Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 76 страниц)

 Глава 3

Это не просто клятва, это то что связывает. Как? Я не понимал, но чувствовал это. Я прошёл от бревенчатых ворот деревни до белых стен Вороньего Крыла только потому, что не хотел больше быть Пустым. Много ран на моём теле говорили о пути, что я выбрал. Я валялся в забвении шесть месяцев, ел сырую собелию, которая оказалась ядом и вколачивал в зерно знаки Нурра. Перенёс удар Ростка в грудь и встал после него, чтобы дойти сюда.

Я здесь не для того, чтобы добровольно надеть ошейник, который свяжет моё зерно и десять лет ждать пока его «поправят».

Под навесом стало тихо. Второй мужчина в синем замер с полотном в руках, потом первый перестал хмыкать, Сейна подняла одну бровь и тут же опустила её обратно.

Брен сзади выдохнул через нос.

– Чего? – переспросил он, как будто плохо услышал.

Я не стал повторять. Сейна смотрела на меня ещё пульсаций пять. Лицо её не изменилось, но в углах губ что‑то сместилось.

– Ты понял, что говоришь? – спросила она. Ровно. Без нажима. Это был не вопрос, это была проверка слуха.

– Понял.

– Объясни.

– Не хочу до смерти, – сказал я.

Один из мужчин в синем издал короткий звук, похожий на смех или на кашель. Сейна на него повернулась.

– Ты деревенский, – поцедила она. – Тебе сколько четырнадцать?

– Пятнадцать! – расправил плечи. – Почти шестнадцать.

– Не важно, – махнула женщина рукой. – Через десять лет будет как мне. Росток на третьей или шестой ступени. Сейчас у тебя десятая ступень с битым зерном и одно копьё. У тебя нет связей, нет имени, нет родни в городе, нет наставника. Если ты сейчас выйдешь из‑под этого навеса не под знаком школы, ты отправишься в Нижний Клин. Ты знаешь, что такое Нижний Клин?

– Нет, но узнаю.

Сейна посмотрела на меня ещё одну долгую пульсацию и засмеялась. Я же смотрел за её руками и слушал. Не хотелось пропустить ещё раз когда на меня нападут.

– Небо… – покачала головой Сейна. – Давно я не уговаривала деревенского вступить в нашу школу.

– Не выеживайся, парень, – бросил Торс сбоку. Голос у него был тот же скучный, что у ворот. – Школа Пути – не худший вариант. Ты сам не понимаешь, от чего отказываешься.

Я повернул голову и посмотрел на него.

– Ты сказал «Равновесие», – произнёс я тихо, так, чтобы услышал он один.

Торс не моргнул, но кожа у него под левым глазом дёрнулась.

– А привёл в Путь, – добавил я.

– Я ничего не говорил, – фыркнул он.

– Хорошо… Не говорил.

И отвернулся обратно к Сейне.

– Я понял достаточно, как и увидел – постарался уверенно и спокойно говорить. – Но решение не изменю. Я не дам обет вашей школе.

Женщина повела одним плечом.

– Тогда это не наш мусор, – сказала она и отвернулась. – Забирай его обратно! – это уже было Торсу.

Полотно ушло обратно под стол. Второй мужчина в синем сказал что‑то первому, и они вернулись к разговору, который вели, когда мы подошли. Голоса их пошли мимо меня. Торс посмотрел на меня сверху вниз, потом повернул голову к Брену.

– Отведите его в Нижний Клин.

Напарник оскалился и хрустнул шеей

– С удовольствием.

Брен повёл меня не назад к воротам, а в сторону. Сначала вдоль внутренней стены, потом в проулок между двух домов в три этажа, после вышли улицу поуже. Я считал повороты. Первый налево, потом направо, и ещё направо. Мимо большого здания с вывеской из железных букв. Снова налево, и улица сузилась так, что мы шли уже не рядом, а друг за другом.

Камень мостовой стал хуже. Сначала плиты лежали ровно и без щелей. Потом в щелях появилась грязь и трещины, потом плит стало меньше, а грязи больше. На третьем повороте под ногами уже была не мостовая, а утоптанная бурая земля с островками камня.

Дома менялись с улицами. Сначала – чистый камень, окна одно над другим, тёмные ставни. Потом – камень внизу и дерево наверху. Дальше – дерево на дереве, и дерево не свежее, а серое, в трещинах, с тряпками вместо окон. Начались стены, у которых я не мог понять, из чего они: камень, обломки или глина, ещё какие‑то жерди.

Запах менялся ещё быстрее. У школ пахло жирным и дровяным дымом. На второй улице пахло дублёной кожей и чем‑то кислым. На третьей уже сточной канавой, по которой текла вода. На четвёртой – горелым жиром, как от плохого костра, на котором жарят то, чего обычно не жарят.

Я ловил всё это и складывал в память. Где выход и где можно спрятаться. Запоминал людные места и пустые. Я делал это так же, как делал в руинах. Потому что других способов выживать я не знал.

Брен болтал. Не со мной, а себе под нос.

– Тут живут те, кого школы не захотели или выбросили, – говорил он, не оборачиваясь. – Беглые. Лавочники без права. Перекупы пилюль. Те, кто украл и не вернул. Те, кто наобещал и не выполнил. Деревенские, у которых хватило мозгов отказаться, но не хватило их же, чтобы выжить после отказа.

Он шагал быстро, я держался в полушаге сзади.

– Город их терпит, пока они полезны, – продолжал Брен. – Перестанут быть полезны – исчезнут. Просто однажды кого‑то умрёт, и никто не вспоминает, как его звали.

Мы прошли мимо троих мужчин у стены. Один сидел на земле и держал тряпку, прижатую к щеке. Тряпка была тёмная, и из‑под неё на шею тонко тянулась дорожка. Двое других стояли рядом, но когда увидели Брена, то тут же вжались в стену и отвернули голову.

Я запомнил взгляд одного из них. Это не деревенский, они смотрят по‑другому, а эти прямо. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни жалости, ни любопытства, только прикидывание. Сколько я вешу, что у меня в мешке и какое у меня копьё.

Я перехватил оружие чуть удобнее.

– Не дёргайся раньше времени сопляк, – бросил Брен через плечо. – Со мной не тронут. С формой связываться им дороже выйдет, но скоро ты узнаешь что такое Нижний Клин.

Перед нами открылся переход. Просто две стены с обеих сторон сходились ближе друг к другу, и между ними оставался проход шагов в пять шириной. У прохода, прислонившись к стене, стояли двое в одинаковых тёмных кафтанах с медной полосой на левом плече. Их оружие висело на виду, короткие тяжёлые палицы с железными головками. Они посмотрели на Брена и кивнули ему.

– Деревня? – спросил один.

– Она самая, – хмыкнул Брен. – Школа отказалась.

Стражник усмехнулся.

– Гордый?

– Гордый. – согласился мой сопровождающий

Стражник сделал шаг в сторону, освобождая проход.

– Ну, удачи, гордый.

Опасное место? Пусть. В руинах было не лучше. Там я тоже был один. Странно, но внутри не было ни капли сожаления о своём выборе. Пойти в школу, в которую меня продали и служить, или оказаться здесь, но по собственной воле. Я сделал свой выбор.

Брен втолкнул меня в проход рукой между лопаток, но я сделал три шага сам.

– Запомни дорогу, – бросил Брен мне на прощание. – Передумаешь и если не сдохнешь, то приползёшь до утра. Упадёшь на колени и будешь молить о милости, тогда возможно тебя возьмут настоящим рабом в школу.

Он засмеялся, но мне было всё равно. Моё внимание было сосредоточено на новом месте. Нижний Клин начинался за этими двумя стенами и первое, что я увидел, был навес из тряпок. Не вышитых, как у школ, а грязных, серых и латаных. Под навесом сидели четверо, ели из одной миски руками. Один поднял голову, проводил меня глазами. Жевать не перестал.

Дальше – узкий проход между двумя домами, у которых с одной стороны была каменная стена, а с другой – деревянная и вся была покрыта тёмными пятнами, как будто на неё годами лили что‑то такое, что не отмывается дождём.

Из прохода тянуло тем же запахом, что я чуял ещё на улицах сверху, только гуще: нечистоты, дым, гниль, жжёный жир. И под всем этим слабый, но узнаваемый дух крови, который я знал по руинам, когда туша пролежала на солнце сутки.

Я остановился и осмотрелся.

Влево уходила улочка, кривая, с лотками вдоль. Кто‑то торговал с этих лотков чем‑то непонятным. Я видел тёмные комки, какие‑то корни, сухие пучки. Вправо уходил проход поуже, и в нём почти не было света. Два этажа домов сходились над проходом так близко, что солнце туда не заглядывало. Из прохода доносился приглушённый смех нескольких голосов, и смех был не тот, каким смеются над шуткой.

Прямо передо мной открывалась небольшая площадка, утоптанная, с обугленным пятном посередине, где когда‑то жгли костёр. Вокруг – четыре дома, или то, что считалось здесь домами. У одного из домов на пороге сидела женщина в сером платье, и к её юбке прижимался ребёнок лет шести. Он смотрел на меня. Лицо у него было взрослое. Не по чертам, а по выражению – глаза, которые уже знают, что такое голод.

Я перевёл взгляд дальше. Над одной из крыш сидел мужик, спокойно, будто на скамейке, ноги свесил вниз. В руке у него было что‑то длинное, то ли палка, то ли короткий лук. Он смотрел на площадку. Когда я вошёл, он не пошевелился, но я почувствовал, как его взгляд задержался на мне.

У одной из стен на корточках сидели двое подростков чуть младше меня. Они что‑то делили. У одного в руках был свёрток в тряпке, у другого – глиняный черепок с чем‑то тёмным. Они тоже подняли глаза на меня. Один из них мне улыбнулся. Улыбка была кривая, она обнажила крупные передние зубы.

Я ровным шагом вышел к середине площадки и встал у обугленного пятна. Стоял с копьём концом к земле, мешок на левом плече, правая рука свободна.

Считал.

Мужик на крыше – один. Подростки у стены – двое. Женщина с ребёнком – не угроза, но если будет крик, выбегут другие. Из правого тёмного прохода смех стал тише. Слушают. Не подходят сразу. Ждут, что я сделаю.

Из тёмного прохода вышли двое. Один впереди, второй чуть сбоку и сзади, как ходят те, кто давно работает в паре.

Из прохода влево, того, что с лотками, вышел третий. Он не торопился, двигался вдоль стены. С крыши, спрыгнул мужик. Спрыгнул легко, не подгибая колен. Приземлился в шагах десяти от меня.

Четверо.

И тогда я почувствовал давление. Слабое, которое только тронуло моё зерно сбоку и тут же ушло. Стадия Ростка… Все четверо.

В руинах любой из них, вышедших на нашу деревенскую площадь, был бы тем, перед кем расступался Тарим. Любой из них убил бы Эира, не считая удары. А здесь они стояли передо мной.

Слабый росток, самый край ступени, только что переползли. Может быть, у одного чуть глубже.

– Куда идёшь, малец? – спросил тот, что вышел из тёмного прохода первым. Голос у него был хриплый.

– Мимо, – сказал я.

– Мимо нас не ходят, – сказал он. – У нас тут есть правило: кто мимо, тот и платит.

– Платить нечем.

– Нечем? Значит есть чем, – он улыбнулся. Зубы у него были не все и жёлтые. – Мешок снимаешь. Копьё кладёшь. Куртку тоже. Идёшь дальше в чём стоишь. Мы добрые сегодня, ноги не трогаем.

Я не двигался и считал расстояния.

Первый – шесть шагов. Второй – за ним, восемь шагов. Третий, что у лотков, – десять, но он шёл по дуге, и через пульсаций десять будет с другой стороны. Четвёртый, прыгнувший с крыши, – десять шагов.

Если они навалятся одновременно – мне конец. Меня не убьёт первый удар, меня задавят четыре пары рук. Повалят, и дальше не важно, какая у меня ступень и какие у меня знаки. Слабый росток, помноженный на четыре на узкой площадке, против одного с десятой ступенью зерна… Это смерть.

Значит, не давать им навалиться одновременно. Держать дистанцию копья. Уходить так, чтобы между мной и каждым следующим был кто‑то из них. Бить тогда, когда у одного хотя бы на мгновение открывается бок.

Я сделал короткий шаг назад и влево. Теперь первый и второй были у меня прямо, третий из‑за лотков – справа спереди, а тот, что с крыши, оказался у меня по левую руку, ближе. Если он рванёт первым, я приму его на копьё. Если нет – буду работать против двух из тёмного прохода, держа третьего краем зрения.

– Гляди какой, – сказал тот, с крыши. Голос у него был мягкий, почти ласковый. – Знает, как ставить ноги. Охотник?

Кивнул.

– Это хорошо. Охотники всегда вкусные.

Он шагнул. Я ткнул копьём не в него, а в первого, того, что с жёлтыми зубами. Не в полную силу и без знака, только сталью Ксура. Прямой короткий укол в плечо, чтобы он сделал шаг назад и сбил темп второму. Сталь чиркнула по его рукаву, прошла кожу и ушла обратно. Жёлтозубый дёрнулся, отступил на полшага, ругнулся длинно и грязно.

Но это сбило ему атаку. Второй за ним наткнулся на его спину и выругался тоже. Тот, с крыши, был уже близко. Я развернул копьё концом с шипом и ткнул ему в бедро снизу. Тупой шип не пробил, но врезался в мясо, и тот на пульсацию перестал быть прыгающим, а стал стоящим.

Я вернул копьё наконечником вперёд, шагнул в сторону, разворачиваясь так, чтобы между мной и третьим, который шёл по дуге от лотков, оказался тот, с крыши. Использовал его как стену.

– Бей сразу! – крикнул жёлтозубый.

Они двинулись разом. Я не дал им сомкнуться. Шаг назад, шаг в сторону, разворот, удар древком в висок ближнему сбоку. Тот свалился на колено.

В этот момент тот, с крыши, обошёл сбоку быстрее, чем я ждал. Его рука перехватила древко моего копья. Не у наконечника, а у середины. Хват сильный. Я почувствовал его Росток через древко. Чужое зерно толкнулось в моё, как вода толкается в плотину.

Щелчок. Левее центра. Знак. Непробиваемость. Не для удара, а для рук. В кисти, в пальцах на древке. Сжать так, чтобы хват, который у меня сейчас есть, выдержал. Зерно ответило криво. Знак прошёл, но прошёл с пропуском. Почувствовал, как вмятина забрала у активации часть силы. Хват у меня всё‑таки удержался. Древко не вырвали.

Жёлтозубый бросился вперёд. Второй из прохода – тоже. Третий, обходивший от лотков, был уже в трёх шагах справа. Я не успевал. Первый удар у меня уйдёт в того, кто близко, второй – тот, кто рядом, а на третьего и четвёртого у меня не останется противодействия. Меня собьют с ног, и дальше будет то самое, о чём говорил Брен. Однажды кого‑то нет, и никто не вспоминает, как его звали.

– Убрались.

Голос пришёл сбоку. Все четверо остановились. Жёлтозубый замер с уже занесённой рукой. Тот, с крыши, разжал хват на моём древке. Третий, у лотков, опустил руки. Я повернул голову на голос, не двигая копьём, не убирая стойку. Из тени у дальнего дома вышел человек.

Не очень высокий, но шире в плечах, чем эти, но не такой, как Ксур. Возраст – лет под сорок. Лицо тёмное, одного глаза судя по всему у него не было. Зачем ему тогда прикрывать его узкой кожаной полоской. Через всю левую половину лица шёл шрам. От виска к подбородку, толстый, кривой, неровный.

Одет он был не лучше остальных. Серая рубаха, тёмные штаны, простой кожаный ремень, на ремне ничего не висело, кроме одного маленького ножа. Ни копья, ни лука, ни топора.

– Я сказал, убрались, – повторил он.

Жёлтозубый плюнул, но не на меня, а в сторону и отпустил руку. Двое из прохода сделали по шагу назад. Тот, с крыши, потёр бедро, в которое я ему ткнул шипом, посмотрел на меня и пошёл к стене дома. Тот, что с шрамом, не глядя на них, двинулся ко мне не и встал в шаге

– Опусти, – сказал он мне про копьё. – Или хочешь, чтобы они продолжили?

Я не опустил. Он коротко усмехнулся, одной стороной рта, той, что без шрама.

– Правильно, – кивнул он. – Не верь всему что тебе говорят. Хорошо.

Я смотрел на него и прикидывал. Один глаз. Голос, на который четверо ростков отступили без спора.

– Копьё держишь правильно, – сказал он, кивнув на мою стойку. – Не дёргаешься. Уже лучше половины тех, кого сюда сливают.

Я не ответил.

– Пойдём, – хмыкнул он. – Не стой на проходе, тут долго не живут.

Он развернулся и зашагал, не оглядываясь, последовали ли я за ним. Я простоял пару пульсаций. Жёлтозубый и его трое уже растворились. Площадка опустела. Женщина с ребёнком исчезли с порога. Подростки у стены делали вид, что заняты своим делами. Только мужик на крыше снова сел на край, ноги вниз, и теперь смотрел не на меня, а в небо.

Могу попробовать вернуться по той улице, по которой меня привёл Брен. Но я знал, что в ту сторону одного меня не пустят те же четверо или другие такие же.

Я пошёл за человеком со шрамом. Он привёл меня в закуток между двумя домами и третьей стеной, у которой был разведён маленький костёр. Огонь горел в железной чаше на трёх ножках. Она держала огонь так, что огонь не лез вверх, а грел вбок.

Вокруг чаши лежали два деревянных ящика, перевёрнутых вверх дном. На одном из ящиков сидел старик. Седая голова, лицо в морщинах и руки на коленях. Старик чинил какой‑то ремешок. Он поднял глаза на нас, кивнул одноглазому и снова опустил голову к ремешку.

– Присаживайся, – бросил шрамированный, кивая на свободный ящик.

Я сел, но не на сам ящик. Опустился на корточки рядом с ним, чтобы можно было сразу встать. Копьё положил поперёк колен. Мешок снял с плеча и поставил перед собой, между ступнями, так, чтобы любой, кто потянется к мешку, сначала упёрся в моё колено.

Одноглазый это заметил. Уголок рта у него снова дёрнулся, той же половиной лица.

– Грамотно, – произнёс он. – Меня зовут Скалец.

Я кивнул, имя своё не назвал. Не знал, как с этим тут принято, и решил, что лучше промолчать, чем сделать неправильно. Скалец молча достал из‑под ящика глиняную флягу, плоскую, заткнутую тряпкой. Выдернул тряпку. Понюхал. Протянул мне.

– Пей, это не яд. Я тебя и без яда положил, если бы хотел.

Я не взял. Он поставил флягу на землю между нами.

– Хочешь – пей. Не хочешь – не пей. Дело твоё.

Скалец достал из‑за пазухи кусок чего‑то тёмного, завёрнутого в тряпицу. Развернул. Мясо. Отломил половину, положил на тряпицу рядом с флягой.

– Это тоже твоё, – хмыкнулу он. – С деревни, что ли? Я по копью понял. У вас там копья делают тяжёлые. Потому что у вас плиты и узкие проходы, и копьё нужно такое, чтобы его не выбили и чтобы оно прошибало шкуру.

Он говорил, а я слушал и думал. Это то, что знает любой человек, проживший достаточно долго рядом с теми, кто приходит из руин. Взгляд скользнул к фляге. Мясо бы я поел, а то последний приём пищи у меня был два дня назад. Да и воды бы попил после того как целый день под солнцами жарился.

Зерно заскребло, и копчёное мясо рядом со мной пахло так, что слюна сама пошла под язык. Взглянул на Скальца и прикинул. Если бы хотел убить – убил бы. Ему нужен разговор. Мне предложили еду и воду. Отрава? Слишком сложно для таких, как они.

Потянулся и отломил маленький кусок, чтобы было видно, что я не голоден до неприличия. Положил в рот. Прожевал медленно. Мясо было жёсткое, солёное и по‑настоящему, копчёное на дереве.

Зерно отозвалось.

– Откуда? – спросил Скалец.

– С дальней деревни, – ответил я.

Он усмехнулся обеими половинами лица.

– Хорошо. Не говоришь – не говори. Зачем отказался от школы?

Я подумал, как ответить, чтобы не сказать ничего лишнего и при этом сказать что‑то.

– Не хочу до смерти, – ответил я ему то же, что Сейне.

Скалец качнул головой.

– Ты не первый, кого это слово зацепило. Большинство глотает и идёт. Ты не проглотил.

Кивнул.

– Какая ступень?

– Десятая.

Он посмотрел на меня внимательно. Его энергия давила на меня, тоже стадии Ростка и сильнее тех четверых.

– Десятая в твои сколько? – спросил он.

– Пятнадцать.

– Хм.

Это «хм» было длинное. Он смотрел на меня и складывал увиденное.

– Кто учил держать копьё?

– Командир охотников.

– Имя?

– Не скажу.

– Не скажешь, – повторил он. – Хорошо. Видно, что учил не зря. Ты только что от четверых не побежал и даже вступил в бой. Это не каждый на Ростке сделает. Может потому что умнее или…

Старик у костра что‑то промычал, не поднимая головы. Я слушал всё это и думал. Скалец говорил спокойно, и в его словах были две вещи. Первая – он действительно понимал, что я делаю и почему. Вторая – он этого не скрывал. Он чего‑то хочет, осталось узнать что.

Я отломил ещё мяса, чуть больше и пожевал. Скалец говорил со мной как с человеком, а не как с шалком, мусором или товаром. И от этого у меня в груди что‑то отпускалось. Неделя ожидания, чтобы попасть в город и оказаться тут. Усталость давила сильнее любого Ростка.

– Зерно у тебя битое, – сказал Скалец вдруг. – Я вижу.

Я поднял на него глаза.

– Как видишь?

– По тому, как ты дышишь, – ответил он. – Я такое раз видел у одного мужика, который принял пилюлю не своей ступени. Год ходил и как не свой, а потом перестал ходить.

Я промолчал. Ещё один человек, который сразу понял, что меня беспокоит. Прикусил губу, чтобы не выдать себя. Сейна чуть меня не подкупила этим.

– Это в городе лечится? – спросил я медленно, так будто мне плевать.

– Лечится, – кивнул Скалец. – Не везде и не всеми и не за просто так. – Он чуть наклонился ко мне. – Школы тебе обещали вылечить?

– Через лет десять, – произнёс я. – Если буду хорошо служить.

Он коротко рассмеялся, от чего старик у костра поднял голову, посмотрел на нас и снова опустил.

– Вот, – закивал Скалец. – Вот ты и услышал то, что я хотел тебе сказать сам. Ты что, парень, думаешь, школы тебя будут учить как городских?

Я не ответил, но он не ждал ответа.

– В каждой из четырёх школ, – продолжил Скалец, – есть те, кто из города и их большинство. Сыновья богатых купцов, дети важных людей. Племянники тех, у кого жетоны. А ещё из семей прилично народу наберётся. Они приходят туда учиться. Им дают наставника, им дают пилюли, им дают техники. Объясняют, ведут. Потому что у их родителей есть чем платить школе.

Старик у костра кивнул, не поднимая головы.

– А есть вы, – указал на меня Скалец. – Деревенские. Те, кого приводят к воротам школ из руин. Вы не ученики. Вы – те, кто нужен школам, чтобы у настоящих учеников было кому подметать пол, носить мешкит точить оружие. Должен же кто‑то бегать за водой, держать столб, когда наставник показывает технику. Вы будете служить им и слушать оскорбления. Ловить пилюли, которые они уронят. Если повезёт, через год‑два вам в обмен покажут одну простую технику и дадут простую пилюлю. И вы будете благодарны, в ногах валяться от радости.

Он замолчал на пульсацию.

– Через лет десять, – сказал он мне моими же словами. – Если будете хорошо служить.

Я продолжал сидеть на корточках, пережевывая мясо, которое вдруг стало на вкус как тряпка. Пришлось заставить себя медленно дожевать этот кусок, ведь если бы я остановился, то сразу выдал бы свой интерес. А отрицать глупо, слова меня действительно сильно зацепили. Все дело в том, что его рассказ идеально сходился с тем, с чем я уже столкнулся за этот день. Вспомнилось, как Сейна упомянула срок в десять лет или даже немного больше. При этом она ведь не бралась никого обучать, а просто дала слово. Орин тоже брал оплату чисто за рабочие руки, а никак не за наставничество. Ну а Маэр прямо поинтересовалась, зачем ей снова притащили этот мусор. И самое интересное, что в этом не было никакой злобы или попытки задеть, она просто назвала вещи своими именами, показав наше реальное место.

Я сидел на корточках, мясо во рту перестало быть мясом и стало тряпкой. Я медленно его дожевал, потому что не дожевать значило показать, что меня заинтересовало. Хотя чего скрывать, зацепило и сильно. Потому что он говорил то, что ложилось на увиденное за сегодняшний день.

– А ты что предлагаешь? – спросил я.

Спросил тише, чем хотел. Голос вышел не такой ровный, как я хотел.

Скалец улыбнулся снова.

– У нас тоже есть пилюли, – хмыкнул он. – Не такие, как в школах, чуть похуже, но есть. И техники свои имеются в наличии. Простые, но рабочие. У нас не заставляют лизать сапоги богатым и благородным выродкам. У нас можно жить как мужик, а не как подстилка.

– Ты что‑то предлагаешь? – выпрямился и посмотрел ему в глаза.

– Умный, – хмыкнул Скалец. – Это хорошо. Да, предлагаю.

– Что я должен делать взамен?

– Работать на нас. – Он сказал это просто. – Мы не школы, у нас нет красивых слов. Работать значит работать. Иногда тяжёлое таскать. Временами ходить туда, куда нам надо. Иногда драться с теми, с кем нам надо. Убивать… – пауза. – Тех, на кого укажу.

– Под обет?

Он покачал головой.

– Без обета. У нас нет полотен, у нас нет крюков в зерно. У нас есть слово. Дал слово – держи. Не сдержал – мы тебя найдём.

То же самое… Слово вместо полотна. Поиск и смерть вместо петли на зерне. Мужик вместо подстилки. И всё это имело бы смысл, если бы я сам решал, как жить. У меня кривое зерно, мешок с сотней серых ядер и одним зелёным, копьё, лук и куртка Руна. Если я уйду от костра Скальца, я выйду на ту же площадку, где меня ждут жёлтозубый и ещё трое. Если я не уйду, то буду «работать» на них. Стать убийцей?

Школа даст немного силы за обет. Скалец предлагает то же самое но за преданность ему. Каждый из них продаёт мне ту цепь, которая им удобнее. Я взял флягу с земли. Откупорил. Понюхал. Пахло водой с лёгким привкусом железа. Сделал один глоток и оставил флягу обратно.

– Я подумаю, – ответил ему.

Скалец медленно кивнул. Лицо у него не изменилось, такое же спокойное, понимающее и без злости.

– Думай. Это правильно. Я ценю тех, кто думает. Но думать у тебя времени до утра.

– До утра?

– Утром приходишь сюда и говоришь «да». Или приходишь сюда и говоришь «нет», и тогда мы с тобой расходимся. Без моей защиты ты проживёшь… Минуту. Есть ещё способ выжить. До утра уползёшь обратно к школам, если, конечно, получиться выйти из Нижнего клина. Потом упадёшь Сейне в ноги, и она тебя возьмёт, потому что она любит тех, кто сначала отказался, а потом приполз. Нравится бабе поломанные, что с неё взять?

Он говорил это спокойно, даже лениво.

– Не обманывай себя, – продолжил Скалец. – Выбор у тебя не между хорошим и плохим и не между свободой и неволей.

Я смотрел на него, а он на меня, из тёмного прохода вышли те же четверо. Они не подходили близко, встали у дальнего края площадки. Жёлтозубый посмотрел на Скальца и кивнул ему. Мне понадобилась пульсация на то, чтобы голова закончила работу, которую тело и так уже сделало, но разум ещё не успевал дойти. Скалец остановил их одним словом. Они отступили без спора и вышли сейчас обратно.

Они были его. Спасение было не спасением. Это лишь вторая половина одной охоты. Сначала меня загнали четверо, потом тот, кому они принадлежат, вышел и помог. У них не было цели меня избивать или убивать. Им нужны такие же руки, как и школе, только для других целей.

Я не счёл его угрозой сразу. Не потому, что поверил. Просто после нового места, школы, Сейны, полотна и прохода через Нижний Клин у меня не осталось сил ждать ещё одной подлости подряд.

Глупый шалх! В руинах я бы не пропустил. В руинах я бы за этот промах уже лежал.

Я медленно положил кусок копчёного мяса обратно на тряпицу. Не из гордости, а потому что мясо в руке у меня сейчас было привязью. Я не хотел сидеть и держать в руке его кусок, когда понял, что мне дали его не за просто так.

Скалец увидел движение и усмехнулся одной половиной лица.

– Понял, – произнёс он. – Вот теперь ты понял. Это хорошо. С теми, кто понял, я работаю охотнее. Они меньше мечутся.

Я не ответил.

– Время я тебе дал, – повторил Скалец. – Сядь вон туда, к стене. Никто тебя не тронет до утра, я слово даю. Спи, если можешь или думай. Утром скажешь.

Он показал мне рукой на угол под навесом, где у стены лежала охапка соломы и старое одеяло. Я встал. Подобрал мешок, и перехватил копьё. Протиснулся мимо его людей, которые расступились ровно настолько, чтобы я прошёл. Сел у стены под навесом, мешок между колен, копьё поперёк, спина к камню.

Жёлтозубый из дальнего угла посмотрел на меня и улыбнулся. Так охотник глядит на тушу, что уже в его яме и никуда не уйдёт.

Я перевёл взгляд на огонь в железной чаше. Пламя горело ровно. Старик подбросил в чашу маленькую щепку. Она зашипела, почернела по краям, и потом загорелась. На крыше дальнего дома сидел тот же мужик, что и раньше, и теперь смотрел в мою сторону. Скалец сел обратно на свой ящик и стал чистить ножом ноготь на большом пальце.

В груди было тяжело и ясно. Сначала я думал, что цель – город. Годами шёл к тому, чтобы дойти до белых стен Вороньего Крыла. Ждал, что за этими стенами – будущее, школы, наставники, путь. Я думал, что сниму с себя ошейник Тарима и приду свободным.

В первый же день за стенами мне сначала ударили по зерно давлением неба. Потом меня попытались продать в школу, в которой меня не будут учить, а сделают слугой. Теперь я в Нижнем Клину и должен ответить до утра о своём выборе, которого мне не оставили.