Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 76 страниц)

 Глава 12

Боль пришла раньше зрения. Она лежала в голове ровной горячей нитью. Так обычно бывает после того как Сорра что‑то сделает, чтобы человек не выл от удара. Каждый вдох поднимал рёбра справа, и где‑то под ними коротко щёлкало, будто внутри переставляли мелкие косточки одну к другой. Бровь стянуло коркой. Во рту держался солёный налёт.

Веки не хотели расходиться. Разлепил их немного через сухую резь, и над собой кое‑как разглядел знакомый потолок. Серый камень, тёмные балки, на одной из них старая зарубка, которую запомнил ещё в первый раз, когда меня сюда притащили после драки.

Лечебная комната. Жив.

Эта мысль легла спокойно, без радости. Закрыл глаза и выдохнул. Левая рука онемела от локтя, пальцы слушались плохо. Повёл ими, предплечья отозвалось глухо. Не сломано. Тупая тяжесть в плече.

Рука сама ушла к виску. Пальцами нащупал полоску спёкшейся ткани, а под ней чужая энергия, что давала тепло. Печать Сорры. Удар Гирта должен был раскроить мне череп.

Пальцы сползли ниже, к запястью, под рукав. Красно‑бурой верёвки там не было. На месте, где она лежала, осталась только тонкая полоса примятой кожи. Узел Эрхарда перегорел. Принял один удар на ступень выше моей и рассыпался, как и обещал караванщик.

Прокрутил тот миг заново. Меч шёл в висок. Пустые пальцы под рукавом. Узел между двумя ногтями. Толчок силы внутрь. И темнота, в которой я не успел даже испугаться по‑настоящему.

Лежал и собирал бой по кускам, как делал это с ловушкой в которую угодил Золтан. Я не жалею, что вышел. Сарн вернул трактат и я закрыл вопрос с тем, что он подсмотрел в моём мешке. Гирт всё равно добрался бы до меня. Теперь я знаю чего от него ждать и к чему готовится.

Против Ростка первой ступени, с техниками, без моих звериных глифов – я мертвец. Это не страх говорил, а тело, которому переломали половину рёбер за одну дуэль. Школьные техники обернулись не пустышкой. Опора держала Гирта в земле, шкура глушила мои удары, рывок ломал расстояние, тяжесть садилась на дерево и превращала учебный меч в дубину. И всё это он вязал. Признавать это было противно, но я признал. Я совершил большую ошибку, ожидая, что он тупоголовый.

Пилюлю, которую я со скрипом отдал Эрхарду у ночного костра… она меня и вытащила. Не напрямую, а через узел, который я получил в обмен.

Если бы я не заметил Эстера за краем поля… раскрыл бы свои звериные техники. Даже выиграй я тот бой, уверен, всё стало бы хуже. Поломанное тело с одной стороны и сокрытый секрет с другой.

В мой список, где были когда‑то Эир, Тарим и Золтан, легли ещё двое. Гирт, который держал меня за ворот и шипел в самое ухо, что сухой лист должен ломаться. И Синара Вельт… Её белые перчатки без единого пятна. Серебряная нить в косе, ловящая свет. И ровное, скучающее, через губу: «добей». Они вписаны рядом с Сейной и одноглазым Скальцем.

Сквозь тяжелый мрак я услышал голоса. Сначала слова сливались, будто звучали из‑под воды. Потом один голос стал яснее. Знакомый тон человека, который всегда договаривает мысль до конца, даже если его никто не слушает.

Варис?

Я с трудом снова открыл глаза и повернул голову. В палате было тускло из‑за узкого окна под потолком, но в этом сером свете я смог их рассмотреть. Всех троих.

Тавр сидел на соседней кровати, заваливаясь влево, потому что правый бок явно не давал ему сидеть ровно. Челюсть перевязана, одна стопа в деревянной колодке, через бровь шёл свежий, ещё розовый по краям рубец. Варис пристроился на краю своей койки, его шея была плотно перебинтована до самого подбородка. Одр лежал рядом, а от уха по шее у него шел темный неровный шов. Ещё рука почему‑то висела как плеть.

Внутри вдруг появилось странное теплое чувство, которому я раньше не давал названия. От него грудь сдавило даже сильнее, чем от сломанных ребер.

Я попытался то ли заговорить, то ли улыбнуться. Сухая корка на губе лопнула, и по подбородку потекла теплая капля крови.

– Ну наконец‑то ты пришёл в себя, – выдал Тавр, и голос у него вышел сиплый, придушенный повязкой. – А то мы уже думали, всё конец. Теперь наша команда снова в сборе и даже выглядит почти одинаково.

Он сказал это так, будто мы не валялись на койках Белой палаты, переломанные, а сидели вечером в своей комнате после тренировки. И от этой его привычной громкости у меня в груди отпустило.

– Хоть кого‑то нового привели, – обронила Сорра. – Они хотя бы дешевле этого обходятся – Женщина кивнула на Тавра. – А то притащат полумёртвым, мы вылечим, а его снова тащат.

– Тише вы, – Мейна оглянулась на Тавра, который собрался что‑то выдать в ответ Сорре.

Сын дружины осёкся, дёрнул плечом и закрыл перевязанный рот. Мейна склонилась над моей койкой, тронула пальцами повязку на виске, проверила, как лежит. Руки у неё были спокойные, и в лице, что‑то живое, чего у Сорры давно не осталось. Поймала мой взгляд и чуть свела брови.

– Дышать больно?

– Терпимо.

– Врёшь ведь, – без упрёка сказала она и отошла к Тавру.

Перевёл взгляд обратно на ребят. Спросил то, что уже понял, но хотел услышать сам.

– Вас тоже Гирт?

Тавр попытался сплюнуть, но у него ничего не вышло.

– А кого ж ещё, – буркнул он. – Меня прямо там, у Стеблей. Этих двоих, – кивнул на Вариса и Одра, – как только вернулись. Не дал даже мешки бросить. У ворот встретил, вызвал, и понеслось.

Внутри что‑то тяжёлое легло на место и устроилось теперь там надолго. Решение разобраться с Гиртом. Оно уже было, ещё с дуэли, но теперь оно перестало быть решением и сделалось чем‑то твёрдым. Но это потом, нужно узнать кое‑что более важное.

– Расскажите, – кивнул я Тавру. – Вы справились с заданиями?

Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой из‑за повязки.

– Да чего там рассказывать, – заговорил Тавр и тут же принялся рассказывать, потому что молчать он не умел никогда. – Сопротивление при отработке техник, помнишь, как на листе было написано? Красиво звучит. Стою я, значит, такой мешком, а Стебли по мне свои техники пробуют.

Он попробовал поудобнее устроить колодку на стопе, но только больше поморщился.

– Первые дни я дрался. Ну а как иначе, я ж сын дружины, не для того сюда шёл, чтоб меня молотили, как тушу во Внешних Загонах. – Он коротко хохотнул, и смех тут же оборвался, не дойдя до конца. – Дурак…

Слушал и смотрел на его лицо. Улыбался он только ртом, а взгляд держал ровно. Раньше у него так не выходило. Всё, что варилось внутри, тут же лезло наружу. Сейчас под ухмылкой лежало что‑то спокойное и тяжёлое, и оно никуда не торопилось.

– Стало только хуже, когда я решил им отвечать, – продолжил он. – Один из них ставил эту… опору. Вколачивал меня в землю, я даже шагнуть не успевал. Второй добавлял палки в своих руках тяжести. Бьют, а ты как в стену вмёрз, так ещё и эта стена бьёт в ответ.

– А потом? – подал голос Варис, ровно, не поднимая глаз.

– А потом им стало скучно просто меня валять. – Тавр провёл языком по разбитой губе. – Игру придумали. Кто что Листу за один удар сломает. Один говорит – палец. Бьёт. Ломает. Другой – ребро справа. Третий – нос. И смеются. По очереди. Я из этой палаты не вылезал. Каждое утро меня сюда вели, к обеду чинили, а к вечеру – обратно.

У дальней койки вдруг замерла Мейна, так что миска в ее руках так и осталась висеть в воздухе, когда она всё это услышала.

– В жизни меня так не ломали, – произнес Тавр, и голос его стал совсем глухим. – Даже отец с братьями на охоте так не делали…

– Много? – уточнил я.

– На восьмом сбился.

В повисшей тишине Тавр принялся мять уцелевшими пальцами жесткий край одеяла, медленно разглаживая складку, чтобы потом просто выпустить ткань из рук.

– А знаешь, что во всем этом самое смешное, – вдруг хмыкнул он, срываясь на какой‑то темный гортанный шепот. – К третьему дню я вообще напрочь забыл про ребра, потому что считал только то, сорвется ли с моих губ слово «хватит» или я всё же удержусь. Понимаешь, когда лежишь там, пока тебя уверенно месят в кровавую кашу, а внутри бьется только одна мысль о том, что просить о пощаде нельзя, причем не ради этих ублюдков, а исключительно ради самого себя.

Он ненадолго смолк, видимо, мысленно взвешивая, стоит ли ему вообще вываливать всё это мне дальше.

– Был там один здоровенный такой парень на второй ступени Ростка, – продолжил он, видно, что слова эти давались ему тяжело. – У него забава такая была, когда он сначала намертво вдавливал меня техникой прямо в грунт, а потом начинал крошить ту самую руку, которую тебе только вчера срастили. И так раз за разом по кругу в одно и то же место… Лежу я как‑то раз, пока эта самая рука просто полыхает огнем, а перед глазами плавает черная муть, и четко понимаю, что это предел и сейчас я точно заскулю. Я ведь тогда уже и рот для этого открыл, а потом…

Он сглотнул.

– Вспомнил, как мать принесли на двух досках и в трёх кусках. Подумал – она‑то о пощаде не просила. Некого было просить. Ну я челюсти и стиснул. С тех пор не разжимал.

В палате на пульсацию никто не выдохнул.

– Ты наконец понял, – сухо обронил Варис, и в его словах не было насмешки, одна констатация. – Месяц тебе объясняли. Эстер, Рейланд, Бранн и никакого результата. А тут за неделю палкой вбили.

– Зато намертво, – отозвался Тавр без обиды.

Одр на кровати чуть дёрнулся.

– Ты перестал держать, – выдал он в воздух, негромко, ни на кого не глядя. – Теперь держит тебя.

Тавр вскинулся было, и уже открыл рот, но замер. Желвак под скулой дёрнулся, и он промолчал. Я смотрел на него и складывал. Голос тот же, привычный, громкий. А человек под ним теперь другой. Тавр всю жизнь боялся одного – умереть смертью охотника, как его мать. Боялся и прятался за упрямство сына дружины, за громкость, за «я должен выдержать». Упрямство из него выбили палкой. А страх он перерос не криком, а тем самым молчанием в нужный миг, которого у него раньше не водилось. На прорыве к Ростку он сорвался, потому что давил. Теперь, кажется, понял разницу между «удержать» и «продавить».

В груди у меня шевельнулся знакомый укол. Меня в деревне ломали так же. Не сразу, а по куску, год за годом, пока не осталось ничего, что могло бы реагировать на чужую жестокость. Тавра ломали быстрее и грубее. Но дорога была одна.

– Ты теперь умнее и опытнее, чем до этого, – кивнул ему.

Тавр зыркнул на меня с обидой, не сразу поняв, что я имел в виду.

– От тебя это, считай, награда, – улыбнулся не только глазами сын дружины. – Сочту за комплимент.

Одр лежал и смотрел в потолок. Длинный, худой, с расслабленными плечами, и шрам от уха к шее в сером свете казался темнее, чем был.

– А ты? – повернулся я ему. – Как там Внешние Загоны?

Он чуть пожал плечом. Помолчал, будто прикидывая, сколько слов на это потратить.

– Помогал, – произнёс он наконец. – Было больно. Один раз умер. Меня вернули пилюлей. Руку почти оторвали, но пришили. Ещё один раз меня закрыли в клетке с иглоспином.

И замолчал, словно перечислил, что покупал на рынке. Тавр приподнялся на здоровом локте, и колодка на стопе глухо стукнула о деревянный край койки.

– Он мёртв? – спросил он. – Иглоспин?

Одр хмыкнул – коротко и без веселья.

– Жив, конечно. Это я тогда почти умер… Сильный оказался, не справился. Ну ничего.

В палате на две пульсации не раздалось ни звука, только тонкий сип из перебитой груди кого‑то на дальней койке. Я зацепился за то что он сказал. «Умер, но вернули пилюлей». Пилюля, которой возвращают того, кто умер, должна стоит дорого. Очень дорого. Кто потратит такое на Листа, отправленного на грязную работу за вклады? Не из доброты же. Значит, Одр зачем‑то нужен или кому‑то дорог. А сам он рассказывает про собственную смерть так ровно, что под кожей у меня прошёл холодок.

С ним по‑прежнему ничего не понятно. Я сложил это рядом со своими старыми наблюдениями. Видит глифы, которых не видят другие. Двигается так, что удар уходит в пустоту. Прячется за маской бормочущего безумца, которой никто не верит до конца, кроме тех, кто перестал смотреть. На прорыве его источник ушёл вбок, будто его уже однажды растили и хорошо натаскали не показывать роста, когда не надо.

– Так тебя забыли в клетке? – повторил Тавр.

– Да, – кивнул Одр.

– Как? Нет, почему? За что? Ты кого‑то оскорбил? Или они специально?

– Я не знаю, – пожал плечами странный парень. – Я помогал перегонять, мне сказали зайти, я выполнил. Потом захлопнули и ушли…

– И? – Тавр забыл уже про свою боль.

– И ничего, – зевнул Одр. – Зверь на меня напал.

– И ты вот это… вот так спокойно рассказываешь? – Сын дружины бледнел.

– А как ещё?

– Да хоть бы голос дрогнул. Какую‑то эмоцию выдавил бы из себя. Злость, страх, хоть что‑то…

Одр глянул на него, и в этом взгляде не было ничего, что Тавр искал.

– Интересно, – выдал вдруг Варис, тихо, прищурившись не на меня, а на Одра, – кто оплатил пилюлю, которой тебя вернули?

Одр не ответил. Только чуть свёл плечи. Вопросы накапливались один за другим. От него хотели избавиться? Он знал это и поэтому выбрал это задание?

Варис тронул пальцами повязку на шее. Жест вышел у него нервный и новый.

– Я его нашёл, – произнёс он. – Сорина Лина. Не силой. Я не вы. Силой я бы и до первого угла не дошёл.

– А как? – подался Тавр.

– Как ищут человека правильно. По тому, где он ест и сколько оставляет. Кому переплачивает за молчание, а с кем грубит. Должник, который прячется, всегда переплачивает не тем людям. – Варис чуть подвинул здоровую руку. – Я нашёл его в старых мастерских Нижнего Клина. И поступил, как положено. Отправился за стражей.

Он замолчал на пульсацию, и пальцы снова легли на шею.

– Стражники меня и слушать не захотели. Даже угрожали, что задержат, если не уйду. Вернулся и пока ходил… Лин меня заметил. Росток пятой ступени против белой накидки, которая шариться у его норы. Он не дурак и ударил первым.

Тавр сжал кулак.

– Избил, – продолжил Варис ровно, будто читал с листа. – Почти до смерти. И бросил в там у мастерских, как мусор у дороги. Ночью с меня сняли сапоги. Накидку едва не срезали вместе с кожей. Кто‑то приставил мне удавку сзади.

Палец остановился на круговом следе под подбородком.

– Вот это, – он коснулся шрама. – Я ушёл перекатом. Не упёрся в удавку, а подался вместе с ней и в сторону, и петля скользнула. Никогда не думал, что Айдо спасёт мне горло в трущобах.

Он повёл здоровым плечом и поморщился.

– Две ночи я там пролежал, – добавил тише. – В проходе между мастерскими, под каким‑то тряпьём, чтоб не нашли. Днём не двигался, а ночью полз к воде. Один раз надо мной склонились трое, обсуждали, сдохну я к утру сам или помочь. Решили, что сам. Ошиблись.

– И ты молчал? – Тавр глядел на него так, будто видел впервые.

– А что мне было делать, звать на помощь? – Варис чуть качнул головой. – В Клине на крик приходят не помогать.

– Шалх, – выдохнул Тавр.

– Ты выжил, – кивнул я. – Молодец!

– Когда встал, отбивался как мог. Использовал то, что ты мне показал, – он коротко глянул на меня. – Палка, дистанция, угол и Харекайдо. Кое‑как получилось…

Варис закрыл глаза и тёр свою шею. Никто его не торопил.

– Я уже думал вернуться, но решил продолжить. Сорин Лин по‑прежнему был не осторожен и оставлял следы, видимо решил, что ему ничего не угрожает. В этот раз я уже не искал помощи от городской стражи. Выследил его второй раз, когда он собирался выйти из Нижнего Клина. Я приготовился и ранил его из укрытия. Вот тогда стража и подоспела, словно ждала…

– Подошли, когда ты всё сам провернул? – Тавр аж приподнялся, и колодка снова стукнула. – Шалхи в форме!

– А ты что иного ожидал от городской стражи? – отозвался Варис, и в голосе у него дрогнуло. – Они забрали Сорина… Я стоял там как дурак, не понимая что теперь делать… хоть задание мне зачли и на том спасибо.

Слушал их истории и никакой жалости к ним не испытывал. Жалость делает человека ниже по сравнению с тем, кто её даёт. А они выжили и справились, значит не стоят её.

Я чувствовал нечто другое сейчас. Я признавал их силу духа и тела. Каждый в на своём задании заплатил свою цену. Варис не сломался, как Тавр, а затвердел. Наш аккуратный, чистоплотный член команды, тот, кто ставил миску рядом с ложкой, чтобы они лежали на одной линии. Теперь он немного прошёл грязь Клина и драку за собственную жизнь. Вернулся с круговым шрамом и спокойным голосом, который теперь звучал иначе.

Его слова о Нижнем клине напомнили мне о Скальце и о том, что он меня ждёт. Поморщился прогоняя его рожу перед глазами. Мне нужно выбрать на ком сосредоточиться. Врагов вдруг оказалось слишком много, а я один. Почти. Посмотрел на ребят. Втягивать их в свои проблемы… я не хочу и не буду.

– А ты Рейланд, – Варис повернулся ко мне. – Справился с заданием?

– Угу, – кивнул. – Рассказывать особо нечего. Дорога долгая, я для всех был помётом шмыга. Караван пережил нападение бандитов. Двоих убили нападавшие. – говорил сухо и пропускал половину. – Потом двигались без остановки и вернулись обратно.

– И всё? – Тавр уставился на меня.

– Пока да. Просто там долгая история.

– Мы тут тебе всё рассказали, а ты чего‑то тихоришься, – улыбнулся сын дружины. – Неужели ты там крупно облажался?

– Пусть будет так, – выдохнул я в ответ.

В палате установилась тишина.

Никто не торопился её рвать. Тавр глядел в одну точку на полу. Варис держал ладонь у шеи. Одр в тени дышал так ровно, что его и слышно‑то не было. Каждый из нас прошёл своё пекло за эти сто вкладов. Я – нападение на караван и нору сектанта. Тавр – игру в то, кто что ему сломает. Варис – удавку в Клине. Одр – клетку с тварью.

Небо для всех одинаково. Кто старался – тот вернулся. Кто нет – того подмели к утру. Цена у каждого вышла своя, и никто из нас её не забыл.

Тишину разбил Тавр. Иначе и быть не могло.

– С Гиртом надо что‑то делать, – выдал он в потолок. – Пока он нас по одному не прикончил. Он не отстанет, пока мы не уйдём из школы сами.

– Надо, – согласился Варис.

Я не испытывал к нему злости или ненависти. Он лишь инструмент в чужих руках. Пока я вижу только Синару Вельт за ним, но может быть кто‑то ещё. Каковы его цели и чего он добивается? Я обязательно выясню, но начну с Гирта.

Дверь лечебной комнаты сдвинулась. В проём, припадая на ногу, протиснулся Нолл. Лицо у него подсохло, но опухоль с левой щеки не сошла ещё полностью, и единственный открытый глаз блестел. Он замер на пороге, обвёл нас взглядом и остановился на мне.

– Ты… – выдавил он. – Ты жив и не сдался!

– Я тоже не сдавался! – повысил голос Тавр.

– Ты кричал от боли, – дёрнул головой Нолл. – А Рейланд, ни звука. А ещё бой длился дольше, чем у всех. В какой‑то момент мне показалось, что ты победишь.

– Тебя же не было? – поднял я бровь.

– Был, просто стоял очень далеко, – выдавил улыбку парень. – И всё видел. Ты лучший Рейланд.

– А я? – обиделся Тавр. – Я вообще‑то почти неделю служил мешком для биться у Стеблей и ничего. А тут всего лишь Гирт… Он Ростком то стал всего‑ничего. Нашёл чему восхищаться.

– Но тебя не пытались убить, – никак не унимался Нолл.

– Проехали! – поднял я чуть руку, чтобы остановить это.

Того гляди, сейчас Тавр вскочил и начнёт ему доказывать, что он тоже… молодец. Почему‑то такие вопросы очень сильно задевали дитя дружины. Вон как сидит набычившись и пыхтит.

– И? – кивнул я парню.

– Эстер… – Нолл сглотнул, кадык дёрнулся на тощей шее. – Он был там и вышел в круг сам. Забрал у Гирта палку и отходил его ею. На месте. Тридцать ударов, я считал. Гирта потом утаскивали под руки, он на ногах не держался. Кровищи было больше, чем от тебя.

Тавр приподнялся, и здоровый глаз у него загорелся.

– Эстер? Наш сухарь? Сам?..

И тут же засмеялся, да так что из глаз посыпались слёзы.

– Вот это поворот… – никак не унимался Тавр. – Шалх получил по заслугам. Вот бы хоть глазком на его рожу глянуть. Где он?

– Я… не знаю. – пожал плечами Нолл.

– Ты уверен? – посмотрел на него Варис.

Парень закивал так часто, что от его кивков по разбитой губе снова поползла кровь:

– И сказал… сказал, что в лечебную комнату Гирту ходу нет. Пусть лечиться как хочет.

В груди у меня под рёбрами дёрнулось что‑то похожее на смех. Школа запрещала Листьям лечиться после побоев. Теперь лечиться запретили Гирту, что избивал Листья. Эстер, который месяц делал вид, что меня для него не существует, отмерил Гирту его же манерой? Почему? С чего он вдруг решил вмешаться?

– Это ещё не всё, – продолжил Нолл тише. – Весь класс Стеблей наказали. Всех. Никаких тренировок, никаких уроков. Они просто сидят и ждут, как мы когда‑то.

– Да ладно⁈ – почти вскочил Тавр.

– Чтоб неповадно было устраивать на поле то, на что потом приходит смотреть половина школы. – Нолл пожал узкими плечами. – Синара возмущалась. Громко. Что Эстер не имел права трогать её класс.

– И?

– И заткнулась, – выдал Нолл. – Быстро. Он на неё глянул всего раз и она прикусила язык. Сказал ей, что нет у неё никакого её класса. И посоветовал ей это запомнить или он объяснит по‑другому. А она на прощание пообещала, что всех Листьев всё равно сломает.

Нолл переступил с ноги на ногу, и тут только я заметил, что в руке у него мой мешок.

– Сарн велел отдать тебе, – произнёс он, протягивая. – Сказал, что он за него головой отвечал, а он, мол, своё слово держит.

Принял мешок. Узел мой, с двойной петлёй и короткой ниткой через середину. Никто не трогал. Запустил руку внутрь, по верхнему слою, не уходя ко дну, где под тряпкой лежало то, о чём никому в этой палате знать не полагалось. На ощупь понял, что всё на своих местах. Задвинул мешок под одеяло, к боку, чтобы лежал у тела.

Дверь снова открылась.

Сарн вошёл сам, держась за косяк. Бок ему мешал, кисти всё ещё были обмотаны, а под правым глазом всё ещё набухал багровый пузырь. Он постоял на пороге какое‑то время молча.

– Рейланд, – выдал он.

Все головы повернулись к нему. Тавр перестал дышать ртом.

– Спасибо, – кивнул Сарн.

И замолчал.

Тавр уставился на него с открытым ртом, забыв про разбитую челюсть. Варис чуть прищурился. Нолл переводил взгляд с Сарна на меня и обратно.

– Ты… что? – выдавил Тавр. – Это ты сейчас Рейланду? Спасибо? Ты ничего не перепутал? Может ты головой не ударился?

Сарн не ответил. Глянул на меня ещё пульсацию и снова кивнул, так будто это движение стоило ему дороже всех тридцати ударов, что отвесил Эстер Гирту. Дверь закрылась.

Все обернулись ко мне.

– Это что было? – почти по слогам произнёс Тавр.

Скривился. Бок отозвался уколом, а голова запульсировала.

– Долгая история, – буркнул я.

– Да у тебя всё долгая история! – Тавр откинулся на подушку, поморщился. – То с караваном долгая, то с Сарном долгая. Когда‑нибудь расскажешь короткую?

– Когда‑нибудь.

– Ладно, – выдохнул Варис, ложась на спину. – Что бы это ни было, мы все поняли одно. Игра сменилась.

– Какая игра? – Тавр повернул голову. – И что мы поняли?

Я еле сдержал улыбку, даже Одр чуть не заржал.

– На выживание. – Варис глядел в потолок и пожимал губы, от чего Тавр сильнее морщил лоб. – Гирт убил одного по правилам и ему ничего не было до Эстера. Синара Вельт убирает Листья и обещает закончить это. Теперь любой день в школе может стать последним. Значит, нам нужно одно.

– Второе задание, – выдал я.

– И пилюля, – кивнул Варис. – Как можно быстрее. Двести вкладов, Росток, и хотя бы тогда мы перестанем быть теми, кого можно ломать без последствий.

Никто не возразил.

Пришла ночь.

Миски Мейна убрала, печать Сорры на виске грела ровно, притупляя боль до терпимой. Тавр захрапел первым. Варис лёг на спину, дыхание у него выровнялось не сразу. Я уже знал эту его манеру. Он ещё с час не двигался и думал, прежде чем уснуть. Одр в своём углу затих так, что его и не отличить было от стены.

Я лежал на спине, глядя в тёмные балки, и в голове крутилось одно.

Сила… А чтобы её получить нужна… Последняя сектантская пилюля. И от одной мысли проглотить её ещё раз нарочно… не в краю смерти, как в норе, а с холодным расчётом… желудок сводило так, что горечь подкатывала к корню языка.

Это их путь. Они тянут силу из людей, делают из чужих источников пилюли, которыми пробивают барьеры. Проглотить такую потому что я хочу силу без, которой мне не выжить… Значит сделать полноценный шаг в их сторону.

И всё же. В ушах поднялся ровный голос Гарека: «Молодой ты ещё, глупый и наивный». «Плевать, из чего она сделана. Если будешь водить носом – это буду, а это не буду, – сдохнешь». «Двадцать зелёных ядер за одну такую. Сила. Гарантия. Плевать на то, чем она была».

Школа просеивает. Школа ломает. Меня списали после провала и отправили на задание как расходный материал. Когда я вернулся, то застал избитых Листьев. Стебли по приказу девчонки в белых перчатках забивают слабых до смерти по правилам. Наивным здесь не выживают. Так было в деревне, так было в руинах, так и тут. Кто водит носом – того перемалывают.

Значит, я возьму всё, что смогу. У меня в мешке лежит то, что может помочь, а я морщусь. Хорошо, оставлю её там и что дальше? Продам и получу ядра, если всё выйдет хорошо, в чём я не уверен. И то, когда это случится? Сила мне нужна сейчас.

«Используй всё до чего можешь дотянуться, чтобы победить, или ты умрёшь» – прозвучали слова Карна в голове.

План складывался сам, кусок к куску. Если принять сектантскую пилюлю и попробовать прорваться на Росток самому. А потом завершить задания школы и получить ещё одну пилюлю от Равновесия. Использовать её как ещё один толчок на пути возвышения.

Её всё равно дадут за двести вкладов, тем более сто я уже заработал. Тем более в ней сила ядра зверя стадии Узла. Для того, кто уже Росток она должна что‑то сделать. Это же энергия… Правильно? Я рассчитываю получить возможность перескочить ступень на Ростке. Чем быстрее я стану сильнее, тем лучше. И тут дело не в глупом желании, а выживании. Скалец, Сейна, Вельт, Тихая Жатва. Они за моей спиной. Я обязан, что‑то делать.

Вот только это всего лишь пол дела. Если я внезапно сделаюсь Ростком, это почуют. Эстер уж точно. Да любой учитель или даже Кайр, а может быть и кто‑то другой. Лист, проросший без школьной пилюли, сам, в наказанном классе, который заперли без тренировок… Это вопрос: «Как?».

Значит, прорыв надо спрятать. Вот только, как это сделать, я не знаю. Сморщился от накатившегося разочарования. Даже в городе мне приходится скрываться. Будь я обычным городским, никто бы и вопроса не задал. Стал Ростком – молодец, перешёл на ступень выше – гений.

Я лежал и думал об этом. Внутри поднималась глухая и совершенно бессильная злость. Мой источник сам захлопнулся от животного страха, когда Вирг прощупывал меня энергией Ростка. Со Скалихом вышло так же. Его тяжесть просто смяла источник, и тот ушел глубоко внутрь. Зерно всегда пряталось само, если возникала реальная угроза. А вот заставить его скрыться по своей воле и без паники?

Осторожно придерживая ноющие ребра, я перевернулся на бок. И тут в темноте, за привычным барахлящим фоном источника, слабо шевельнулось то, о чем я успел забыть из‑за боли и последних событий.

Та самая нитка. Тонкая и чужая. Она появилась еще в норе, когда я вытягивал энергию Лаэрса. Его грязная сила тогда стекала в провал под Зерном вместе с ошметками его самого. Помню, как между приступами тошноты в сознании всплыл странный знак. Я очень старался его запомнить, но он растаял, потеряв четкость границ. Тогда я решил, что упустил его. Оказалось, что нет.

Я закрыл глаза и мысленно потянулся к этому ощущению. Нитка дрогнула. Из нее начали медленно собираться контуры. Проступила дуга концами вверх, а на них два круга.

Это был глиф. Чужой глиф сектантов, который я вытащил из Лаэрса вместе с его силой. Внутри сразу похолодело. Получается, я тащил эту дрянь в себе всю дорогу от Веса и даже не подозревал. Он просто врос в меня, точно так же, как раньше врастали звериные глифы.

Вместо интереса накатило сильное отвращение. Опять сектанты, но теперь ещё и их знаки. Если я начну это использовать, то возьму от Жатвы не просто какую‑то пилюлю, а саму их грязную суть. Я лежал, чувствовал, как к горлу подступает горечь, и пытался ее подавить.

А следом за отвращением, как всегда, пришёл расчёт.

Это тоже сила, просто чужая, я ведь даже не уверен, что они сектанские, может быть и обычные. Вдруг есть какие‑то общие глифы? Звучало разумно.

Нет красивого и правильного, есть только тот, кто стоит на ногах, и тот, кто харкает в землю. И если я выброшу этот знак из отвращения, даже не разобравшись в нём… будет ли это полезнее? Так было и со звериными глифами, я взял, то что увидел. В школе про них не говорят и не учат, но они есть во мне. Такое не валяется на дороге. Я выжил в той норе и получил его, будет глупо отказываться.

Решился.

Собрал немного силы. Вышло скупо, источник после дуэли отдавал её туго. Повёл энергию к чужой нитке. Поместил новый глиф на правой ладони.

И у меня… получилось. С первого раза. Легко. Так легко, что я едва не вскрикнул в темноте. Звериные глифы я вбивал в себя днями, через кровь из носа, через рвоту. Третий, на лбу, мне помогала поставить самка Нурра, он активировался после пилюли прорыва. А использовать я его смог после ночи с сектантом. У каждого из них была цена, а этот лёг под кожу сразу, послушно, будто всегда там жил и был моим.

Лежал, не дыша, и пытался понять, откуда такая лёгкость. И единственное, что приходило в голову, – нора. Я выпил часть сектанта. И глиф, который шёл в той силе, выпил тоже. Обратил его в своё – не вбил, а присвоил.

От этой мысли по спине прошёл холодок, и не от страха перед чужим, а от страха перед собой. Выходило, что я носил в себе чужой кусок силы и воспользовал им так, будто он всегда был лишь моим. Где у этого край – я не знал. И от незнания в животе всё сжималось

Под кожей на запястье глиф держался ровно и давал он странное.

Слабость.

Будто рука у меня на пол‑вдоха сделалась чужой, мягкой, и сила из неё утекла куда‑то, оставив одну слабость. Свёл брови в темноте, не понимая эффекта. Что за техника, которая делает тебя слабее? Кому такое нужно – ослаблять самого себя?

А может, не себя?.. Может, её ставят на чужого. Чтобы враг ослаб перед боем или во время, чтобы рука у него повисла, а источник просел. Но Севра говорила ясно: ослаблять, подавлять, связывать чужой источник – это умеют только печати. А это был простой глиф, который я держал на собственном запястье.

Или Севра просто не знает, на что способна Жатва, либо школа учит одному, а секта обладает куда большими знаниями… Голова запульсировала, виски сдавило так, что я закусил губу. Как же мало я ещё понимаю о мире и о его возможностях.

Перебирал так и эдак, и слабость в руке не давала зацепки. А потом, сам не зная зачем, повёл глиф иначе. Не на руку, а внутрь. Вниз, под Зерно, туда, где у меня раскрылась дыра в норе Лаэрса. Поднёс чужой знак к источнику.