Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 76 страниц)

Глава 4

Время тянулось медленно. Огонь в железной чаше продолжал гореть всё так же ровно, отбрасывая дерганые тени на глухую стену. Я сидел неподвижно, стараясь не тратить силы, и лишь краем глаза следил за площадкой. Скалец так и остался на своём ящике. То ли дремал, то ли просто прикрыл единственный глаз, но я ни на пульсацию не верил, что он расслаблен.

Постепенно из темноты к костру стянулись еще человек пять из его шайки. Они появлялись бесшумно, тихо перекидывались парой слов с хозяином, отдавали ему какие‑то мелкие свертки и снова растворялись в тенях. Из обрывков их фраз я уловил несколько чужих имен, которые произносились с опаской. Стало ясно: таких, как Скалец, в Нижнем Клине хватает.

Я чуть скосил взгляд, заново оценивая пути отхода. Площадка небольшая. Три выхода из четырех уже перекрыты людьми Скалеца. Они вроде бы просто стояли по углам, но встали грамотно. Оставался только один вариант – узкий, чернеющий провал между двумя домами. Тупик там или проход на соседнюю улицу? Отсюда не разглядеть. Рвануть туда значило поставить свою жизнь на слепой бросок.

В животе заныло тупо и настойчиво. Те крошечные куски мяса, что я съел, мое искалеченное зерно давно перемололо и теперь требовало еще. Голод был знакомым, тягучим, но всё же не таким режущим, как в самые пустые дни в деревне. Но хуже было другое.

Зерно ворочалось в груди. Чужая, густая энергия города давила отовсюду: сочилась из холодного камня под спиной, висела в гнилом воздухе, стекала со стен. У ворот я кое‑как нащупал способ не втягивать её в себя и не ставить глухой блок, а просто позволить ей течь мимо.

Раньше это работало, но сейчас контроль уплывал. Обычный голод и усталость сбивали настрой. Пульсации то частили, то срывались в пропуск, и с каждым таким провалом внутри всё болезненно стягивалось.

Я закрыл глаза, выровнял дыхание и сосредоточился на том ритме, который уже успел уловить у ворот. Медленно, пульсация за пульсацией, у меня получилось усмирить зерно.

Уходить из города нельзя. Здесь сила за которой я пришёл. Пилюли, техники, настойки, наставники. Жёлтозубый… Я ведь видел, как он двигался, когда лез на меня. Просто отброс Нижнего Клина, нет ни нормальной стойки, ни техники, но он на стадии Ростка. В моей деревне такой был бы господином, перед ним стояли бы на коленях. Он один убил бы Скалиха и Нурра. И это мусор этого города?..

Уйти – значит вернуться в руины, в деревню, стать тем, кем я был, но деревня – это прошлое.

Школа для деревенских открыта только через обет до смерти. Стать прислугой за пилюли раз в год. Что это за пилюли, я пока не понимал, но о них здесь говорят все. Значит, без них не возвыситься или они нужны для чего‑то другого.

Ради этого придётся терпеть унижения от городских, которым сила досталась просто по праву рождения. Десять лет подметать полы и держать столб, пока наследник какой‑нибудь семьи отрабатывает технику о мои бока. Потом ещё пять, потому что им так удобнее. И главное – научусь ли я там хоть чему‑то? Стану ли сильнее, или меня просто выжмут досуха?

Скалец. Слово вместо полотна, убивать тех, на кого укажут. Он честнее Сейны только потому, что назвал вещи своими именами. Но суть та же – я становлюсь чужим инструментом. Только у Скальца этот инструмент ещё и по локоть в грязи, потому что работа такая.

Две двери. И обе для меня закрыты.

Побег? Я могу попробовать оторваться от них в темноте и уйти. Но… Нижний Клин без прикрытия Скальца, ночью? Когда вокруг бродят все на стадии Ростка, а я с битым зерном десятой ступени, на пустой желудок, в городе, где не знаю ни одной улицы.

Значит – третья дверь.

Что они видят, когда смотрят на меня? Деревенского оборванца без имени и рода. Пришёл с луком и копьём. Отказался от школы, что редкость, значит, гордый или просто глупый. Привели в Клин. Сейчас для них я – очередной кусок мяса, который надо либо пристроить к делу, либо пустить в расход.

Я сидел неподвижно, медленно перебирая в уме свой пожитки. Что они не видят и как это можно разыграть иначе? Сто одно серое ядро и одно зелёное. Трактат ростка, жетон Вирга и настойки Эира.

Допустим, я найду способ выбраться отсюда до рассвета и добраться до Верхнего города, чтобы поступить в школу не как раб. Но какую выбрать?

Равновесие. И не только потому, что Торс упомянул её у ворот, едва проверив моё зерно. Главное – это единственная школа, к навесам которой меня сегодня не подводили. Там меня еще не видели и не успели списать в ничтожество. Значит, туда.

Я смотрел на ровный огонь в железной чаше и по второму разу просчитывал ходы. Что, если в Равновесии условия те же? Такой же обет до смерти? Тогда всё рассыплется. Но об этом я подумаю, когда доберусь до их палатки.

Главная задача сейчас – выйти из Клина так, чтобы Скалец сам меня отпустил.

За стеной соседнего дома что‑то протяжно скрипнуло. Нижний Клин жил своей ночной жизнью. Где‑то вдалеке слышались приглушенные, неразборчивые голоса. Жёлтозубый в своём углу то ли задремал, то ли просто слился с тенью, делая вид. Скалец на ящике сидел не шевелясь.

Что‑то изменилось внутри. Зерно дёрнулось без предупреждения. Пульсации рассыпались разом. Давление снаружи навалилось, как будто стены придвинулись. В груди стало горячо и тесно от избытка, который зерно не могло переработать. По краям зрения на секунду потемнело.

Я переместил взгляд на огонь в чаше и держал его там. Ровный, неподвижный взгляд. Стиснул зубы, чтобы для всего это выглядело просто как усталость. Жёлтозубый у стены наверняка смотрит. Нельзя показывать, что что‑то идёт не так.

Вдох. Медленный. Не тянуть – пустить мимо. Камень в ручье. Ещё вдох.

Зерно выправлялось тяжело, через силу. На пятнадцатой пульсации стало лучше. На двадцатой – выровнялось. Выдохнул тихо, без звука.

За костром шевельнулся старик. Я не повернул голову, лишь краем глаза заметил, как поднимается. Медленно, с осторожностью людей, у которых спина давно не та. Подошёл. Опустился на корточки рядом, в двух шагах. Смотрел на огонь и крутил ремешок в пальцах.

Я ждал.

– Не переживай, – сказал он тихо и без давления. – Привыкнешь.

– Угу.

– Для нас, деревенских, так всегда, – продолжил он. – Впускают, не говорят ничего. Падают все: ребята, девки – без разницы. Кто‑то даже мочится под себя или чего ещё хуже. А они просто стоят и ржут. Помню, сам так лежал у внутренней стены, думал, что кончусь прямо здесь. Стыдно было.

– Угу, – повторил я.

– Зерно привыкнет, – не замолкал старик. – Недели три, может, месяц. Само выровняется. И тогда расти начнёшь быстрее, чем в самых лучших деревнях. Здесь энергии столько, что если зерно правильное, то за год‑два до ростка пойдёшь.

Это я уже и сам знал.

– Только без пилюль будущего нет, – хмыкнул он. Голос у него не изменился. Всё та же ровность, без нажима. – Без техник… Даже если до ростка дойдёшь, чудом, – убьёт тебя первый же сопляк из школы. Артефакт у него, семейная техника с пелёнок, настойки такого уровня, что тебе и не снились. Нарвёшься – и всё. А нарвёшься обязательно.

Я посмотрел на него сбоку.

Лицо не злое, не хитрое, а именно усталое. Человек, который повторял одно и то же много раз и давно не ждёт, что получится иначе. Или умеет выглядеть именно так…

– Вы из деревни? – поинтересовался я.

– Из деревни, – кивнул он. – Давно. Все мы одинаковые. Взгляд, мысли, выбор, которого нет.

– И сколько вы здесь?

– Тридцать лет. Может, больше. Раньше считал, потом перестал.

Глянул на него. Ещё один человек Скалеца. Ещё одна попытка склонить меня, но другим способом. Пусть говорят, так я хотя бы побольше узнаю.

– Ты умный, – хмыкнул старик. – Отказался от школы, когда понял, что тебе предлагают. Значит голова работает. Это редко у деревенских. И не трус.

Я не ответил. Ждал, куда он ведёт.

– Послушай меня, – мне положили руку на плечо. – Ты сейчас думаешь, что все против тебя. Школа тебя продаст, Скалец – тоже. Это правда, спорить не буду. Но вот в чём разница.

Меня чуть дёрнули, чтобы я заглянул в его выцветшие глаза.

– В школе ты всегда будешь ниже. Даже когда достигнешь стадии Ростка. Даже через десять лет, если отпустят. Ты будешь нести на себе всё то что они сделают с тобой, пока вытирали о тебя ноги. Привыкаешь к этому незаметно. Думаешь, что не привыкнешь? Все так думают. А потом замечаешь, что сам начал смотреть вниз, когда мимо проходит наследник с гербом семьи.

У меня под рёбрами неприятно стянуло. От того, что в его словах было слишком много знакомого. Так же начиналось и в деревне. Сначала один раз промолчал, потом второй, а потом уже живёшь с согнутой шеей и сам не замечаешь, когда привык.

Про это упоминал Мирас. Поэтому он сбежал с города, и кажется, теперь я понимаю почему. За это наказали его деревню – уничтожили. Поэтому он и прячется в сарае под сеном, да мирт пьёт?

– А здесь? – спросил я.

– Здесь ты человек, – улыбнулся старик. – Не потому что лучше. Потому что никто тебе в затылок не дышит с родословной. Здесь уважают то, что ты можешь сделать. И бьют за то, чего не можешь. Это честно.

На миг мне даже захотелось ему поверить. Так захотелось, что я разозлился на себя сильнее, чем на него. Знает что говорить и когда.

– Честно, – подтвердил я.

Он кивнул. Молчали немного. Он смотрел на огонь, как и я.

– В деревне у тебя было что? – сказал он тихо. – Стены, охотники, зверьё в руинах. Здесь то же самое, только люди вместо зверей. Те же правила: кто сильнее – тот решает. Только ставки выше и получить можно больше. Намного больше.

– Техники? – спросил я.

– Техники. – Он кивнул. – И пилюли, которые дают то, что зерно берёт годами. И наставники, которые не читают по книге, а сами прошли. – Старик чуть усмехнулся. – Ты думаешь, я тебе пытаюсь переубедить? Это нормально. Я бы тоже думал на твоём месте. Но послушай, что я видел за года.

Посмотрел на Скалеца. Такой же хитрый, а может даже лучше Тарима. Использует всех, чтобы получить то что хочет. Хорошо, посмотрим что мне расскажут.

– Слушаю, – кивнул.

– Я видел четырнадцать человек, которые пришли сюда, как ты. С силой, с головой, с упрямством. Десять ушли в школу под обет. Трое умерли в Нижнем Клине – один в первую ночь, двое через месяц. Один остался. Работает на Скальца уже восемь лет. Сейчас третья ступень Ростка.

Он помолчал.

– Тот, что работает на Скальца… Единственный, кто ещё жив и сам за себя?

– Свободен в том смысле, что сам решает что есть и с кем говорить. – Старик пожал плечами. – Другой свободы здесь нет ни у кого. Это Воронье крыло, а не деревня под открытым небом.

Говорит хорошо. Слова складываются правильно, ничего явно фальшивого. Именно так говорит человек, который хочет, чтобы ему доверились, и давно знает, какие слова для этого нужны.

– Ты хочешь, чтобы я пошёл к Скальцу? – спросил я прямо.

Старик качнул головой.

– Я хочу, чтобы ты выжил, – ответил он. – Потому что сам был таким же. Тоже отказался от школы и меня привели сюда. Тогда меня встретил другой. У тебя Скалец. Он не единственный выбор, но надёжный. Год‑два поработаешь, накопишь ядер и пойдёшь свободным учеником в школу, а не под обет верности. Потом решишь сам. Он честно платит… это все в Клине знают.

Накопишь ядер… Свободным в школу, без обета верности. Вот оно! Чуть не вскочил от того что узнал. Сердце ударило сильнее, так что на миг даже шум в ушах стал другим. Пришлось опустить взгляд в огонь и заставить лицо остаться пустым. Не хватало ещё, чтобы старик увидел, как у меня внутри всё дёрнулось. Вдавил ногти в ладонь, чтобы унять радость.

Вот она третья дверь. Они сами мне дали другой путь, не зная того. Никто из них даже и не подумал, что у меня есть ядра в мешке, потому что я деревенский.

– А сколько нужно, чтобы войти в школу свободным учеником? – спросил осторожно я, будто между прочим.

Старик помолчал. Убрал с моего плеча ладонь и перебросил ремешок из руки в руку.

Впервые с того момента, как меня привели в Нижний Клин, я увидел не стену, а щель в ней. Маленькую и узкую. Такую, в которую ещё нужно суметь протиснуться. Не школа под обет и не Скалец с его поводком. Свой путь за мои ядра. От одной этой мысли по спине прошёл жар.

– Зависит от школы. В Путь говорят, серых ядер семьдесят‑восемьдесят, если кто поручится. Без поручителя не берут. В Основу, может, чуть меньше. В Древо – они больше на зерно смотрят.

– А Равновесие? – спросил я.

Старик поднял взгляд. Посмотрел на меня чуть дольше, чем до этого.

– Туда деревенских почти не берут. Другие порядки. – Помолчал. – Если принесёшь очень много и зерно хорошее, то рассматривают. Так говорят, но я таких случаев сам не знаю.

– Но бывает?

– Говорят, что бывает.

Я кивнул. Сделал вид, что просто спросил и перевёл взгляд обратно на огонь.

– Послушай, – сказал он через паузу. – Расскажу тебе про одного человека. Не то, что ты видишь сейчас. Про то, что было до.

Я повернул к нему голову. Огонь в чаше чуть затрепетал от ветра.

– Он пришёл из деревни, – начал он. – Лет тому двадцать, может, чуть меньше. Моложе тебя тогда был, лет тринадцать или четырнадцать. Зерно хорошее, сильное. Дошёл до десятой ступени раньше, чем большинство деревенских за всю жизнь. Умный был и упрямый.

Я слушал внимательно, вдруг ещё чего полезного узнаю.

– Попал в Путь. Не под обет, а внёс плату. Где взял ядер, не мне говорить. Учился, шёл быстро. Ростком стал раньше срока. Наставники были им довольны. Ещё немного и вышел бы свободным, с техниками и именем в городе.

В ровном голосе старика что‑то изменилось. Незначительно, как меняется тон у человека, который рассказывает чужую историю, но она ему не совсем чужая.

– Его вызвал на дуэль один, – продолжил он. – Наследник семьи, которая много лет давала деньги школе. Большой человек. Не потому что парень из деревни его чем‑то обидел. Просто дошёл туда, куда таких обычно не пускают, и это кому‑то не понравилось. У наследника артефакты дорогие. Техники семейные, с которыми рос с детства. Дуэль по правилам – со свидетелями, всё честно.

Старик провёл пальцем по своей щеке и указал на Скальца.

– Проиграл. Мог умереть, почти умер. Наследник потом заявил, что Скалец слабак и не достоин школы. Кому поверили? Тому, чья семья платит школе, или деревенскому без рода и имени? Дали ли ему ещё шанс?

Вопрос был не для ответа.

– Выгнали. – Старик бросил это слово коротко. – Вот и всё. Пришёл сюда. Здесь стал тем, кого ты видишь.

Тишина. Он перестал перебирать ремешок. Огонь горел ровно. Я думал про Тарима и Эира с его настойками, купленными за ядра охотников. Про Вирга с жетоном, который приходил в деревню и называл себя одним из школы. Воронье крыло…

Скалец прошёл через всё это изнутри и всё равно проиграл, потому что у другого было больше с рождения. Это не изменится ни для Скальца, ни для меня.

Я представил эту дуэль так ясно, будто сам стоял рядом. Школа. Люди. Правила. Всё вроде бы честно, а на деле одного заранее вывели резать, а другому заранее положили победу в руки. От этой мысли в груди поднялась старая злая тяжесть.

Но я знаю об этом заранее, а Скалец не знал.

– Не повезло ему, – пожал плечами.

Старик коротко посмотрел на меня и кивнул.

– Не повезло. Только он сам себя не жалеет, и тебе не советую.

Старик медленно поднялся, и закряхтел, пока его кости скрипели. Убрал ремешок в карман.

– Жизнь твоя, – бросил он. Смотрел не на меня, а в темноту между домами. – Хочешь сдохнуть – не держу. До утра думай.

И пошёл к костру. Сел. Голова опустилась.

Он хотел, чтобы история Скальца сломала моё сопротивление? Показала, что путь неба непобедим и правильнее всего примкнуть к тому, кто уже проверен и не питает иллюзий. Он хотел, чтобы я шёл к Скальцу сам, потому что сам так решил.

Вот только я уже идут против неба с того момента как у пустого появилось зерно и останавливаться не собираюсь. Городские лучше? У них было больше времени и энергии неба. Есть семьи, техники, всё.

Для меня ничего не изменилось. Когда‑то я начинал тренироваться и идти по пути неба сам. Без трактата, без наставников. Здесь же они есть и я своё возьму. Если нужно зубами вырву!

Сто одно серое ядро… Школа Равновесия.

Площадка тихо жила своей ночью, пока я ещё раз повторил план. Не потому что сомневался, просто привычка. В руинах дважды не проверишь – умрёшь. Сейчас время есть.

Выйти из Клина открыто. Скальцу сказать то, что он хочет услышать. Что сломался и иду в школу падать на колени. Как я сразу не заметил? Он и сам предлагал этот путь. Значит у него есть какие‑то договорённости со школами или городом. Суть одна деревенский или в одном месте или в другом.

Ему нужны люди, но пойти против он не может, тогда бы не предлагал этот способ. Что ещё? Скажу ему: если откажут, то вернусь, потому что больше некуда, и он это знает. Он скажет «добро» и отпустит.

Потом площадь школ. Равновесие – в стороне от трёх. Сейна будет там меня ждать. Нужно это использовать и не давать ей времени на реакцию. Должно получиться…

Я встал.

Скалец открыл глаза, когда я подошёл. Поднял взгляд. В свете углей его лицо разделено: одна сторона освещена, другая в тени.

– Пойду в школу, – сказал я уверенно.

Пауза.

– Упаду на колени и попрошу взять.

Угол его рта шевельнулся.

– Сломался, значит…

Я смотрел на него прямо.

– Если откажут, то вернусь к тебе и буду работать.

Скалец молчал. Смотрел с тем выражением, что и весь вечер – оценивающим. Жёлтозубый у стены поднял голову. Ещё кто‑то под навесом зашевелился.

– Вот это, – сказал Скалец наконец, – другой разговор. Думаешь дальше одного шага. Это редко для таких сопляков как ты. Учитесь парни!

Все тут же зашевелились.

– Думать… – сжал кулак Скалец. – Вот, что я прошу от вас. Голова на плечах для этого дана. Взвешивать, просчитывать. Тогда и дела наши будут идти куда лучше.

Я ждал.

– Добро, пацан, добро. – Он повернул голову. – Дин!

Из‑за спины вышел не жёлтозубый, а другой, молодой. Лицо угловатое, в щеке ямка от давнего удара. Правая нога чуть подтягивалась. Он посмотрел на меня так, словно я его чем‑то оскорбил.

– Проведи к выходу, – бросил Скалец.

Дин кивнул, я повернулся к главарю банды:

– Благодарю за место, еду и время.

– Если откажут… Возвращайся, работа найдётся. – хмыкнул Скалец и закрыл глаза.

Дин шёл впереди. Я держался в шаге сзади и чуть левее. Так, чтобы видеть его правый бок и не упереться носом в спину, если остановится. Он не оглядывался, вёл уверенно.

Нижний Клин ночью был тихим не потому что спал, а потому что жил по‑другому. Голоса иногда, далёкие, неразборчивые. Скрип дерева откуда‑то сверху. Балка или настил. Один раз мелькнула фигура в боковом проходе, поняла, что нас двое и исчезла.

Первый переулок. Второй. Запах менялся: кислый, потом дым, потом что‑то гнилое от земли. Я считал повороты и сверял с тем, что запомнил. Первый налево, потом направо, ещё направо. Дин хромал. Правая нога чуть короче, шаг неровный, с подтягиванием.

Мы шли молча. Он не разговаривал. Я тоже не видел смысла. Один раз он замедлил шаг у тёмного провала между домами. На третьем повороте он остановился. Узкий проход между двумя глухими стенами. Впереди темнота – лунный свет сюда не доставал. Я тоже остановился, не доходя шага.

– Дальше сам, – указал он рукой, не обернувшись

Я смотрел в проход. До выхода из Клина ещё далеко, я помнил расстояние. Здесь ещё как минимум две улицы.

– Проход там? – спросил я.

– Там, там. – произнёс он через улыбку.

Я не двигался. Темнота в проходе… Стены вплотную, шагов пятнадцать, может, двадцать. Если кто стоит в конце, то увидит меня раньше, чем я его.

– Иди первый, – предложил я.

Пауза. Дин обернулся.

– Боишься темноты?

– Иди первый, – повторил.

Он пошёл. Я следом и три шага между нами. Темнота. Стены, вытяни руку, достанешь с обеих сторон. Сверху узкая полоса неба.

Его шаги изменились. Правая нога перестала подтягиваться. Он шёл ровно, легко и без хромоты. Значит, притворялся. Чтобы я думал, что он слабее. Хитро… Переложил копьё в правую руку, удерживая ближе к центру. Вдох ровный.

Дин остановился в середине прохода.

– Знаешь, – сказал он в темноту, – Скалец сказал проводить тебя к выходу.

Я молчал.

– Но не сказал… В каком виде.

Его плечо пошло вперёд. Зерно откликнулось раньше мысли. Щелчок слева от центра, непробиваемость. Удар пришёл в грудь. Плотный, сжатый, не такой мощный, как у Вирга, но достаточный, чтобы сбить дыхание. Знак взял его на себя, смял в тепло. Я качнулся назад, один шаг и нога подогнулась. Опустился на колено. Голову вниз, а дыхание сделал рваным.

Прикусил губу до крови и выплюнул сгусток. Всё, чтобы он видел, что я ранен. Слушал. Звук металла. Нож или что‑то такое вынули из ножен. Приближающиеся шаги остановились рядом. Его рука легла мне на плечо, поворачивая.

Копьё пошло снизу, без замаха, прямо вперёд и вверх. Наконечник Ксура вошёл ниже рёбер. Дин выдохнул. Нож выпал. Я вскочил, вытащил копьё и сразу в горло. Тело осело в темноте.

Стоял и слушал. Тихо. Назад – пусто. Вперёд – пусто.

Интересно как выходит… Значит не Скалец приказал ему избавиться от меня, а он сам решил. Вот только почему? Вроде бы я ничем его не оскорбил и до того как его позвали, даже не видел. Решил меня обмануть своей хромотой, но слишком рано раскрылся, когда подумал, что я испугался. Не просчитал он свою добычу, вот охота и не удалась.

Вытер наконечник о его куртку. В висках шумело. Правая ладонь на древке стала скользкой. Кровь, его или моя, я не понял. Дыхание рвалось, и пришлось силой замедлить шаг, чтобы со стороны не выглядеть человеком, который только что убил.

Перешагнул и пошёл дальше. Только на третьем шаге понял, как сильно дрожит левая рука. Сжал кулак и разжал. Прошло не сразу. Конец прохода вывел на улицу. Я шёл по ней и считал повороты.

Стражники у прохода услышали меня раньше, чем увидели. Тот, что с медной полосой на плече, шагнул вперёд и положил руку на палицу.

– Куда? – зарычал он.

– Наружу, – выдавил я из себя. Пытался изображать испуганного и загонного зверя.

Второй вышел из тени и прищурился. Потом узнал – я видел, как изменилось его лицо.

– Смотри‑ка, – бросил он напарнику. – Живой и целый, вроде. Отпустили что ли?

Первый тоже посмотрел. Руку с палицы убрал.

– Что, надумал к школам?

– Да, – кивнул.

Смотрел на проход. Они расступились не сразу, дали себе время показать, что это по их воле, а не потому что я прошёл.

– На колени красиво падай, – бросил второй мне в спину. – Они любят когда ломаются. Упади и всплакни, сразу возьмут.

За спиной заржали.

– Слабаки, – продолжили они обсуждать.

– Ничтожества… о, небеса, какие же они ничтожества. Как ты ещё их терпишь и даже силу даёшь.

Я прошёл через проход. На востоке посветлело. Не рассвет ещё, а тот серый час, когда ночь уже отошла, а утро не взялось. Улицы пустые.

На ходу я опустил руку в мешок. Нащупал мешочек с ядрами, развязал тесёмку. Стал отсчитывать на ощупь – по весу, по форме, не глядя. Одно, два, пять, десять. Холодные, тяжёлые, гладкие. Двадцать. Пятьдесят. Семьдесят. Сто.

Завязал мешочек. Другой обратно на дно с одним серым ядром и зелёным в тряпке. Пару раз я заблудился, усталость и голод давали о себе знать всё больше. Зерно в груди требовало настойчивее, а энергия неба мешала дышать.

Пот катился по спине и лицу. Приходилось останавливаться и вытирать глаза, которые начинало щипать. Утро вступило в свои права, как раз когда я почти добрался. Повезло, что на улицах никого не было и я ни с кем не столкнулся.

Площадь школ открылась за поворотом. Навесы стояли на местах, ткань чуть колыхалась от ветра. Справа Древо, рядом Основа, дальше Путь с синим полотнищем. Равновесие – в стороне, у дальней стены, одиноко, с тускло‑голубой тканью и чёрной металлической полоской по краю.

Я остановился и осмотрел площадь. Прикинул расстояния. От Пути до Равновесия – шагов двадцать, может тридцать. Если бежать, то за несколько пульсаций доберусь. Должно получится.

Пошёл к площади. Сейна вышла из‑за синего навеса раньше, чем я ожидал. В той же одежде, тёмные волосы убраны. Лицо чистое, спокойное.

Посмотрела на меня.

Злости и удивления не было, лишь удовольствие, то особое, которое берегут для моментов, когда всё вышло именно так, как должно было.

– Я же говорила, – улыбнулась она. – Они всегда возвращаются. Слабенькие и беспомощные мальчишки.

Я продолжал идти к площади. Мешочек со ста ядрами в левой руке, копьё в правой. Из‑под синего навеса вышел первый мужчина в синем. Потом второй. Встали рядом с ней.

– Все, – добавила Сейна. Голос стал ленивым. – Сильные охотники из руин. Лучшие из своих деревень. Упали у ворот первый раз. Отказались и вот снова здесь. А сколько гонору было? Где это упрямство, что меня так заинтересовало?

Ничего не ответил. Мужик рядом с ней начал улыбаться.

– Что Нижний Клин тебя не впечатлил? – подмигнула она мне. – Не то что ты ждал от города в своих проклятых развалинах?

Я встал перед ними и смотрел на Сейну.

– На колени, – сказала она и указала рукой. Голова вздёрнута, ноздри раздуваются. Грудь ходит ходуном. Ей это нравится. Очень… – Проси, умоляй. Хочу услышать, какой ты глупый шмыг, что отказался от нашей школы и как ты раскаиваешься.

Я не сводил с неё взгляда, потом медленно опустил правое плечо так, когда что‑то давит сверху. Копьё качнулось. Левое колено начало сгибаться.

Сейна смотрела.

Колено опустилось почти до камня. Я развернулся, сначала плечо, потом корпус и ноги. Рванул. Три шага в сторону, четыре, пять. За спиной секунда тишины, пока они понимали, что именно случилось.

– Ты! – голос Сейны. – Убью!

Я мчался и считал расстояние. Шаги за спиной лёгкие и быстрые. Она бежала, и в её беге была та сила, которую я чувствовал ещё тогда, когда она взяла меня за шею.

Не успею оглянуться. Нужный мне навес всё ближе. Человек за столом Равновесия поднял голову. Увидел меня, потом посмотрел за мою спину.

Я остановился у края и бросил мешочек на стол.

– Сто серых ядер! – крикнул я. – Возьмите меня в школу!

Человек смотрел на мешочек, рот у него уже открылся. И тут, что‑то вошло мне в спину, прямо между лопаток. Сначала давление, потом жар, расходящийся кольцом от точки. Боль.

Вдохнуть не получилось.

Губы у правого уха тихо прошептали:

– Я же сказала, что убью тебя…

Навес передо мной покосился, пока я старался держать взгляд на человеке за столом.