– Не спорю. А все свои сведения о Доу он получил от Уэсли.

– Конечно, только эти сведения уже устарели. Даже если Уэсли все еще крутится где-то рядом с Пирсом и снабжает его деньгами, это ничего не меняет: вся его информация – десятилетней давности.

– Верно.

– Пирсу позарез нужен кто-нибудь, кто хорошо знает Доу, причем знает их сегодня. Близкий друг доктора. Лучшая подруга жены. Или…

Я посмотрел на нее. Она тоже приподнялась на локтях, и мы хором произнесли:

– Домработница.

Шивон Малруни подошла к парковке перед платформой электрички в Уэстоне в шесть вечера. Она двигалась быстрой походкой, низко опустив голову. Через плечо у нее висела сумка с вещами. Добравшись до «хонды» Энджи, она заметила меня – я сидел на капоте – и прибавила шагу.

– Привет, Шивон. – Я потер подбородок. – Как тебе мой новый вид?

Она посмотрела на меня через плечо и остановилась.

– Не узнала вас, мистер Кензи. – И показала на бледно-розовые рубцы вокруг моей челюсти. – У вас лицо в шрамах.

– Точно. – Я скользнул с капота. – Один парень оставил на память пару лет назад.

– За что?

При моем приближении она чуть дернула плечами, словно хотела бежать, но не могла решиться, в какую сторону.

– Я узнал, что он совсем не тот, за кого себя выдавал. Его это разозлило.

– И он попытался вас убить?

– Ага. Ее тоже. – Я кивнул на Энджи, которая стояла у Шивон за спиной, возле лестницы, ведущей на платформу.

Шивон посмотрела на Энджи и снова перевела взгляд на меня:

– Неприятный тип, надо думать.

– Откуда ты приехала, Шивон?

– Из Ирландии, ясное дело.

– Из Северной, да?

Она кивнула.

– Неспокойно у тебя на родине? – сказал я, изобразив ирландский акцент.

Она уронила голову.

– Об этом не шутят, мистер Кензи.

– Ты потеряла кого-то из близких?

Она взглянула на меня сощурившись. Ее маленькие глаза потемнели от гнева.

– Потеряла. И не одного.

Я улыбнулся.

– Я тоже потерял. Если не ошибаюсь, моего прапрапрадеда с отцовской стороны казнили в Донегале в 1798 году. Когда французы нас кинули. А моего деда с материнской стороны – маманькиного батю, значит, – сказал я и подмигнул, – нашли в его собственном сарае с разбитыми коленными чашечками, перерезанной глоткой и разрезанным надвое языком.

– Выходит, он был предатель? – с вызовом выплюнула Шивон и скривилась.

– Ага. Стукач, – сказал я. – Или настоящий стукач, или… или оранжисты хотели выдать его за стукача. Сама понимаешь, в такой войне многие люди гибнут, а узнать почему можно, только когда встретишься с ними на том свете. А другие гибнут вообще без причины. Просто потому, что время такое. Чем больше хаоса, тем легче убить. Я слышал, что после перемирия там вообще черт-те что творится. Все друг другу мстят, и головы летят направо и налево. Ты знаешь, Шивон, что в Южной Африке за два года после апартеида народу было убито больше, чем до того? То же самое в Югославии после коммунистов. Фашизм, конечно, дерьмо, но при нем люди держат себя в руках. Как только этот режим падает, все старые обиды всплывают на поверхность и людей мочат за прегрешения, о которых они и сами уже забыли.

– Мистер Кензи, к чему вы ведете?

Я покачал головой:

– Да просто треплю языком, Шивон. Скажи, почему все-таки ты покинула Изумрудный остров?

Она вскинула голову:

– А вам нравится жить в нищете, мистер Кензи? Нравится отдавать больше половины зарплаты правительству? Нравится унылая погода и вечный холод?

– Да не очень. – Я пожал плечами. – Просто часто бывает так, что люди уезжают, а назад им путь заказан, потому что слишком многие только и ждут, когда они вернутся, чтобы их вздрючить. Твой случай?

– Вы хотите знать, ждет ли кто-нибудь меня, чтобы отомстить?

– Ага.

– Нет, – сказала она, уставившись в землю и тряся головой, словно надеялась, что это поможет ее словам стать реальностью. – Нет, не мой случай.

– Шивон, можешь мне сказать, когда Пирс собирается начать операцию против Доу? И что именно он затевает?

Она медленно шагнула назад. Ее личико осветила странная полуулыбка.

– Нет, мистер Кензи, не могу. Удачного вам дня.

– Ты даже не спросила, кто такой Пирс, – сказал я.

– Кто такой Пирс? – сказала она. – Вот. Довольны?

Она развернулась и пошла к лестнице на платформу. Сумка по-прежнему болталась у нее на плече.

Энджи отступила в сторону, пропуская Шивон на темный лестничный пролет.

Я подождал, пока она минует половину пути.

– Шивон, а как у тебя обстоит дело с грин-картой?

Она остановилась и застыла на месте.

– Что-то не верится, что тебе удалось раздобыть рабочую визу. Я слышал, миграционная служба всерьез взялась за ирландцев. Особенно в нашем городе. Жаль, конечно. Кто будет красить дома, когда их всех вышлют обратно на родину?

Она прокашлялась и, не оборачиваясь, сказала:

– Вы не посмеете.

– Посмеем, – сказала Энджи.

– У вас рука не поднимется.

– Поднимется, – сказал я. – Шивон, помоги нам.

Она полуобернулась и посмотрела мне в глаза:

– Или что?

– Или, Шивон, я позвоню своему приятелю из миграционной службы, и День труда ты будешь праздновать в сраном Белфасте.

31

– У него на каждого есть досье, – сказала Шивон. – На меня, на вас, мистер Кензи, и на вас тоже, мисс Дженнеро.

– И что у него там, в этих досье? – спросила Энджи.

– Распорядок вашего дня. Ваши слабости. О! – Она махнула рукой, разгоняя дым от своей сигареты. – Там много чего есть. Все, что он смог нарыть о вашей жизни. – Она ткнула сигаретой в сторону Энджи: – Он так обрадовался, когда узнал о смерти вашего мужа. Думал, что вы у него в руках.

– В смысле?

– В том смысле, что нашел ваше слабое место, мисс Дженнеро. Способ вас уничтожить. У каждого есть что-то такое, чем не хочется делиться с окружающими. Но потом он узнал, какие у вас родственники. Очень влиятельные. С такими не шутят.

Энджи кивнула.

– В тот день к Скотту Пирсу было лучше не приближаться.

– У меня просто сердце кровью обливается, – сказал я. – Позволь поинтересоваться, почему, когда я в первый раз заявился к Доу, ты со мной заговорила?

– Чтобы сбить вас со следа, мистер Кензи.

– И переключить мое внимание на Коди Фалька.

Она кивнула.

– И что, Пирс думал, что я убью Фалька и на этом успокоюсь?

– Вполне возможно. – Она опустила глаза к своей чашке кофе.

– Диана Борн – его единственный источник информации о пациентах психиатров? – спросил я.

Шивон покачала головой.

– У него есть свой человек в больничной канцелярии. В клинике Маклина, в Бельмонте. Представляете, мистер Кензи, сколько пациентов проходит через нее за год?

Клиника Маклина считалась одной из крупнейших психиатрических лечебниц в штате. Там находились и те, кто пришел добровольно, и те, кого содержали в больнице принудительно. Соответственно, у них имелись и открытые, и закрытые отделения. Они лечили все, от наркотической или алкогольной зависимости и синдрома хронической усталости до параноидальной диссоциативной шизофрении со склонностью к насилию. Клиника Маклина, рассчитанная на триста коек, в год пропускала через себя в среднем по три тысячи человек.

Шивон откинулась назад и устало провела рукой по своим коротко остриженным волосам. После нашей встречи в Уэстоне мы сели в машину вместе, но почти сразу попали в жуткую пробку, из которой выбрались только в Уолтеме. На Мэйн-стрит мы зашли в закусочную. В половине шестого вечера посетителей было немного. Мы заказали кофейник обычного кофе и еще один – без кофеина, чем немало порадовали хмурую официантку, тут же удалившуюся по своим делам, оставив нас в покое.

– Как Пирс вербует себе помощников? – спросила Энджи.

Шивон криво улыбнулась:

– Ему трудно противостоять. Вы согласны?

Энджи пожала плечами:

– Не знаю. Я никогда с ним не встречалась.

– Поверьте мне на слово, – сказала Шивон. – Он видит тебя насквозь.

Я с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза.

– Сначала он – само дружелюбие, – сказала Шивон. – Потом он с тобой спит. Узнает твои слабости, выведывает твои тайны. И ты оглянуться не успеешь, как уже у него в кармане. И делаешь все, что он скажет. Иначе он тебя уничтожит.

– Чем ему не угодила Карен? – спросил я. – Я понимаю, что он хотел проучить Доу, но ее самоубийство – даже для Пирса это слишком.

Шивон подняла чашку, но не сделала ни глотка.

– Вы до сих пор не поняли?

Мы дружно покачали головами.

– Вы меня разочаровываете.

– Вот ужас-то. Не знаю, как я это переживу.

– Доступ, мистер Кензи. Все упиралось в доступ.

– Это мы знаем, Шивон. Как, по-твоему, мы вышли на тебя?

Она покачала головой:

– У меня доступ ограниченный. Обрывок разговора здесь, бумажка с банковскими данными там. Скотту этого мало.

– Значит, – сказала Энджи и закурила, – Скотт нацелился захапать половину состояния Доу… – Что-то в лице Шивон заставило ее оборвать себя на полуслове. – Нет. Этим он не удовольствуется. Так ведь, Шивон? Он хочет получить все.

Шивон еле заметно кивнула.

– Поэтому он убрал с дороги Карен. Она была наследницей.

Еще один кивок.

Энджи задумчиво затянулась сигаретой:

– Хотя нет, погодите. Ему нет смысла выдавать себя за Уэсли. Даже если Доу умрут и обстоятельства их кончины ни в ком не возбудят подозрений, маловероятно, что они завещают состояние сыну, которого не видели десять лет. Но даже в этом случае Пирс ничего не добьется. Юристов ему не обдурить.

Шивон не сводила с нее внимательных глаз.

– Получается, – медленно произнесла Энджи, – что, даже уничтожь он Кристофера Доу, выгоды ему с этого никакой.

Шивон воспользовалась спичками Энджи и прикурила сигарету.

– Если только, – продолжила Энджи, – он не получил доступ к… Кэрри Доу.

Это имя, сорвавшись с ее губ, на миг повисло в воздухе и тут же тяжело обрушилось на стол, за которым мы сидели.

– Вот в чем дело, – сказала Энджи. – Так ведь? Они с Кэрри в сговоре.

Шивон стряхнула пепел с сигареты.

– Нет. Вы почти угадали, мисс Дженнеро.

– Тогда?..

– Она знает его под именем Тимоти Макголдрика, – сказала Шивон. – Последние полтора года у них бурный роман. Она даже не догадывается, что это тот самый человек, который довел до самоубийства Карен и хочет уничтожить ее мужа.

– Черт, – сказал я. – У нас была его фотография, а ее не оказалось дома.

Энджи топнула ногой по полу:

– Надо было нам заявиться к ней в гольф-клуб.

Шивон широко распахнула свои маленькие глаза:

– У вас есть его фотография?

Я кивнул:

– И не одна.

– Ему это не понравится. Ему это совсем не понравится.

Я театрально задрожал всем телом и погрозил ей пальцем:

– У-у! Как страшно!

Она скривилась:

– Вы даже не представляете себе, каков он в гневе, мистер Кензи.

Я наклонился к ней через стол:

– Позволь мне поделиться с тобой одним секретом, Шивон. Мне насрать на его гнев. Мне насрать на его обаяние. Мне насрать, что он видит насквозь тебя и даже меня. И что у него есть личный номер Бога. На это мне тоже насрать. Он психопат? Да. Он невероятно крутой спецназовец, который одним ударом может снести тебе голову с плеч? Очень за него рад. Он довел до смерти женщину, которая всего-то и хотела от жизни, что быть счастливой и водить, блин, «камри». Он превратил мужика в овощ, просто потому, что ему так захотелось. А другому отрубил руки и отрезал язык. Он отравил собаку, которая мне нравилась. Очень нравилась. Хочешь увидеть настоящий гнев?

Шивон всем телом вжалась в красный кожзаменитель спинки сиденья и нервно взглянула на Энджи.

Энджи улыбнулась:

– Он долго раскачивается. Но уж если его завести… – Она покачала головой. – Забирай детей и уезжай из города, потому что он все тут разнесет.

Шивон перевела взгляд на меня.

– Он умнее вас, – прошептала она.

Я хмыкнул.

– У него было передо мной преимущество. Он знал обо мне больше, чем я о нем. Но теперь мы сравнялись. Теперь я тоже проник в его жизнь, – сказал я. – И останусь в ней до конца.

Она покачала головой:

– Вы даже не представляете, с чем вы… – Она опустила глаза, продолжая мотать головой.

– Чего мы не представляем? – спросила Энджи.

Шивон подняла глаза и замерла:

– С чем вы связались. Во что вы влезли.

– Ну так расскажи нам.

– Спасибо, но нет. – Она убрала сигареты в сумочку. – Я и так сказала вам все, что хотела. Надеюсь, что вы не станете сообщать обо мне своему приятелю из миграционной службы. Желаю вам всего самого лучшего, хотя не думаю, что это поможет.

Она встала и закинула на плечо сумку.

– Почему Пирс так безжалостно обошелся с Карен? – спросил я.

Она посмотрела на меня сверху вниз:

– Я только что вам сказала. Она была единственной наследницей.

– Это я понимаю. Но почему он просто не подстроил ей несчастный случай? Зачем было по частям отнимать у нее жизнь?

– Такие у него методы.

– Это не методы, – сказал я. – Это ненависть. За что он так ее ненавидел?

Она словно бы в отчаянии всплеснула руками:

– Он не испытывал к ней ненависти. Он ее почти и не знал, пока Майлз не познакомил их. Это было за три месяца до ее смерти.

– Тогда откуда столько злобы?

Она хлопнула себя рукой по бедру.

– Говорю же, такие у него методы.

– Нет, этого мало. Должно быть что-то еще.

– Больше мне вам сказать нечего.

– Врешь, – сказал я. – Слишком многое не сходится, Шивон.

Она закатила глаза и устало вздохнула:

– А чего вы хотите от преступницы, мистер Кензи? Разве таким, как я, можно доверять?

Она развернулась к двери.

– Куда ты сейчас? – спросил я.

– К подруге в Кантон. Поживу у нее немного.

– Откуда нам знать, что ты не отправишься прямиком к Пирсу?

Она сухо улыбнулась:

– В ту самую минуту, когда электричка пришла в Бостон, а меня в ней не было, они догадались, что вы до меня добрались. Так что я теперь слабое звено. А Пирс от таких избавляется. – Она наклонилась и подняла с пола сумку с вещами. – О моей подруге в Кантоне не знает ни одна живая душа. Кроме вас двоих. Искать меня начнут не раньше чем через неделю, а я надеюсь, что к этому времени вы друг друга уже поубиваете. – Ее тусклые глаза блеснули. – Удачного вам дня.

Она направилась к выходу, и Энджи произнесла:

– Шивон!

– Да? – Она взялась за дверную ручку.

– Где настоящий Уэсли? – спросила Энджи.

– Я не знаю, – сказала она, не глядя на нас.

– А как ты думаешь?

– Его нет в живых, – все так же не глядя на нас, сказала она.

– Почему?

Она пожала плечами:

– Он перестал быть полезным. Для Скотта все мы рано или поздно перестаем быть полезными.

Шивон открыла дверь и вышла на парковку. Не оглядываясь, направилась к автобусной остановке, на ходу покачивая головой, словно не в силах избавиться от горького недоумения: как она здесь очутилась?

– Она сказала «они», – произнесла Энджи. – Ты заметил? «Они догадались, что вы до меня добрались».

– Заметил, – сказал я.

Маска невозмутимости на лице Кэрри Доу пошла трещинами, словно по ней заехали топором.

Она не зарыдала. Не закричала. Не впала в истерику. Она почти не шелохнулась, когда мы положили на кофейный столик перед ней фотографию Пирса. Только по лицу пробежала судорога, и участилось дыхание.

Кристофер Доу еще не вернулся из больницы, и огромный пустой дом казался холодным и населенным призраками.

– Вы знаете этого человека как Тимоти Макголдрика, – сказала Энджи. – Верно?

Кэрри Доу кивнула.

– Кем он работает?

– Он… – Она сглотнула, оторвала взгляд от фотографии и сжалась на диване в комок. – Он сказал, что работает пилотом в «Транс Уорлд Эйрлайнс». Черт, да мы и познакомились в аэропорту. Я видела его удостоверение, видела листы с полетным заданием. Он говорил, что приписан к Чикагскому аэропорту. И я ему поверила. Он даже говорил с легким среднезападным акцентом.

– Вы хотите его убить, – сказал я.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и еще больше съежилась.

– Ну конечно, хотите, – сказал я. – У вас в доме есть оружие?

Она молчала, глядя на меня отсутствующим взглядом.

– У вас в доме есть оружие? – повторил я.

– Нет, – тихо произнесла она.

– Но у вас есть к нему доступ, – сказал я.

Она кивнула:

– У нас дом в Нью-Гемпшире, на лыжный сезон, там есть.

– Какое именно?

– Прошу прощения?

– Какое оружие там есть, миссис Доу?

– Пистолет и ружье. Поздней осенью Кристофер иногда ходит на охоту.

Энджи протянула руку и накрыла ладонь Кэрри Доу:

– Если вы его убьете, он все равно выйдет победителем.

Кэрри Доу засмеялась:

– Как так?

– Потому что ваша жизнь будет разрушена. И жизнь вашего мужа тоже. Большую часть своего состояния вы потратите на адвокатов.

Она снова засмеялась, но на этот раз по щекам у нее заструились слезы:

– Ну и что?

– А то, – мягко сказала Энджи, сжимая ладонь Кэрри, – что он задумал уничтожить вашу семью много лет назад. Не дайте ему добиться своего. Миссис Доу, посмотрите на меня. Прошу вас, не делайте глупостей.

Кэрри повернула голову и сглотнула добежавшие до уголков рта слезинки.

– Я потеряла мужа, – сказала Энджи, – так же, как вы потеряли своего первого. Его убили. Вам выпал второй шанс, но вы сами все испортили.

Кэрри Доу нервно рассмеялась.

– Но не все еще потеряно, – сказала Энджи. – Вы еще можете все исправить. Превратить второй шанс в третий. Только не позволяйте ему забрать его у вас.

Минуты две все молчали. Я видел двух женщин, которые пристально смотрели друг другу в лицо, держась за руки. Слышал тиканье часов на каминной полке.

– Вы хотите заставить его мучиться? – спросила Кэрри Доу.

– Да, – сказала Энджи.

– И мучиться сильно? – спросила она.

– Мы хотим его закопать, – сказала Энджи.

Кэрри Доу кивнула. Развернулась на диване, наклонилась вперед и сжала руку Энджи.

– Как я могу вам помочь? – спросила она.

Мы ехали к Слиппер-стрит, где нес вахту на крыше Нельсон Ферраре, и я сказал:

– Мы следим за ним уже неделю. Где у него слабое место?

– Женщины, – сказала Энджи. – Его ненависть к ним выглядит просто патологически…

– Нет, – сказал я. – Это слишком абстрактно. Мне надо что-нибудь поконкретней. Чем мы можем его достать? В его броне должны быть трещины. Вопрос, как их найти.

– Кэрри Доу теперь в курсе, что Скотт Пирс и Тимоти Макголдрик – одно и то же лицо.

Я кивнул:

– Это раз.

– Что еще? – спросила она.

– Окна у него по большей части без занавесок.

– Хорошо.

– Ты следила за ним днем. Что-нибудь заметила?

Она задумалась:

– Да нет. Хотя погоди. Есть кое-что.

– Что?

– Он не глушит мотор.

– В смысле – фургона? Когда останавливается забирать почту?

Она кивнула и улыбнулась:

– А ключи оставляет в зажигании.

Мы приближались к концу Массачусетской платной автострады, и я перестроился в другой ряд, готовясь свернуть на дорогу в южном направлении.

– Куда это ты? – спросила Энджи.

– Сначала заедем к Буббе.

Она наклонилась ко мне. Мы ехали через туннель, залитый желтым светом тянувшихся над головой ламп.

– Ты уже что-то придумал?

– Придумал. Целый план.

– Хороший?

– Не самый элегантный, – сказал я. – Надо будет его немного отшлифовать. Но, по-моему, вполне действенный.

– А элегантного нам и не надо, – сказала она. – Чего с ним цацкаться.

Я ухмыльнулся:

– Цацкаться мы с ним точно не будем.

– Чем грубее, тем лучше, – сказала она.

Бубба открыл нам, одетый только в полотенце. Вид у него был не слишком гостеприимный.

Его торс от пояса и до шеи буквально усыпан шрамами. Часть из них напоминает хвосты лобстеров, другие, размером с детские пальчики, – розовых слизняков. Хвосты лобстеров – это ожоги. Слизняки – следы осколочных ранений. Эти сувениры Бубба приобрел в Бейруте, где служил в морской пехоте. Как-то раз один смертник ворвался на заминированной машине в ворота военной базы, снес их к черту и взорвался. Часовые не сумели его остановить, потому что на дежурство им выдали автоматы с холостыми патронами. Бубба восемь месяцев провалялся в ливанском госпитале, после чего получил медаль и был уволен в запас. Медаль он загнал и исчез на полтора года. В Бостон вернулся в конце 1985-го, наладив связи с подпольными торговцами оружием – до него ради этих самых связей немало народу успело отправиться на тот свет, так и не добившись успеха. Бубба вернулся с грудью, похожей на рельефную карту Урала, нежеланием вспоминать тот день, когда рядом с ним взорвалась машина, и полным отсутствием страха перед чем бы то ни было, – в результате многие стали находить его компанию еще менее приятной, чем прежде.