Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 76 страниц)

День у них уже начался. Уверен, что Эрхард уже в курсе, что меня нет, да и другие, скорее всего тоже. После ночного нападения на караван в этом нет ничего хорошего. Пытался придумать, что ответить на вопросы, которые возникнут, но в голову ничего не шло.

Выдохнул и сжал кулак. Меня заметили шагов за тридцать.

– Стоять!

Голос знакомый. Один из дозорных, что менялись ночью. Я остановился, развёл руки в стороны, чтобы показать, что не представляю угрозы. На меня смотрели уже несколько охранников. Гарек отделился от повозок и пошёл навстречу. Ладонь у него лежала на рукояти ножа.

– Где тебя носило? – крикнул он.

– Меня… – попытался ответить, но получил удар в живот.

 Глава 8

Сбоку метнулась тень, кулак вошёл мне под рёбра коротким злым ударом снизу вверх. Дыхание вылетело разом. Бок, который я зашивал ночью своими руками, отозвался так, будто по нему провели горячим железом, стежки потянули кожу, и где‑то под ними снова разошлось тёплое. Во рту опять поднялась горечь, та самая и я едва не лёг лицом в пыль. Упёрся ладонью в землю. Колено подломилось, но я удержался на одном.

Пыль набилась в рот вместе со слюной. Сплюнул серым, не чёрным, уже хорошо. Перед глазами на пульсацию всё сдвоилось, потом сошлось обратно. Где‑то справа фыркнул гар, звякнула цепь о борт. Я держался на колене и ждал, пока воздух перестанет застревать в горле.

Ударил меня не Гарек, а один из тех, кто стоял ночью в дозоре, когда меня забрал сектант. Он навис надо мной, тяжело дыша, и в лице у него было не любопытство, а злость человека, который потерял своих и хочет, чтобы кто‑то за это заплатил.

Гарек нагнал на полшага позже. Руку на дозорного не поднял, но второго удара тому не дал, отодвинул плечом.

– Где тебя носило? – спросил он.

Я не ответил. Не потому что не хотел, а потому что воздух ещё не возвращался в грудь. Тянул его мелкими глотками. Вокруг меня стоял уже не сонный лагерь. Несколько человек держали оружие в руках.

Белому Листу с Зерном тут не верили и до нападения. Меня терпели как довесок к договору со школой, лишний рот, что таскает воду и чешет гривы. А теперь этот лишний рот пропал ровно в ту ночь, когда пришёл дым, и вернулся к утру грязным и в крови. На их месте я бы тоже сперва ударил, а уже потом слушал.

Дозорный качнулся ко мне снова.

– Хватит!

Эрхард сказал это ровно, от первой повозки, не повышая голоса. Дозорный замер. Постоял пульсацию, глядя на меня сверху, потом всё‑таки отступил.

Глава каравана двинулся к нам. Шёл он тяжело, и я видел, чего ему это стоит. Лицо серое, под глазами тени, плечо чуть оседало на левый бок, туда, куда ночью попал чужой Узел. Источник у него не восстановился до конца, я чувствовал это вмятиной, и всё равно давление от него ложилось под самое дно, ниже моего Зерна. Тот же Узел, что и вчера. Просто уставший.

Он остановился надо мной и опустил взгляд.

– Где был?

Молчать нельзя, сказать всю правду… тем более. Я прокрутил это, пока тянул в грудь воздух. Мысли складывались кусками. Скажу, что унёс сектант, могут поверить. Стоит только упомянуть, что его убил я, и не поверит никто. Обмолвлюсь про Пустого… убьют. Про то что забрал у Лаэрса нельзя даже заикаться. Но и не сказать ничего нельзя, решат, что я навёл на караван дым, бандитов и сбежал.

Оставалась только полуправда. Такая, где главное звучит понятно, а невозможное лежит на дне мешка и молчит.

– Меня забрали ночью, – выдал я, медленно, всё ещё восстанавливая дыхание.

– Кто? – Гарек шагнул ближе.

– Сектант, – тихо ответил я.

Кто‑то из охраны коротко фыркнул, другой выругался себе под нос. Для них это прозвучало слишком удобно, как оправдание, которое сочиняют на ходу.

– Сек‑та‑нт? – медленно повторил Гарек. – А я‑то думал, тебя гар во сне уволок.

Спорить смысла не было. Чем больше оправдываешься, тем сильнее похоже на ложь, это я усвоил ещё в деревне, на площади перед Таримом. Поэтому я не защищался словами. Я дал им то, что можно проверить, если кто‑то это вообще заметил:

– Когда меня уносили, дозор спал.

В лагере осела тишина.

– Что? – Гарек повернул голову.

– Двое у склона. – Я говорил ровно, держась за бок, не глядя ни на кого в отдельности. – Один лежал на боку. Второй лицом к дороге. Ты был у костра. Дрок у первой повозки, привалился спиной, топор между колен. Арт у ручья, скорчился.

Я не обвинял. Просто перечислял то, что видел сверху, с чужих рук, когда меня несли мимо спящего лагеря и я не мог даже повернуть голову, только водил глазами.

Эрхард перевёл взгляд на дозорных. Те подобрались.

– Я не спал, – выдавил тот, что меня ударил.

Эрхард даже не дослушал:

– Молчать.

Дозорный закрыл рот.

– Так вот почему, когда я встал, то никого из вас не заметил… – пробубнил глава каравана.

– Хозяин… – тут же начал охранник. – Да брешет сопляк, шкуру свою спасти хочет. Он навёл на нас бандитов, небось уходил, чтобы передать им…

– Что? – перевёл на него взгляд Эрхард. – Что им передать? Он ничего не знает. Ни дороги, ни того, кто есть кто. Как и когда мы пойдём и где остановимся.

Мужик хлопал губами и не знал, что ответить.

– Но… но…

– Я снимаю с вас десять процентов жалования, – выдохнул глава каравана. – То, что сектант мог всех вырубить… вы тут не виноваты. Но то что решили мне соврать… Вот это я не потерплю.

– Но почему он забрал именно тебя? – спросил Гарек.

– Он спрашивал про груз, – решил я использовать возможность и перевести тему.

Воздух дрогнул. Гарек перестал кривить рот. Арт поднял голову. Дрок, до этого делавший вид, что ему плевать на всё, повернулся в сторону центральных повозок, к тентам.

– Что именно? – Эрхард не двинулся, но давление от него на пульсацию налилось тяжелее.

– Что везём и кому. Сколько печатей на грузе. Кто из вас на какой стадии. – Я сглотнул горечь. – Я ничего не сказал.

И тут же добавил, чтобы не звучало геройски, потому этого сейчас во мне не было:

– Я и сам ничего не знаю.

Гарек коротко хмыкнул. Это была правда, и они это понимали. Меня не подпускали к тентам с первого дня, я не мог сдать груз, даже если бы захотел. Сдавать было нечего и некого.

Эрхард смотрел долго на меня и остальных и молчал. Теперь вопрос в лагере висел не «почему ты исчез», а «кто знает про груз». Глава каравана на пульсацию перевёл взгляд на Дрока, тот на центральные повозки. Между ними прошло что‑то без слов. Я уже видел такое за день, когда один свист менял всю охрану местами.

Дрок коротко тронул топор на поясе. Дым, бой, двое мёртвых, треснувшая печать, а теперь ещё и чужие уши, которым кто‑то рассказал, что и куда они везут. Для них это весило больше, чем один пропавший белый Лист.

– Почему он взял именно тебя? – повторил Гарек.

– Хотел сделать пилюлю… – опустил я голову и передёрнул плечами. Мне даже не пришлось ничего тут выдумывать, реакция на теле и лице вспыхнула сама.

– Как ушёл? – спросил Эрхард.

Здесь я уже выбирал слова, как переставляют ноги в осыпи, чтобы не поехать вниз.

– Он держал меня печатью. – Я говорил медленно. – Уже начал… что‑то делать. Подумал, что мне конец. Потом снаружи поднялась возня. Как я понял, пришли ещё какие‑то люди. Не знаю кто. Он отвлёкся и вышел к ним. По звукам я понял, что там завязался бой. Печать ослабла. Я смог двигаться. Схватил, что было рядом, и ушёл.

– Просто ушёл? – Гарек не поверил.

– Полз. Потом шёл. Потом бежал. – морщился я от воспоминаний.

– А сектант? – давил кто‑то сбоку.

– Когда я уходил, он был занят не мной. И я не ждал, пока он освободится, чтобы у него выяснить.

Я знал, что каравану важен груз и его доставка и дал им то что они итак уже знали без меня. Кто‑то знает про них и хочет забрать. Просто добавил сюда ещё сектанта, что было правдой.

– Где? – Эрхард чуть наклонил голову.

– Каменная ниша в холме. – Я перебрал в памяти то, что отложил, пока висел на чужих руках. – Низкий вход, под каменной дугой. Сухая осыпь перед ним, по которой давно никто не ходил. Старое кострище у стены. Травы подвешены к выступу. Шагов несколько тысяч в сторону от тракта, через подъём.

Я давал место, а не «где‑то там». Вести туда караван никто не будет, груз важнее любого трупа в норе. Эрхард на это ничего не ответил. Но по тому, как он чуть задержал на мне взгляд, я понял, что место он запомнил.

– Слова, белый, – выдал Гарек, и в голосе у него снова сидело сомнение. – Одни слова.

Доказать. Любое доказательство тут было опасным, и я это понимал. Но без него меня бы дослушали и положили рядом с теми трупами у реки. Я полез в мешок. Пальцы прошли мимо завёрнутого кольца, мимо тряпки на самом дне, нащупали то, что я приготовил показать.

Достал одну пилюлю. Положил её на ладонь и поднял.

– Вот это забрал.

Лагерь замер. Гарек перестал кривиться вовсе. Арт глянул на пилюлю и побледнел. Возчик, тянувший ремень у борта, забыл про ремень, и петля повисла у него в руке. Дрок повернул голову.

Эрхард протянул руку. Отдавать мне не хотелось до дрожи в пальцах. Но если не дать посмотреть, выйдет ещё хуже, тогда я не доказываю, а прячу. Я положил пилюлю ему на ладонь.

Глава каравана повернул её к свету. Тёмно‑янтарная, мутнее школьной, внутри тёмные прожилки, будто кто‑то свернул и засушил что‑то живое. Эрхард поднёс её ближе к лицу, повёл носом.

Он не торопился. Покатал пилюлю в пальцах, поднял к самым глазам, разглядывая прожилки на просвет, потом отнял от лица и взвесил на ладони, будто прикидывал не только что это, но и сколько оно стоит. Лицо при этом не дрогнуло. Только в том, как долго он её держал, было больше, чем он хотел показать.

Я старался не выдавать волнения и просто смотрел на его руки. Если бы он решил забрать пилюлю прямо сейчас, я бы ничего не сделал. Против Узла в его собственном лагере ни рваный шаг, ни режущий удар не стоили бы и пульсации.

– Сектантская, – произнёс он.

– Настоящая? – Гарек подался вперёд.

– Она самая.

В этот момент я понял, какую глупость совершил. Я всего лишь хотел доказать, что говорю правду, а в итоге раскрыл ценную вещь перед всеми. Реакцию остальных я заметил не сразу. Один сглотнул, другой поспешно отвел взгляд, кто‑то откровенно уставился на мой мешок. Гарек же теперь видел во мне не подозрительного чужака, а мальчишку, у которого в руках оказалась опасная вещь.

В руинах я давно усвоил правило не показывать добычу даже своим, но тут сам выложил ее на всеобщее обозрение. С другой стороны, у меня просто не было выбора. Если бы я ее не показал, мне бы никто не поверил.

Эрхард всё же вернул пилюлю. Он положил ее мне на ладонь очень медленно, явно давая понять, что мог бы легко оставить ее себе. Я сжал пилюлю в кулаке и убрал в мешок, проследив, чтобы рука снова прошла поверху, не цепляя дно.

Эрхард развернулся к лагерю:

– Выдвигаемся.

– Сейчас? – выдал кто‑то от костра. – Люди не готовы.

– Значит, станут готовы по дороге.

Дальше посыпались команды. Проверить печати. Двойной дозор. Раненым дать настойку. Гаров напоить быстро и в путь. Оружие наготове. Стоянок без нужды не делать, до следующего безопасного места идти не останавливаясь.

Про мёртвых он бросил лишь несколько фраз, не оборачиваясь.

– Мелла и Корна оставить у воды. Камней нет, копать некогда.

Никто не возразил. Двое возчиков перенесли тела чуть выше по берегу, под куст, накрыли тёмной плащевой тканью и придавили края камнями, чтобы не сдуло. И всё.

Лагерь снимался быстро и зло. Возчики затягивали ремни, не переговариваясь. Кто‑то залил угли, и над кострищем поднялся короткий пар. Раненым совали флягу с той же настойкой, что дали ночью мне, и после каждого глотка у человека на пульсацию выпрямлялась спина. Меня к фляге больше не звали.

Я смотрел на это и пытался понять, правильно ли поступил, что соврал. Лишняя осторожность и ожидание засады каравану не помешает. У меня не было иллюзий по поводу этих людей. Они мне никто, так же как и я для них. Просто временные попутчики. Тем более я сейчас был снова близок к смерти, если бы мне не поверили.

– Что‑то слишком много людей знали про груз, – выдал Эрхард в сторону, проходя мимо центральных повозок и трогая печати пальцами. – Кто же проболтался?

– Третья повозка, – бросил Гарек, не глядя. – Садись. И не лезь ни к кому.

Я двинулся к третьей. Арт поймал мой взгляд, когда я проходил мимо. Ничего не сказал. Наш разговор про Финея остался между нами, но за ночь отяжелел, и мы оба это чувствовали.

Гарек шёл рядом до самой повозки. Тихо, чтобы остальные не слышали, бросил:

– Если ты как‑то связан с тем что было ночью, Эрхард тебя сам под колесо положит.

– Не связан! – чуть повысил голос.

– Вот и хорошо.

Караван тронулся.

Повозки скрипели одна за другой, ремни тянулись, твёрдые наросты на лапах гаров застучали по дороге быстрее обычного. Возчики не болтали. Охрана не расслаблялась, головы поворачивались по сторонам ровно, по очереди, как будто кто‑то один за всех отсчитывал, в какую сторону смотреть.

Вчера караван шёл, будто делал привычную работу, и я успел поверить, что дорога к Весу вся такая будет. Сегодня он двигался, как идёт зверь по открытому месту, прижав уши. Даже скрип колёс лёг в другой, дёрганый ритм, и я поймал себя на том, что снова считаю его, как считал шаги на руках у сектанта.

Я сидел с краю, на своём месте. Мешок держал между сапог, копьё положил вдоль ноги. Бок дёргал на каждой колее. Голова была мутной от боли, от пилюли, от того, что я второй раз за сутки почти умер.

Если сейчас начну думать обо всём разом, развалюсь.

Я цеплялся за простое. Караван идёт, я в нём, значит задание не провалено. Сто вкладов всё ещё лежат впереди. Мне нужна вторая нормальная пилюля. Мне нужен Росток. Это держало лучше любых сложных размышлений.

Один из охранников на гаре прошёл вдоль борта и повёл глазами не по мне, а по мешку. Потом второй, будто поправлял ремень на поясе, а глаза держал на той же лямке моей собственности.

Сперва я решил, что следят, чтобы я опять не сбежал, но потом понял, что всех заинтересовала эта самая пилюля. Охотник продолжал пялиться на мой мешок, пока я не понимал почему так. Она же сделана из человека, неужели им плевать на это? Они готовы её принять или же её можно продать?

– Глаза себе оставь, – бросил Гарек ему. – В дороге пригодятся.

Тот отвернулся. Я не сразу понял, что Гарек не меня сейчас прикрыл, а держал свою дисциплину. Ему было важно, чтобы караван не передрался раньше, чем дойдёт до места.

Дорога полезла вверх, потом завиляла между холмов. Караван придержал ход. Эрхард проехал вдоль центральных повозок и провёл пальцами по тёмным линиям печати, не слезая с гара. Дрок держался рядом, чуть отстав.

В голове, что‑то щёлкнуло. Не думал, что так скажу… но до этого всё было простым. Деревня. Тарим. Вирг. Руины. Школа. Враги стояли рядом, их можно было пересчитать по пальцам и каждому придумать конец.

Теперь всё оказалось намного сложнее.

Вирг был не проверяющим из города, а сектантом из Тихой Жатвы. Тарим был не жадным старейшиной, а маленьким шмыгом в большом поле хищников. Эир был не просто моим мучителем, а пилюлей. Мирас сбежал из секты, и за это сожгли две деревни. Скалец двигает своих людей по городу и знает, что творится в школах. Морт у ворот… кто он и почему помог мне? Школа Равновесия пускает Листьев на чужие задания как расходный материал. Караван везёт очень странный груз для тех, у кого есть вес. Тихая Жатва проросла в городе и за его пределами.

И где‑то посреди всего этого сидел я. С меткой на груди и горстью краденого на дне мешка. Я тронул грудь там, где вмятина. Теперь я знал про неё то, чего не знал ещё вчера. Я всю жизнь прятался, выживал, обходил тех, кто сильнее. Меня не нужно было искать глазами. Теперь всё изменилось. У меня появилась ещё одна и достаточно срочная цель – снять с себя эту метку.

Раньше я думал, что, дойдя до города, встану в конце пути. Вот только это не конец, а первая по‑настоящему большая комната, за каждой дверью которой ещё комната, и в каждой кто‑то сильнее меня. Это не раздавило, но напрягло. Значит, надо видеть больше.

Гарек перебрался ближе. Бросил мне на колени сухой кусок мяса, тёмного, в соли:

– Жуй. Выглядишь так, будто сейчас сдохнешь и испортишь нам дорогу.

Я взял. Челюсть ныла, но мясо пошло.

– Правда Тихая Жатва? – спросил он тише, глядя в дорогу.

– Он так назвался.

Гарек помолчал. Прожевал своё, сплюнул шелуху в сторону, хотя шелухи там не было.

– Тогда тебе повезло.

– Не похоже.

– Если вернулся, – он не повернул головы, – повезло.

– Хотел у тебя кое‑что спросить, – произнёс я тихо. – Та пилюля, что я забрал… почему все так на неё отреагировали?

– Молодой ты ещё, – хмыкнул мужик. – Глупый и наивный.

Перестал жевать мясо и уставился на него.

– Что на меня свои глазёнки уставил? Не понимаешь?

Пришлось наступить гордости на горло и кивнуть. Информация сейчас была важнее, чем тщеславие.

– Пилюля, что ты забрал… вообще я до сих пор не понимаю, почему сектант её оставил просто так… – Гарек посмотрел на меня очень внимательно. – Она ценная. У школ, семей, дружины и городской стражи есть свои пилюли прорыва и у них одна общая проблема. Она не гарантирует результат.

Поднял брови.

– Ха‑ха‑хах! – засмеялся мужик. – Ты бы сейчас своё лицо видел. Если практик сильный и готов, то прорыв осуществиться, а если нет… Тогда только зря перевели весьма ценную пилюлю и ядра. Для вас, у кого зерно, зверь нужен Узла, если использовать ядро стадии Сердцевины, то обязательно прорвёшься, но… Кто же даст вам такую? А кто заплатит за неё? Даже богатейшие семьи и лучшие охотничьи дружины не будут тратить такое на Зерно, пусть он или она наследник.

Выходит то что мы не прорвались это… нормально? Если с городскими ещё есть вопросы, почему у них не вышло, то я же совсем недавно пришёл с Руин. У меня не было такой силы Неба и наставников.

– Смотрю я на твоё лицо и понять не могу, – покачал головой Гарек. – Вроде смышлёный парень, но уже куда‑то в свои думы нырнул. Если такую пилюлю примет Росток, то ступень, а может и несколько возьмёт. Или её продать кому‑нибудь с ядрами. У всех есть любимые наследники, что подрастают. Они с удовольствием заберут, чтобы гарантированно получить результат… Перейти с Зерна на Росток.

– И сколько она стоит? – спросил я сухо.

– Где‑то двадцать зелёных ядер, – оскалился Гарек. – Может больше, это тебе только тот, кто разбирается, скажет. Но в чём ч точно уверен… за одну такую дорогу хороший охотник получает… – он замолчал. – Неважно.

– Выходит обычные практикующие могут принимать пилюли сектантов? – мои глаза округлились.

Он заржал так, что чуть не свалился с повозки. Потребовалось двадцать пульсаций, чтобы мужик успокоился. Он даже прослезился, пока я сжимал зубы и кулаки.

– Сделай ещё раз такое лицо, прошу, я мужиков позову, – вздыхал Гарек. – Конечно же! Это сила, гарантия будущего. Плевать из чего она сделана. Дураков кто будет водить носом нет. Только вы деревенские можете: «это буду, а это не буду». Хочешь думать так? Да, пожалуйста! Просто сдохнешь раньше остальных.

Больше он ничего не сказал. Я сидел и смотрел на свой мешок. В голове снова всё перемешалось. Выходит… это нормально? Энергия неба… сила… главное получить их, а как не важно. Могу ли я так? Ответа у меня не было.

В голове снова зазвучали слова Карна. Про то что не может быть красиво и правильно, есть только кто остался на ногах и кто нет. Я с ним согласен, но… когда из тебя пытаются сделать пилюлю, а потом их принимать…

Что же это выходит? Класс Корня, там все принимали такие пилюли и поэтому они пришли в школу Ростками? Или же кто‑то одарён и небо их благословило? Посмотрел на своё копьё. Не о том сейчас думаю.

Навстречу прошла порожняя телега, и весь караван на несколько пульсаций подобрался. Дрок отъехал в сторону, держа встречного в виду. Чужой возчик коротко глянул на наши закрытые тенты, на людей с оружием у поясов, и взгляда не поднимал. Когда телега ушла, охрана отпустила плечи, но не до конца.

Перед глазами само собой всплыло всё, что произошло со мной. Кольцо на груди. Как сила уходила вверх, в зубцы. Как Зерно чернело и оседало, как остывший уголь. Как пропала четвёртая пульсация, и в этой тишине я испугался по‑настоящему. Как чужая сила вдруг хлынула обратно, в меня, в дыру под Зерном, которой я раньше не знал. И как Лаэрс сказал это слово:

Пустой…

Меня это спасло. Я честно это понимал. Не копьё спасло, не рваный шаг, не расчёт и не Харекайдо. Меня спасло то, чего я не понимаю и чем не управляю.

И именно поэтому это было страшнее всего. Я не хотел его «пить», я пытался выжить, но Зерно меня не спрашивало. Оно само раскрыло дыру, само провалило туда чужой источник. Я был не охотником в тот миг, а местом, в которое всё падало.

И хуже всего, что я не знал, где у этого дна край. Лаэрс высох до сухой кожи на костяшках, и остановил это не я. Остановило только то, что моя собственная воля путалась у дыры под ногами и не давала ей выпить его до конца. А если бы не путалась? Выпил бы целиком? А следующего? А того, кто слабее и не сектант? Кто просто встанет слишком близко в плохой час?

Виски сдавило от мыслей. Я пытался ответить на все эти вопросы сразу и не мог. В какой‑то момент остановил себя, потому что бессмысленно. Если бы не это, из меня выгнали бы пилюлю.

Если научусь так делать нарочно, чем я тогда буду отличаться от Тихой Жатвы, которая тянет силу из людей? А если не научусь, оно всё равно может сработать само, без моего слова. Выходит лучше научиться, чем позволять этому управлять мной?

Это не мой путь, но оно было во мне. Я не решил ничего. Просто оставил тревогу лежать, где лежала.

Арт пересел на нашу повозку, когда дорога легла ровнее. Сел напротив, помолчал, разглядывая мои руки, потом мешок.

– Если это правда про Тихую Жатву, – выдал он, – они не отстанут.

– Знаю.

– Нет. Не знаешь.

Я не спорил. Он переждал колею и добавил, глядя мимо меня в кусты у дороги:

– Они жгут не потому, что злятся. Они жгут, чтобы остальные их боялись.

Я молчал. Перед глазами встали ворота с двойной поперечиной, от которых, по его словам, осталось одно бревно. Колодец, от которого осталась яма.

– Не показывал бы ты такие вещи, – кивнул он на мешок.

– Поздно.

– Да.

Чтобы как‑то отвлечься, я мысленно перебрал то, что у меня прибавилось. Две оставшиеся тёмные пилюли на самом дне. Тонкая тёмная пластина, на которой выбита дуга и три коротких зарубки рядом. Железное кольцо с трещиной по ободу, завёрнутое отдельно. Тряпка со знаком Тихой Жатвы, серп и короткая черта под ним. Горсть серых ядер сверху моих собственных, два чужих зелёных рядом с моим, нурровым.

Всё это было опасным. Если кто‑то найдёт… Школа решит, что я связан с сектой. Караванщики отберут. Сектанты опознают по жетону и тряпке. Скалец захочет. Любой сильный просто заберёт, и я даже не успею вытащить копьё.

Выбросить? Нет.

В деревне у меня не было лишних вещей. В руинах лишнего вообще не существовало. Если кусок верёвки мог однажды спасти жизнь, его не выбрасывали. Ядро это сила. Пилюля это сила. Артефакт это сила. Даже знак врага однажды может обернуться ключом, как жетон Вирга в руках Лаэрса.

Значит, нужен тайник, не сейчас, конечно, но потом обязательно. Где, я ещё не знал. Город большой, школа полна чужих глаз, своего угла у меня нет, и земли, в которую можно зарыть, тоже. А носить это на себе всё равно что держать открытый огонь за пазухой. Рано или поздно прожжёт. Не в комнате Листьев, где любой развяжет мой узел. Не в мешке, который снова кто‑то однажды вскроет. Безопасное место только для меня. Я не торопил эту мысль. Просто оставил её прорастать.

* * *

Время текло. Боль на боку прошла и все эмоции схлынули. Пора разобраться с тем как у меня всё внутри. Зерно пусть и вернулось, но я хочу убедиться, что всё остальное то же в порядке и как раньше.

Делал осторожно. Снаружи привалился к борту, прикрыл глаза, как прикрывают от усталости и тряски. Остальные решат, что белого укачало или устал, но внутри меня шла работа. Кожа. Мышцы. Кости. Органы. Зерно.

Знакомая дорога, по которой я за последний месяц прошёл столько раз, что она сделалась привычнее тропы в родных руинах. Сначала отпустило. Энергия неба шла, пусть рвано, пусть тоньше обычного, толчками, но шла. Источник её принимал. Значит, я не сломан, что бы там ночью со мной ни творили.

Потом стянуло.

Энергия уходила не только в Зерно. Тонкая её часть отделялась где‑то на полпути и проваливалась глубже. Мимо источника, мимо дуги, мимо двух звериных глифов, мимо самой вмятины. И уходило за Зерно. Туда, куда раньше у меня ничего не вело и где ночью под кольцом сектанта раскрылась дыра.

Я не дёрнулся. Испугался холодно, ровно, изнутри, как пугаешься, нащупав под кожей то, чего там быть не должно. Попробовал придержать поток, увести его весь в источник, перекрыть тот тонкий ход вниз. Удержать вышло наполовину. Большая доля шла в Зерно, как положено, но тончайшая струйка всё равно сочилась под дно, и остановить её до конца я не мог. Ещё и дуга забирала часть энергии.

Значит пустота осталась…

Это теперь часть меня. Или всегда была частью, а я не знал, куда смотреть, и оттого не видел. Вот только от этого знания спокойнее не делалось.

Считал пульсации.

Первая. Есть.

Вторая. Есть.

Третья сорвалась.

Замер. Открыл глаза, тут же опустил веки обратно, чтобы со стороны не было видно, как внутри у меня что‑то ухнуло вниз.

Раньше провал сидел на четвёртой. Я месяцами его ненавидел, потом притерпелся. Знал его наизусть. Ждал. На нём строил рваный шаг, под него подгонял дыхание, а теперь трещина сдвинулась ближе, на одну пульсацию, и весь мой счёт сполз вместе с ней.

Попробовал ещё раз, медленно, отсчитывая про себя. Первая. Вторая. Третья сорвалась снова. Испугало это сильнее боли. У боли есть причина и край. У сдвига ритма причины не было. Ночью меня почти выпили досуха, потом я проглотил грязную пилюлю Жатвы, и кто знает, что она во мне передвинула, пока возвращала чёрному Зерну тепло. И спросить, что со мной произошло и происходит не у кого. Может, это ухудшение или новый порядок… В чём я точно уверен: старого счёта больше нет.

И ещё кое‑что. Та грязная пилюля оставила во мне не только тепло. Где‑то под привычным сбоем лежала тонкая чужая нитка. Я тронул её вниманием раз, она дрогнула, и я тут же отвёл взгляд.

Слишком много всего и сразу. Даже не знаю о чём сейчас думать и переживать. «Хватит!» – оборвал себя. Я ещё не закончил. Если ритм поплыл, надо было проверить ещё кое‑что. Глифы. Не на виду, конечно. Я не дурак.

Караван придержал ход у каменной гряды. Стоянку Эрхард дал короткую, без костра, только напоить гаров из бочек, проверить ось, что застучала, и подтянуть сползший тент на задней повозке. Людям позволили размять спины. Двое остались у груза. Я отошёл к камням, будто проверить бок и дать отдых ноге, ну и сходить по нужде. Гарек проводил меня взглядом, но не запретил.

– Далеко не уходи.

– Понял, – ответил я.

Отошёл так, чтобы меня закрывал борт повозки и край гряды, но не настолько, чтобы это выглядело как новый побег. Присел на корточки у камня, оттянул рубаху на боку, поглядел на шов, который ночью разошёлся и снова подсох коркой. Делал вид, что занят раной, но на деле слушал себя.

Сначала непробиваемость. Активировал глиф. Толкнул энергию к правой руке. Осторожно, по чуть‑чуть, как трогаешь языком зуб, который вчера болел. Шла она туго, источник после ночи отдавал её скупо, но шла. Кожа на предплечье уплотнилась первой. За ней налились знакомой тяжестью мышцы, под мышцами поднялось привычное распирание, и рука на пару пульсаций сделалась чужой, плотной, не моей, будто под кожу залили холодный камень. Чёрной пустоты, той, что ночью жрала меня изнутри, не было и в помине. Глиф отвечал ровно, как отвечал всё это время.

Я выдохнул. Это моё. Осталось.

Опустил руку, переждал, пока распирание сойдёт. Потом был режущий удар. Тонкое злое ощущение собралось в кисти, у основания пальцев, и пальцы будто сами вспомнили линию удара. Внутри стало легче. Радость наружу я не выпустил, незачем, но стянутое за ночь под рёбрами чуть ослабло. Моё осталось моим. После того, как я лежал рядом с трупом и не мог нащупать в себе ни одной пульсации, это весило больше любого прорыва.

Кольца на лбу провернулись и остановились. Ещё раз. Дуга в груди натянулась от лба вниз, к двум звериным глифам, и натянулась не так, как ночью у сектанта. Тогда было голодом, чёрной дырой, в которую всё проваливалось. Теперь иначе. Скорее как жила, что соединяет две кости и держит их вместе. Я повёл энергию к режущему и поймал, что идёт она не прямо в кисть, а сперва вверх, к кольцам, через дугу, через третью точку, и только оттуда вниз, в руку. Три знака откликнулись разом.

Будто из трёх глухих ударов в барабан наконец сложился ритм, а из ритма вышло слово.

Замер на пол пульсации. Метка. Стоит толкнуть в полную силу, она вспыхнет, и я загорюсь для них. Прикинул быстро. Риск есть. Если за мной идёт ещё один, вспышка его наведёт, но Лаэрс был один. От того и тащил меня в нору, а не к старшим. Второго так скоро вряд ли пошлют. Караван настороже, дозоры удвоены, не лучшее место и время на меня кидаться. А главное, если не проверю это сейчас, в тишине, своей волей, то узнаю свою силу в тот самый миг, когда она понадобится в бою, и не буду понимать, на что вообще способен. Так я уже едва не лёг под нож в проходе у людей Скальца.

Это всё досталось мне кровью. Через нос, через рвоту, через чёрное Зерно, через труп с перерезанным горлом в каменной норе. Я хотел знать, что оно работает. Сам, своей рукой.

Выбрал цель. Сухой каменный выступ шагах в пяти, тонкую плиту на сломе гряды, отколовшуюся когда‑то и севшую косо.

Копьё держал в правой. Бить собрался не лезвием. Энергию повёл по линии руки и древка разом, не разделяя их, будто рука продолжалась в оружие. Чистой техники тут не было, я сам толком не знал, что выйдет, потому движение взял маленькое, короткое, без замаха. Просто свёл руку с плечом и потянул на себя.

Режущий вспыхнул в кисти. Дуга натянулась струной. Кольца на лбу провернулись резко. Что‑то прошло от лба вниз, по дуге, к руке, единой жилой. С линии руки и древка сорвалось. Срез. Тонкая светлая полоса, тихая, быстрая, почти без звука. Та самая, что прошла когда‑то по ключице Сарна, только теперь она шла из меня туда, куда я её послал.

Полоса легла на плиту.

На пульсацию ничего. Камень стоял, как стоял. Я успел подумать, что промахнулся или что силы не хватило. Потом по‑серому проступила ровная тёмная черта, тонкая, будто кто‑то провёл ногтем, только ноготь этот резал породу. Верхушка выступа дрогнула, поехала вбок по срезу и сползла в осыпь, гулко стукнув о нижние камни.