Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 76 страниц)

– Скоро у них День Последнего Ветра. Хвастаются учениками, отворяют внешний двор, показывают техники тем, кто готов ими восхищаться. Войти сможет любой с без оружия и без открытой вражды.

– Ког‑да?

– Через семнадцать дней.

Считал я на ходу. Почти перед экзаменом. В обрез, но до.

– Внешняя библиотека будет открыта, – продолжал Сандзо. – Два зелёных за читательскую печать. Техник не дадут. Закрытых свитков не дадут. А летописи, старые списки учеников, городские записи, родословные, отчёты, всё, что они считают безопасным, читай сколько влезет. – Он повёл кольцами на стекле. – Западные ворота, до второго колокола. В белой накидке школы тебя пропустят охотнее. У синего навеса возьмёшь печать.

Родословные. Списки. Городские записи. Родители и то куда они исчезли… Впервые они перестали быть далёкой мыслью. У них появились цена и день.

– Серп оплачивает и это, – обронил Сандзо, глядя на меня из‑под стекла. – Хорошая тряпка. Очень разговорчивая для вещи, на которой нет ни единого слова.

Я кивнул.

– Четырнадцать зелёных за Схрон беглеца, – повторил он. – Рекомендация в Загоны, сведения о библиотеке школы Пути и честная цена за то, что уже внутри сделки. Ниже не спущусь.

– Три‑над‑цать.

– Четырнадцать. Или я начну интересоваться, кто был владельцем этих вещей.

Довод лёг тяжелее ядра.

Кивнул.

Сандзо протянул руку. Не для пожатия, а положил ладонью поверх ядер, которые совсем только недавно появились и теперь исчезли. Я достал ещё одно зелёное из мешка и положил на прилавок.

– Ну что бедный ученик, – хмыкнул маленький человек. – Теперь ты готов работать.

* * *

Стержень с диском снова возни. Теперь я понял, что у него тоже есть какой‑то тайник, где‑то на теле. И он куда лучше того, что он мне продал. Всё, что он прятал и доставал за этот разговор, уходило и приходило из той же пустоты.

– Место, – обронил он.

Правый сапог я стянул, закатал штанину и указал на внутреннюю сторону щиколотки, чуть выше косточки. Кожу он протёр чем‑то из тёмной склянки. Пахнуло железом и мятой, место онемело на пульсацию, а следом занялось жаром.

– Не дёргайся. Пространство не любит, когда место установки убегает.

Диск он прижал к щиколотке. Металл не просто лёг на кожу. Он размягчился и обхватил косточку, как обхватывает горячий воск, и глифы вспыхнули один за другим. Внешний круг. Три коротких замка. Внутренняя спираль. Точка в середине.

Боль пришла не как от глифов в холодных гнёздах. Те горели внутри, а эта шла по коже, будто по щиколотке провели раскалённой проволокой и нарисовали ею знак до самой кости.

Зубы я стиснул и не издал звука. Молчать я за эту неделю выучился хорошо. Всё во мне сошлось в одну точку на щиколотке, где горячая проволока дописывала последний завиток знака. Глифы прошли по кругу, замки щёлкнули один за другим, спираль стянулась к середине, и в тот миг, когда точка в центре вспыхнула, боль дошла до самой кости и погасла, разом, будто задули свечу.

Инструмент Сандзо отнял. На коже осталась сероватая метка, круг с короткой прорезью внутри, похожая на старый шрам, какого при беглом взгляде и не заметишь. Тронул её пальцем. Тёплый и гладкий.

Заметил, когда он прятал стержень. На ободе диска всё ещё горело несколько знаков, и камень в середине потускнел самую малость.

Последний заряд, значит?.. Видимо, у торговцев «последний» кончается ровно тогда, когда покупатель перестаёт верить. Цену я уже отдал, а лишний спор о заряде, которого я всё равно не проверю, стоил бы мне только времени, которого до заката оставалось всё меньше.

– Теперь коснись метки силой, – велел Сандзо. – Словно ключ поворачиваешь.

Повёл к щиколотке энергию. Ничего.

– Ты что дверь таранишь? Аккуратнее, легче, сфокусируй энергию на месте.

Убавил поток до тонкой нити. Метка захолодела, и рядом со мной, ни внутри тела, ни снаружи, проступило ощущение пустого места, которого там не было.

– Теперь тронь мешок и представь, что он уже там.

Ладонь легла на мешок. Мешка не стало. Ни вспышки, ни звука. Лямка выскользнула из пальцев в пустоту, и вес пропал разом. Ладонь моя сомкнулась на воздухе там, где пульсацию назад была грубая ткань.

Замер.

Впервые за много месяцев рядом не было мешка. Он не бил по спине на ходу. Не лежал под боком, когда я спал. Не требовал ощупывать узел, проверяя двойную петлю и нитку через середину.

Вот только я чувствовал, что он всё ещё есть, где‑то за холодной точкой на щиколотке и добраться до него теперь мог только я. Украсть его вышло бы разве что вместе со мной.

С плеч словно груз упал. Вот оно… То что мне было нужно и что я так искал.

– Достань, – вырвал меня из размышлений Сандзо.

Тронул метку, представил мешок в руках. Он возник сразу, и вес неожиданно потянул руки вниз.

– Ещё раз.

Убрал, вернул. Со второго вышло быстрее.

– Ещё раз. Медленно.

Убрал, вернул. На третий раз метка отозвалась ровнее, без задержки, и мешок ушёл в пустоту, стоило подумать.

– Живое не класть. Жидкость не лить. Глиф внутрь не совать. Высохнет источник до дна, ничего не достанешь, и метка обратится мёртвым шрамом, пока в тебе снова не наберётся сила. И не пихай больше сундука. Пространство рвётся некрасиво и шумно.

Я попробовал не просто достать мешок, а сразу нужную мне вещь из него. Сосредоточился и выпустил энергию. Представил, что мне нужно и вот мою особое ядро с тремя кольцами уже лежало в зажатом кулаке. Сдерживался, чтобы не показать как я рад.

– А ты быстро учишься, – поднял брови маленький человек. – Сам разобрался?

Как он заметил? Неважно. Ядро исчезло в пространстве, а за ними оправились: бумага, что нам выдали в школе и свиток для Марну. Не знаю, обманули ли меня, но я доволен своим приобретением и тем, что избавился от опасных вещей.

Посмотрел на окно и перевёл взгляд на дверь, ловя чужие источники.

К двери я подошёл, ловя источники за стеной. Сильный всё так же у арки. Трое держались у моста. Двое сменили место. Один сидел теперь на крыше, где раньше никого не было. Остальные? Я их не чувствую.

– Тер‑пе‑ли‑вые, – выдохнул я, не зная, что мне теперь делать.

Торги закончились. Защита лавки тоже подходит к концу, как и время для возвращения.

– Ещё вы‑ход есть? – спросил я.

– Дверь.

Мой взгляд уткнулся в него.

Сандзо вздохнул.

– Эрхард всегда приводит ко мне людей без чувства юмора. Ладно. Помогу другу моего друга. Серп всё равно стоил чуть больше двух советов.

Свой табурет он отодвинул. Под ним лежали обычные доски. Коротким крючком, взявшимся из той же пустоты, он поддел одну, и три доски поднялись разом, соединённые снизу.

Под полом открылся узкий каменный колодец. Деревянная лестница уходила вниз, в темноту, и оттуда тянуло холодом, сыростью и запахом стоячей воды.

– Ходы под городом старше Вороньего Крыла, – обронил Сандзо. – Кто их рыл, уже никто и не помнит.

– Ку‑да вы‑йду?

– Не здесь.

– Точ‑нее?

– На первом раздвоении налево. Дальше иди туда, где сильнее пахнет железом. Потом сам поймёшь.

– А ес‑ли не пой‑му?

– Тогда узнаешь что‑нибудь новое.

Ногу я занёс над колодцем. Сандзо придержал доску.

– Увидишь Эрхарда, передай, что я всё ещё не люблю шум.

Лестница оказалась скользкой. Спускался я медленно, придерживаясь за влажное дерево, и свежая метка на правой щиколотке ныла при каждом шаге. Над головой доски встали на место, и голоса улицы, скрип ворота, дыхание тех, кто ждал у порога, оборвались разом, будто их отрезали.

Темнота легла на глаза плотно. Как только я спустился с лестницы, вода тут же дошла до щиколоток. Ощупал всё вокруг себя. Стены здесь сложены из камней, а местами… не мог понять что это такое. Что‑то скользкое и тёплое.

Пахло сыростью, тиной и тем железом, о котором говорил Сандзо. Вокруг я не чувствовал никого кроме моего Ростка. Чуть выдохнул и двинулся как сказал торговец. Касался стены ладонью и считал шаги. Свод местами опускался так низко, что приходилось гнуть шею. Под ногой то и дело попадался какой‑то мусор. Чуть не упал, когда что‑то мягкое ушло из‑под подошвы в сторону, живое или бывшее живым, разбирать я не хотел.

На первом раздвоении свернул влево. Железом пахло гуще, и где‑то там, в темноте, плескалась вода, будто её кто‑то тревожил.

Итог сделки я подвёл на ходу, потому что думать под землёй было больше не о чем. Схрон беглеца есть. Следы Вирга и секты сняты с меня. Узнал о работе во Внешних Загонах, где платят зелёными за то. Свиток к Марну, чтоб не слишком обманули. День Последнего Ветра и цена читательской печати для изучения информации о свете с неба.

Утром у меня не было ни тайника, ни работы, ни дороги в библиотеку. Теперь всё это есть. Нет только ядер, чтобы за всё заплатить, и уверенности, что я доживу до вечера.

Вода поднялась выше щиколоток.

Проход сузился, стены сошлись, и впереди забрезжил свет. Не факельный, а живой. Сероватое свечение бежало по глифам, вырезанным в породе.

И тогда я поймал источник. Давление легло на грудь ровно. Камень сделался тяжелее, вода вокруг ног будто загустела. Впереди, там, куда вёл ход, был Узел.

Я остановился.

Тот, кто держал этот источник, не прятался. Я медленно попятился, нащупывая стену за спиной. И тут на меня надавил ещё один, чуть дальше первого. Сперва я и не понял, что это источник. Слишком большое и слишком спокойное. Мой Росток сжался в точку.

Звериные знаки в груди прильнули к источнику, будто ища укрытия. Кольца на лбу, что вращались без остановки с самого прорыва, замерли. Даже метка на щиколотке захолодела резче прежнего.

Тот второй, точно на стадии Сердцевины…

Глава 10

От одной этой мысли ноги на миг сделались чужими. Замереть и сделаться камнем среди камней.

Тело поняло это раньше головы. Лопатки вжались в мокрую кладку, там, где стена уходила в неглубокую нишу. Дыхание замедлилось и стало почти бесшумным. Сектантский глиф вспыхнул и тут же своим слоем оплёл мой источник. Старался не двигаться. Одно неверное движение стопы, а за ним один плеск и звуки.

По лицу потёк пот от того, как я старался себя не выдать, так ещё и давление от этих двоих, но особенно от Сердцевины. Так меня накрывало лишь однажды, в Клине, оттого, в тёмном балахоне, кого не заметили ни Гарст, ни стража, ни одна живая душа, кроме меня.

Быстро перебрал всё, что у меня было, даже когда считать нечего. Рваный шаг? Не уверен, что он поможет мне скрыться здесь в незнакомых туннелях. Звериный Срез? Они его попросту не заметят. Непробиваемость и Опора? Подарят одну лишнюю пульсацию перед тем, как погаснуть вместе со мной. Вот и всё моё богатство. Захотят прикончить, прикончат, и я даже не разберу, чем именно меня убили.

Странным было другое. Слой сокрытия я поднял уже после того, как их почуял. А пока пятился к стене, вода подо мной качнулась, и где‑то у самого колена тихо хрустнул под сапогом не то камешек, не то чей‑то мелкий костяк. А эти двое даже не шевельнулись в мою сторону.

Списал это на сектантский глиф и сам себе не поверил. Слишком уж дёшево обошлось. Что‑то здесь было не так, и разбираться в этом было некогда.

Их я не видел, да и особо желания не было. Ход впереди изгибался, и за изгибом по вырезанным в породе глифам бежало то самое живое серое свечение. По мокрой стене проползла тень. Длинная, с тонкими пальцами. Шорох одежды о камень. Один раз коротко звякнуло, тихо, металл о металл, как задевают пряжкой о пряжку. Или жетоном.

– Сколько готово? – обронил тот, что дальше и на стадии Сердцевины.

Его голос вышел негромким и крайне уверенным.

– Достаточно для первого движения, – отозвался Узел, мягко. – Но чтобы всё началось ещё рано.

– Я знаю, что рано, – от возмущения Сердцевины у меня по спине побежали мурашки. – Пусть город качнётся первым, вот что мне нужно.

Стоял, вжавшись в камень, и складывал это в голове. Я не знал кто это и не понимал о чём они. Какие‑то волнения в городе, подготовка к чему‑то…

– Как со стражей? – спросил мягкий.

– В нужный день опоздает. Об этом позаботятся. – отозвался Сердцевина.

– А семьи?

– Будут глядеть друг на друга через стол и ждать, кто моргнёт первым. Никто не двинется, пока не станет слишком поздно.

– Школы?

Сердцевина помолчал. Вода капнула где‑то в темноте, и от этой капли по спине у меня прошло холодом. Неужели они меня почувствовали и теперь… Постарался тихо проглотить ком в горле.

– Одна поддержит, – обронил он наконец. – Две других сделают вид, что их это не касается. Остальные выберут сторону, когда увидят, чья взяла. Так было всегда.

Слушал и думал. Это были не слухи, что витают в нашей столовой, и не байки Гарека в дороге. Кто‑то по‑настоящему считал город на пальцах. Кто опоздает, кто смолчит, кто моргнёт. О чём они вообще.

– Нужно поторопить последних, – произнёс Сердцевина.

– Я пытаюсь, но с ними сложно.

– Меня не интересуют оправдания. Ты знаешь срок. Если сорвётся… город сплотится против нас, и стену эту нам уже не пробить.

– Я всё понимаю… – Узел стал говорить тише. – Но к ним просто так не попасть. Я уже назначил встречи, но согласятся ли они…

Тишина на несколько пульсаций. Тот, кто мягкий, кажется, переступил с ноги на ногу. Ещё одна сила – кто это? Дружина или… секты?

– У тебя месяц, – произнёс Сердцевина. – Первый удар должны нанести не мы. Они сами должны выбрать себе врага.

– Да, господин, – ответил Узел, и по звуку мне показалось, что он поклонился.

Его голос царапал мне память. Не слова, а то, как он их укладывал. Где‑то я уже это слышал. Вроде бы совсем недавно в городе и не мог поймать где.

Он говорил дальше, тише, я разбирал через два слова. И на одной фразе у меня в голове, наконец, щёлкнуло.

– Люди охотнее надевают цепь, – обронил он, – если позволить им выбрать цвет металла.

Передо мной проступила площадь школ. Тот самый первый день в городе. Сухой мужчина под зелёным знаменем. Узкое лицо, тонкая, аккуратная бородка. Мягкий, располагающий, чуть пафосный голос. Длинные, изящные пальцы, которыми он держал свиток обета и забирал деревенского Лета.

Орин.

Держал источник ровным и не давал себе дёрнуться, пока внутри всё сходилось в одну очень нехорошую картину. Орин из Древа, оказывается, он на стадии Узла. И вот он в ходах под городом, по колено в стоячей воде, беседует на равных, ну или почти на равных с Сердцевиной. Человек из одной из школ спокойно обсуждал, как подстроить так, чтобы порядок в нужный день сломался.

Кто стоял перед Орином, я не понимал, и это грызло сильнее всего. Голос грубый, короткий. Такой мог принадлежать главе дружины, Кайр говорил, что у них есть Сердцевина. Либо это глава богатой семьи, привыкшей, что за столом слушают только её. Возможно, кто‑то из городской стражи и тот что повыше. Либо… Королю Клина? Но, что он тут делает, это же член Школы Древа… Хотя, вон, совсем рядом лавка Сандзо под его защитой.

По их разговору не угадывалось ничего. Только в одном я был уверен наверняка, и от этого сохло во рту. Свидетель им не нужен.

– До следующего знака ничего не меняй, – обронил Сердцевина. – Ни людей, ни сроков, ни того, как всё выглядит сверху. Пусть будет скучно. Скука усыпляет лучше всякой печати.

Орин ответил что‑то совсем тихое, и я не разобрал. Сердцевина будто отошёл куда‑то. Давление его источника на мой постепенно спадало. Орин двинулся боковым ходом, тем, что уводил в сторону от света. Шаги Орина, мягкие, в тонкой обуви глохли пульсация за пульсацией, пока не растворились совсем. Потом ничего.

Не шевелился. Считал пульсации, сбился на второй сотне, принялся заново. Вода холодила ноги до самой кости, так что их начало сводить, но переступить я не решился. Метка на щиколотке уже не чувствовалась. Держался у стены куда дольше, чем нужно, потому что руины вбили в меня одно накрепко. Тишина сразу после того, как зверь ушёл, чаще всего значит, что зверь никуда не ушёл.

И только когда сотня легла на сотню, а стены так и остались просто стенами, я оторвал лопатки от камня.

Место их предполагаемой встречи я прошёл далеко не сразу. Ноги сами начали вести меня нарочито медленно. Там, где сходились два хода и вода стояла уже чуть выше колен, я отчётливо уловил, как от неё вдруг потянуло запахом свежего и острого металла.

На стене у самого поворота темнел вдавленный в породу круглый оттиск с характерным изломом посередине, до боли напоминающим то самое крыло, которое я уже успел повидать на жетоне Вирга и под ремнём у Торса. У меня под рёбрами тут же стянуло нехорошим предчувствием.

Выходило, что Сердцевина вполне мог оказаться кем‑то из городской стражи… одним из тех самых людей, кому весь этот город доверил держать порядок. Присмотрелся и заметил, что оттиск почему‑то вышел неполным и сильно смазанным по краю, словно сорвалась печать или же её нарочно приложили вполсилы. Вглядевшись в него получше, я заметил, что прямо поверх этого крыла виднелось и что‑то ещё. Толи какие‑то деревья или кусты.

Держался над этими двумя следами и не понимал ровным счётом ничего. То ли Сердцевина и вправду из стражи или из дружины, и тогда порядок в городе стерегут те, кто его же и собрался развалить. То ли, кто‑то хотел чтобы те, кто сюда забредёт, так и подумал.

Стёрли бы след, если б не хотели, чтоб его нашли. Оставили бы чистым, если б нужно было указать прямо, вот вам виноватый. А тут вышло вполовину. Смазанное крыло и то ли деревья, то ли какие‑то кусты. Как и весь их разговор, из которого я вынес много слов и не одного имени.

Наклоняться и трогать оттиск не рискнул. Двинулся дальше, на железный запах, как и велел старик. Ход вывел меня не наружу, а в старый сливной канал позади каких‑то складов. Ржавая решётка над головой поддалась, стоило поднажать плечом, петли давно проело сыростью до трухи. Выбрался, пригибаясь, в узкую щель между двумя глухими стенами, и в лицо ударил вечерний воздух, сухой и пыльный после подземной сырости. Никогда бы не подумал, что обрадуюсь городской вони.

Солнца сползли низко, оба, одно чуть позади другого, и красили крыши в грязное золото. Огляделся, ловя чужие источники. Ни одного поблизости. Ни у стен, ни на крышах, ни за углами.

Тут же побежал. Пока переставлял ноги, тронул вниманием метку на щиколотке, потянул к ней тонкую нить силы и представил ту серую полоску бумаги, что нам выдали у ворот. Холод прошёл по кости, и бумага легла в ладонь так внезапно, что я едва не выронил её в жижу под ногами. Непривычно до жути. Рука по старой памяти дёрнулась за спину, к мешку, которого там уже не было, а нужное само пришло в пальцы. Придётся привыкать.

К школьным воротам поспел, когда створки уже двигались навстречу друг другу.

– Закрыто, – бросил старший ученик у прохода, не поднимая головы.

Сунул ему бумагу через сужающуюся щель.

– Закат ещё не наступил, – выдавил я. Нёбо стало куда лучше, чем в лавке Сандзо.

– Створки уже пошли.

Второй старший, что держался чуть позади, скользнул взглядом по оттиску двух чаш на бумаге, потом по мне, по моему серому лицу и мокрым до колен штанам.

– Кайра Лист, теперь уже Стебель. – обронил он. – Пусти.

Створки дрогнули, разошлись на ладонь, ровно, чтобы протиснуться боком. Первый нехотя посторонился и скривился.

– Ещё пульсация, – процедил он мне в спину, – и ночевал бы снаружи. Со всеми удовольствиями.

Прошёл во двор и не ответил. Снаружи меня ждали три стаи с ножами. Под землёй я нашёл Узла и Сердцевину, которые уже делят между собой весь город. А этот думает, что пугает меня закрытыми воротами и ночёвкой. Хотя… Доведись мне встретить эту ночь снаружи, она вышла бы очень короткой.

Класс Стеблей встретил приглушённым светом лампового камня под сводом и десятком чужих взглядов. Они скользнули по мне, зацепились на пульсацию за мокрые штаны и вернулись к своим делам. К нашей норе двинулся вдоль стены, держась подальше от круга, выложенного на полу тёмным камнем.

Синара стояла не в центре, не на своей приступке, откуда обычно вещала, а у прохода. Будто вышла по случаю и задержалась поглядеть. Коса с серебряной нитью лежала на плече. Перчаток на руках не было, а без перчаток, она мне не нравилась ещё больше.

Прошёл мимо, готовясь к тому, что она бросит вслед.

– Рейланд, – обронила она.

Остановился и не сразу обернулся.

– Хорошо, что ты вернулся до закрытия.

Голос ровный, почти тёплый. Ни яда на дне, ни привычной скуки. Обернулся к ней вполоборота и ждал второй половины, той, за которой всегда шёл укол.

– Было бы жаль, – она чуть склонила голову набок, и серебро в косе качнулось, – если бы ты пропустил завтрашнее занятие.

И тут же ушла. Глядел ей в спину, пока она шла к своим. Стало как‑то немного не по себе. Это как‑то… странно. Вельт переживала, что я опоздаю? Скорее небеса мне вернут моих родителей. Она что‑то задумала, то её послание и сейчас это… не просто так.

Почти у самой двери комнаты меня нагнала Эсса. Светлые, почти белые волосы, узкое лицо, тяжёлые глаза. Она не остановилась, прошла впритирку, глядя строго перед собой, и обронила тихо, одними губами, так, чтобы не разнеслось дальше меня:

– Она сегодня слишком довольная.

Скосил на неё взгляд, но головы не повернул.

– На твоём месте я бы выспалась, – добавила Эсса. И, помолчав шаг, ещё тише: – Сломай себе что‑то, повреди себя, но завтра не приходи.

Ничего не объяснила. Свернула к девичьим комнатам и пропала за дверью, прежде чем я собрал хоть один вопрос.

Тряхнул головой. Эсса прорвалась вместе с Гиртом и Лиарой, надела серое, села за стол Стеблей и отвернулась от нас, как положено новой касте. Всё правильно, всё по здешним правилам. И всё же сейчас она предупредила о… не знаю о чём. Что значит повредить себя, сломать? Голова после целого дня почти не работала. Скорее всего, ещё одна попытка Синара как‑то напугать.

Наша нора встретила меня спором. Тавр с Сарном опять делили две кровати. Та самая ежевечерняя война за спальное место пятерых. Варис сидел на корточках у стены, где всегда, и глядел на них с усталостью человека, который заранее знает, чем всё кончится, и всё равно вынужден смотреть. Одр держался в своём углу и, кажется, спал с открытыми глазами.

Переступил порог, и опустил ладонь на ближнюю кровать.

– Сегодня здесь сплю я.

Спор оборвался на полуслове. Тавр обернулся, уже открыв рот, готовый спорить по привычке, за место, за очередь, за что угодно. И осёкся.

Он внимательно оглядел меня целиком, взглядом пробежавшись по промокшей до самых колен одежде, налипшей на сапоги жирными комьями грязи и моему серому от усталости лицу, пока наконец не обратил внимание на то, чего на мне сейчас явно не хватало.

– А мешок где? – спросил Варис, который, как и всегда, заметил неладное самым первым.

– Спрятал, – тихо ответил я.

Сидевший в своём углу Одр лишь молча улыбнулся, тогда как Тавр задумчиво потёр шею и, покосившись на мои перепачканные штаны, просто примирительно махнул рукой.

– Ладно. Но завтра моя очередь. Железно.

– Была моя, – подал с пола голос Сарн.

– Скажи «спасибо», что вообще с нами, – хмыкнул Тавр. – Переживёшь.

Скинул с себя грязную одежду и положил её в угол. Тяжело опустился на кровать, которая под моим весом тут же жалобно просела едва ли не до самого пола. Поймал себя на мысли, что впервые за эти долгие месяцы под боком не лежит привычный мешок, отчего мне стало как‑то странно, непривычно легко и одновременно голо. Будто я только что снял с себя какую‑то давно приросшую к телу часть.

Тем временем ребята расселись, кто где смог найти свободное место, и наш разговор понемногу свернул на обсуждение минувшего дня. Сегодня каждый из нас ходил в город и отчаянно искал там возможность заработать свои двадцать зелёных, чтобы сразу после грядущего экзамена не оказаться вышвырнутым на улицу.

– Ну? – как всегда, первым не утерпел Тавр. – Куда пристроились‑то?

Естественно, свой рассказ он начал именно с самого себя.

– Серый Клык, – буркнул он, причём в его голосе настолько тесно смешались гордость с какой‑то затаённой обидой, вот только не разобрать, чего именно там больше. – Меня возьмёт дружина, но не отцовская, а другая.

– К отцу, значит, не пошёл, – заметил Варис негромко.

Тавр покраснел пятнами, до самой шеи.

– Не твоё дело, – огрызнулся он, и тут же его прорвало, будто дёрнули затычку. – Они меня спросили, сколько настоящих зверей я убил. Я им, мол, школу прошёл, Росток прорастил, четыре техники держу. А они опять своё: сколько зверей? – Он ударил себя кулаком в грудь, глухо. – Будто я не из семьи главы дружины! Будто отец мой не водит полсотни клинков в Дальние!

– И что в итоге? – поинтересовался я.

– Ой, смотрите как, кто это у нас тут заговорил… – тут же повысил голос дитя дружины. – Неужто, после того, как снова нас одолел, стал прежним Рейландом.

– Хватит, – выдохнул Варис. – Какой же ты… просто…

– Пробный выход. – Тавр скривился, как от кислого. – Три охоты. Платят только за добычу. Пусто вернусь, пусто получу.

Варис хмыкнул в сторону.

– Ты пришёл в охотничью дружину и удивился, что придётся охотиться?

– Я думал, что меня возьмут тренировать молодёжь, ну или… не знаю, продажа ядер, например. Есть же другие обязанности? – вскинулся Тавр.

– Какие?

– Ну… важные. Не с копьём на зверя.

Одр в углу тихо фыркнул, не открывая глаз. Тавр запустил в него сапогом, промахнулся, сапог гулко ударил в стену и шлёпнулся в угол.

Смешно вышло, чего уж. Парень всю дорогу бежал от судьбы семьи, от когтей и клыков. В школу, в стражу, куда угодно, лишь бы не туда. А выпрашивать эти двадцать зелёных приплёлся всё туда же, к зверям. Судьба, она такая. Гонишь её в дверь, а она лезет в окно.

– А ты? – Тавр повернулся к Варису, радуясь случаю сместить внимание с себя.

– Дом Медных Весов, – отозвался тот, не поднимая глаз от рукава, по которому водил пальцем. – Большой торговый двор у канала. Взяли временным переписчиком.

– Бумажки перекладывать? – Тавр сморщился. – И за это платят зелёными? Несправедливо… Там есть ещё место? Тоже туда пойду.

– Попробуй, отличи настоящую накладную от подложной, – Варис поднял на него взгляд, и в глазах впервые за вечер что‑то ожило, – когда в обеих по сорок семь строк, три меры веса, две разные пошлины, и сходится всё, до последней монеты, кроме одного‑единственного числа в самой середине. В котором и есть весь смысл.

– Давай поменяемся, – тут же предложил Тавр.

– Ты на второй строке продашь лавку её же хозяину. И будешь думать, что выгодно сторговался.

Тавр открыл рот, словно обиделся. Потом подумал, прикинул и решил, что это, пожалуй, всё‑таки похвала. Успокоился.

Варис снова замолчал, водя пальцем по шву. Глядел я на него сбоку и видел, что работа ему не по душе. Ещё он что‑то не договаривал, вот только спрашивать, я не стал.

– Там нечисто, – обронил он наконец, тихо, будто себе под нос. – Половина товара по бумагам приходит дважды, а продаётся ни разу. Другая половина исчезает раньше, чем поступит на двор. Меня взяли не считать. Меня взяли делать так, чтобы концы у чужого воровства сходились ровно.

– И ты будешь? – тут же возмутился Тавр.

– Пока платят. – Он потёр большим пальцем белый рубец, что кольцом шёл у него вокруг шеи. – Моя семья когда‑то держала такую же лавку. Смешно. Опять сижу над чужими книгами и жду, когда за мной придут.

Сарн подался вперёд с пола, куда его в итоге и согнали.

– А меня в стражу взяли, – выпалил он, и в голосе прозвучало то, чего раньше за ним отродясь не водилось. Гордость. Настоящая и неловкая.

– Тебя? – Тавр поднял бровь. – В стражу? С твоей‑то рожей?

– Не насовсем, – сбавил Сарн, но не сник. – На рейды пока. В Нижний Клин. Ходить со стражниками, вытаскивать задержанных, прочёсывать проходы, где узко. Как мне сказали… очень опасная работа, на которую обычно никто не ходит.

– Странно и почему же… – дёрнул уголком губ Варис, не глядя на него. – Ты не спрашивал, какая часто там мрут?

Сарн дёрнул плечом, будто отгонял муху.

– Зато заплатят, если я выполню приказ и вернусь живым.

– А если не вернёшься? – спросил Тавр. – Хотя с твоей рожей, может, и за своего там примут.

– Тогда мне уже всё равно будет. – Сарн уставился в пол между колен. – Вы не понимаете. Это не обет семье. Понимаете, нет? Ядра будут мои.

Про долг его семьи мы все знали, он сам как‑то выложил, в первую ночь в этой норе

Как говорил Варис, городская тража в Нижнем Клине сейчас лютовала пуще прежнего. Он не знал причины, а я догадывался, что это после того ночного гостя. Сарн лез в самое пекло, лишь бы не стать часть Вельт. Ещё совсем недавно пытался забрать мои ядра за спокойный сон и прятался за спину Гирта. А теперь вот шёл первым в тёмный проход.

– Одр? – Тавр повернулся в угол. – Ты хоть жив там?

Парень приоткрыл один глаз.

– Семья Дайр, – обронил он. – Караваны. Ходят к Весу и обратно.

– И тебя, такого, взяли? – не поверил Тавр. – Ты же на человека‑то с трудом похож.

– Не сразу. Сказали, новичков с улицы не берут. Я предложил проверочный бой.

– И?

– Первый оказался слабым.

Тавр подождал продолжения.

– И тебя взяли?

– Нет. Привели второго.

– И⁈

– Он тоже оказался слабым.

Тавр закатил глаза и отвернулся. Одр лишь зевнул, будто на этом вся история и кончалась.

– А потом? – спросил я тихо.

Одр глянул на меня из‑под ресниц. Долго, как умел только он.

– А потом… семья вдруг предложила мне отдельный договор, – обронил он. – Длинный и с обетом. – Уголок рта у него дёрнулся. – Слишком уж их заняло, как я двигаюсь. Расспрашивали, где учился, у кого. Я взял разовый путь. Один короткий караван, опасный участок, туда и обратно. Без обета.

– И от обета отказался, – заметил Варис, приподняв бровь.

– От долгих цепей я устал ещё до вас всех, – обронил Одр и снова прикрыл глаза.

Кто‑то в городе слишком уж живо заинтересовался странным парнем, который двигается и дерётся не по школьному. То дорогая алхимия, что вытащила его из клетки с иглоспином, когда он умер. То семья, готовая с ходу дать обет Ростку из школы.

– А Бренна, где застряла? – спросил я, оглядев нору.

– У подъёмников осталась, на ночную, – отозвался Варис. – Её долго никуда не брали. Девка, мол, сорвётся, силы не хватит держать. Гнали отовсюду. Пока один подрядчик у стены не увидел своими глазами, как она одна подняла край гружёной повозки, чтобы вытащить застрявшее колесо.

– Куда? – переспросил я.

– Нижние подъёмники, у самой стены. Разгружать руинный камень, менять противовесы на воротах. – Варис качнул головой. – Люди там срываются с высоты, их давит плитами насмерть по два раза в месяц. Платят чуть меньше зелёного за дневную смену, побольше за ночную. На ночную она сама и напросилась.

Вспомнил, как Бренна держалась за общим столом. Тихо, вжав голову в плечи, будто извинялась уже за то, что дышит. Как первой из всех, ещё до глифов, спросила Севру, можно ли вынуть знак обратно, если ошибёшься. Бренна искала то, что умела делать руками.