Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 76 страниц)

– Не дёргайся, что бы не почувствовал. Дёрнешься – уведёшь знак, и я не смогу его вбить.

Хотел ответить, что и не собираюсь дёргаться, но она уже коснулась моего запястья. Знак вошёл не через кожу. Она была лишь дверью, которую он даже не заметил. Он сразу нырнул глубже, туда, где сидело холодное гнездо.

И оно его не приняло. Понял я это не мыслью, а всем телом разом. Глиф ударился о холодное место и отскочил внутрь болью. Запястье вспыхнуло изнутри, будто под саму кость сунули уголь и оставили там тлеть.

– Держу форму, представляй там нужный глиф, – процедила Севра сквозь зубы. – И не мешай мне.

Вот только я не мешал, хуже того, я не знал что мне делать кроме того как представлять глиф в гнезде.

– Рейланд, не дави! – шипела Севра.

Я ничего не делал. Знак словно отталкивался от гнезда, которое кричало болью. Если у неё не получится, если она решит остановиться… Нужно что‑то сделать прямо сейчас.

Попробовал расслабить Росток, ослабить хватку, дать знаку место, будто раздвигая ему дорогу. Не помогло, знак так и бился о край, не находя опоры. Попробовал приглушить то, что упиралось, вдавить сопротивление внутрь, как вдавливают крик. Гнездо ответило такой болью, что перед глазами поплыли рыжие пятна, а во рту защипало солью. Повёл силу напрямую, в лоб, грубо, как таранят дверь плечом. Хуже некуда. Запястье прошило до самого локтя, пальцы онемели и перестали слушаться.

Севра дышала тяжело. Белая нить в её пальцах истончилась, задрожала, подёрнулась рябью.

– Не идёт, – выдохнула она. – Гнездо как мёртвое. Ещё немного, и я выжгу связь. Слышишь меня?

– Продолжайте, – выдавил я одними зубами. – По‑лу‑чи‑тся…

Глиф терял свой свет внутри моего гнезда. Нет! Не сейчас! Ни когда я в шаге от успеха. Сжал кулак правой руки, и ногти впились в ладонь. Структура или что это такое… то, что уже было во мне, просто не пускала ещё один глиф внутрь. Вот только я был не согласен с этим.

Боль закрывала способность думать. Что у меня есть? Три глифа и они связанны… дугой, что идёт от глифа лба к двум знакам к груди. Попробовать её? Выпустил в неё энергию. Если я прав, дуга сцепляла чужое с чужим и держала, усиливая эффект. Севра, уже зажмурилась, ещё несколько мгновений и она откажется.

Попытался потянуть дугу к гнезду на руке. Меня начало выворачивать. Вмятина полыхала и я уверен, что светился она сейчас как костёр в ночи для сектантов. Плевать! Тянул дугу к гнезду в руке и представлял там нужный глиф.

«Давай!» – кричал я внутри.

И тут от дуги, словно отделился светлый волосок и пошёл через тело к руке. Он коснулся гнезда, и оно дёрнулось.

Глиф Севры сорвался и провалился внутрь.

Вцепился.

И только тогда пришла настоящая боль. Будто мне в запястье загнали раскалённый гвоздь и провернули его до самой кости, а потом провернули обратно. Дыхание сорвалось напрочь. Пот залил глаза, и мир на пульсацию выцвел добела.

– Получилось… – выдохнула Севра, и в голосе её не было радости, лишь изумление, как у ребёнка. – Получилось! Но не так как я думала.

Она уже не смотрела на меня. Её взгляд потупился, словно она погрузилась в мысли.

– Форма прижата, край удержан, ввод снаружи, – бормотала она, глотая концы слов. – А внутри знак зацепился не за гнездо, а за край… Но такого же не может быть. Какая‑то нить… Значит, холод не стена. Весь вопрос в…

Она оборвала себя и уставилась на меня. Я молчал, вцепившись здоровой рукой в край стола от боли.

– Дальше, – выдохнул я. – Ещё два осталось…

Она встряхнулась и тут же улыбнулась. В её глазах горел настоящий интерес и любопытство.

– Стопа. Левая. Сними сапог, поставь пятку на пол.

Со стопой вышло хуже. Стоило знаку подойти к гнезду в подъёме, как вмятина под источником потянула всё вниз, в свой глухой провал, будто там открылась воронка и звала. Знак нырнул не в гнездо, а туда, в дыру. Севра впервые выругалась, почти беззвучно, одними губами.

Каких же сил мне стоило остановить мою «пустоту» и не дать её сожрать глиф. У меня из глаз даже что‑то потекло, пока я возвращал знак ближе к гнезду. Когда он там оказался, снова тянул нитку от дуги.

Источник просел наполовину от моих стараний. Знак сорвался в дыру, боль хлестнула вверх, по голени и до колена.

– Терпи! – повысила голос Севра.

Тянул опять, но в этот раз медленнее и осторожнее. Со второго раза снова мимо. Только с третьей попытки, волосок лёг куда надо, и гнездо приняло глиф.

Стопу скрутило так, будто её и вправду прибили к полу тем самым Корнем, который ещё даже техникой не звался. Пальцы ноги свело судорогой, икру стянуло в узел. Стиснул зубы, чтобы не завыть в голос.

– Два, – кивнула Севра, вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб. Чернильное пятно размазалось у виска тёмной полосой. – Осталось нёбо. Оно сложнее остальных. Держи голову ровно и не глотай.

Третий знак двинулся вверх, к нёбному своду, и всё во мне поднялось разом. Кольца на лбу провернулись сами, без моей воли, будто их разбудили. Звериные знаки у источника вскинулись. Дуга загудела и растянутая до предела. Сосредоточился на всём сразу: кольца, два звериных знака, Росток, дуга и последний волосок, что вёл к нёбу. Сил всё это держать уже не хватало, что‑нибудь одно вырвется и конец.

– Рейланд. – Голос Севры прорезался сквозь гул, далёкий и резкий. – Если сейчас сорвётся, я выжгу связь. Слышишь меня?

– Нет, – прохрипел я, не разжимая зубов.

Прижал звериные знаки к источнику. Придавил кольца на лбу. Не дал дуге лопнуть, хоть она и выла. Третьим волоском свёл глиф Покрова с холодным нёбным гнездом.

Знак вошёл.

Мир побелел по краям. Потом посерел. Потом от него остался только далёкий голос Севры, глухой, будто она говорила из‑под мутной стенки купола… из другого двора, из другого дня, из чужой жизни.

Я не отключился, удержал сознание. Сидел на подушке и не мог шевельнуться. Ни рукой, ни языком, ни веком. Каждое гнездо горело отдельным «костром». А между этими кострами пылали тонкие новые боли, будто во мне натянули раскалённые нити от одной раны к другой. А под всем этим, ныла дуга, которую заставили держать ещё три чужих узла.

Сколько прошло, не знал. Много. Свет за окном сместился.

– Рейланд…

Голос долетел издалека.

– Рейланд! Ты тут? Ты дышишь – значит отвечай. Если ты умрёшь, мне нечего будет записать.

Разлепил веки. Свет резанул по глазам. Кивнул, потому что на слово сил не хватило.

– Получилось, – улыбнулась Севра.

Кивнул снова.

– Я смогла… – радовалась учительница.

Когда я посмотрел на неё, она уже сидела вполоборота за столом. Перед ней лежали три раскрытых свитка, и она быстро писала в них что‑то. Брызги чернил летели с её пера, будто она боялась, что увиденное смажется и уйдёт из памяти прежде, чем ляжет на бумагу.

– Так‑так‑так, – бормотала она – Гнездо приняло не форму. Помог мой уникальный способ. Три раза подряд, чисто, без прогрева. Значит, дело вовсе не в тепле, а в том сколько и когда выпустить силы…

Она остановилась и глянула на меня, будто вспомнив, что всё это случилось со мной.

– Мне нужно записать всё, пока не смазалось. Иди. Здесь ты мне больше не нужен, а свитки ждать не будут.

Подобрал мешок здоровой рукой. Держался на одной воле, потому что тело слушалось едва‑едва. Поднялся кое‑как, пол качнулся и вернулся на место. Стопа при первом же шаге отозвалась так, что чуть не сел обратно.

Уже у двери в спину мне долетело:

– И вот ещё. Напитай глифы в гнёздах и как можно раньше. Не полной мерой, не техникой, небо упаси. Тонкой и ровной силой, совсем чуть‑чуть, чтобы они плотнее сели в гнёзда и притёрлись. Оставишь их так до утра, и они примутся драть связь сами, изнутри. Тогда и вправду покалечишься.

Повернул к ней голову.

Напитать их… Прикоснуться силой к трём местам, что жгли меня изнутри? Провести энергией Ростка по запястью, стопе и нёбу, где сейчас сидело по живому, дышащему углю?

Шалх!

Кивнул.

Толкнул дверь плечом и вышел в коридор.

Меня ждали. Тавр привалился к стене, Варис рядом с ним, Бренна чуть поодаль, комкая рукав, Сарн у самого поворота.

Тавр оттолкнулся от стены.

– Ну? – выдохнул он. – Дала? Получил?

Прошёл мимо.

Говорить значило открыть рот. Открыть рот значило шевельнуть нёбо, а нёбо…

– Рейланд… – Варис шагнул было следом, разглядел что‑то в моём лице и осёкся на полуслове.

Бренна дёрнулась ко мне, но не тронула, только рука её замерла в воздухе. Сарн, наоборот, вжался к стене, освобождая дорогу пошире. Я переставлял ноги по коридору, одну за другой, держась ладонью за холодный камень стены, чтобы не сложиться.

В голове билось одно. Напитать глифы, пока гнёзда не принялись рвать связь сами.

Глава 7

Прошло шесть дней.

Лечебная комната… За это время, я посещал её чаще, чем что‑то ещё в школе. Толкнул низкую дверь плечом, переступил порог. В лицо тут же дохнуло тёплой сыростью и горьким духом парящих отваров. Сорра сидела у дальнего стола, растирая что‑то в широкой чаше, и даже не подняла головы. Ей хватило звука, с каким я опустился на лавку у стены, чтобы понять, кто пришёл и зачем.

– Карн или Бранн? – обронила она, не оборачиваясь.

Показал ей два пальца.

– Оба, значит. – Она наконец повернулась и окинула меня тем взглядом, каким охотник рассматривает тушу убитого зверя. Она тут же принялась считать и перечислять. – Рёбра. Правая ладонь. Левая нога. И то, как ты держишь рот. Опять нёбо?

Кивнул.

– Что‑то ты сегодня не старался совсем… – хмыкнула женщина.

Пожал плечами.

– Раздевайся до пояса и ложись, – махнула она рукой.

Стянул рубаху через голову, морщась, когда ткань задела свежий кровоподтёк под лопаткой. Улёгся на кровать и не двигался. За это время научился не мешать лекарю, тогда Сорра работала быстро и я не тратил лишнее время. Её печати ложились на кожу тёплыми, тяжёлыми оттисками, растекались под ней вязким жаром, глушили боль, стягивали то, что за день разошлось.

– Вот нравится мне такие ученики, – пробубнила женщина себе под нос. – Ни звука не издаётся, знает как лежать, когда подставлять раненое место и переворачиваться.

Улыбнулся, с её уст это почти похвала. Мейна возникла сбоку с миской, от которой шёл серый пар. Молодая, с косой, сбитой на затылок не так туго и строго, как у старшей. Она поставила миску у моего изголовья, и на миг задержалась, глядя мне в лицо. Она как‑то странно на меня посмотрела, не как обычно на раны и повреждения, а будто на мой… источник?

– Какой уже день подряд? – спросила Мейна негромко. – Ты вообще собираешься отдыхать?

Ничего не ответил. Говорить значило шевельнуть нёбо, а нёбо после утреннего круга горело так, что каждое слово стоило бы дороже, чем оно того стоило. Только качнул головой, коротко, чтобы отвязалась.

Она ещё пульсацию смотрела на меня, чуть склонив голову, будто хотела спросить ещё что‑то. Потом отвела глаза и принялась разводить отвар. Но я успел заметить, как её пальцы на миг замерли над моей грудью и она тут же убрала руку, словно обожглась о чужое тепло.

Мало ли что мерещится молодой целительнице. Сорра положила мне на грудь последнюю печать, самую тяжёлую, и та растеклась под рёбрами глубоким теплом.

– С рёбрами до утра всё будет в порядке, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Ладонь перевяжу. А нёбо, – она глянула на меня почти с досадой, – нёбо не лечится ничем, кроме времени и отсутствием глупости, которую ты в него загнал. Молчи. Не жуй твёрдого. И перестань уже ходить сюда как на службу.

Лежал под серым паром, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и перебирал в голове то, как я вообще угодил сюда в первый раз.

В тот день, когда я вышел от Севры, в лечебную меня привёл не Бранн и не Карн, даже не ребята. Тут это моё личное «достижение»… Учительница велела напитать глифы тонкой силой. Ровно, чуть‑чуть, самой малой мерой, чтобы знаки плотнее сели в свежие гнёзда и притёрлись.

Я вышел из здания и добрался до угла двора, опустился спиной к холодной стене, вытянул гудящие ноги и решил не растягивать муку, что как я потом понял, оказалось ошибкой.

Три гнезда горели во мне тремя отдельными кострами. Питать их по одному и весь день… уже не мог. Трижды вытерпеть ещё более сильную боль? Если жечь, так сразу всё и покончить с этим.

Потянулся из Ростка и толкнул энергию во все три гнезда одновременно. Очень быстро я понял, отчего Севра сказала «тонкой».

Три костра вспыхнули во мне разом и слились в один сплошной пожар. Мир качнулся, побелел по краям, и последнее, что осталось в памяти, это как я заваливаюсь щекой на камень, а холодный двор уплывает куда‑то вбок и вниз.

Очнулся уже здесь, под печатями Сорры, с тремя гнёздами, что ныли ровным, устоявшимся жаром. В голове мутило, во рту стоял вкус крови, а язык распух так, что едва помещался за зубами.

Но своего я добился. Глифы зацепились. Криво, жадно, злобно, но сели в гнёзда и не сорвались обратно.

Севра не соврала ни в едином слове. Ни в том, что будет больно. Ни в том, что глифы в холодных гнёздах лягут криво и будут жрать вдвое против положенного. Она ошиблась только в одном. Я не остановлюсь на том как должно быть.

Дальше потянулась неделя закрепления новых техник. Полдня Бранн, а остальное время – Карн. И между ними узкий зазор, чтобы доползти до лечебной и обратно, да проглотить миску каши, если нёбо позволяло.

Бранн показал себя немного с другой стороны. В отличие от Севры, младший учитель использовал крайне понятную и эффективную методику закрепления новых знаний и навыков. Он отвечал за оружие, за удар, за меру силы, вбитую в ученика не через голову, а боль. В руках у него всегда была короткая тёмная палка, которую он пускал в ход постоянно.

Тавр переливал силу в Короткую Черту, гнал вдвое против нужного, красуясь скоростью, и палка коротко била его по рукам, пока он не ронял меч. Сарн, наоборот, давал мало, боялся выложиться, техника срывалась впустую, и палка находила его голову. Варис слишком долго думал, выбирая меру, взвешивал, прикидывал, и Бранн просто выбивал у него оружие из руки прежде, чем тот успевал решить. А потом он складывался пополам от удара в живот.

– В бою не думают, – повторял Бранн. – В бою уже знают. Думать надо было раньше, до того как решили использовать технику.

На четвёртый день он развёл нас по трое и стравил, трое на трое, с оружием и техниками разом. И тогда я впервые понял на своей шкуре, что Корень Равновесия может не спасти, а убить. Пустил его на пульсацию дольше нужного, врос в землю почти намертво, а Тавр с Одром зашли с боков, и я стоял, приклеенный к месту, глядя, как ко мне идут два деревянных меча, и не мог сдвинуться. Успел поднять руку, но не успел уйти.

– Вот, – прорычал Бранн, когда я поднялся с плит, держась за отбитый бок. – Запомнил? Корень держит и тебя тоже.

Короткая Черта вышла у меня на третий день, но не чисто и не красиво. Рука рванулась быстрее, чем я успел ей приказать, деревянный меч ушёл вперёд коротким злым тычком, а следом всё запястье взорвалось болью, будто в него снова загнали тот раскалённый гвоздь и провернули.

Бранн глянул и хмыкнул.

– Поздравляю. Теперь повтори это так, чтобы не корчиться при этом от боли. У нас нет лишнего месяца, чтобы ты привыкал.

На четвёртый день Бранн велел нам держать удар Покровом. Мы вытянулись в ряд, он шёл вдоль, бил палкой, а мы должны были встретить удар тонкой плёнкой под кожей и не поморщиться. Тавр встретил. Варис встретил. Дошло до меня, я потянул Покров, но сила ушла в нёбо, оно полыхнуло, я на пульсацию опоздал. Учитель хоть использовал технику, но чуть ослабленную. Его палка легла мне на макушку. Вспышка света перед глазами и кровь.

– Позор, – обронил Бранн, не останавливаясь. – Даже он держит, а ты нет. Гнёзда у тебя лучше, чем у всех тут, а толку с них, как с дырявого ведра.

Вытер кровь рукавом. Кто‑то в строю коротко хохотнул. Оборачиваться и глядеть, кто именно, я не потрудился. Какая разница? Со стороны я и был дырявым ведром, ходячим позором класса, лучшие гнёзда впустую. Пусть смеются, но это только пока…

Карн тоже стал более требовательным… Худой, жилистый, с длинным прямым носом и тонким шрамом от уха к подбородку, он двигался по двору так, что глаз не поспевал за ним. Только что стоял слева, у столба, и вот его там уже нет, а его костлявый локоть у тебя под рёбрами, а сам он дышит тебе в затылок.

Своё новое обучение он назвал боевой практикой и выживанием. И учил не технике в пустом воздухе, а технике под чужим коленом, в пыли, когда тебя валят, когда держат и вбивают лицом в камень.

Он ставил нас парами и заставлял бить не по мишени, а по живому, отбиваясь, падая, поднимаясь и падая снова.

– Да, что ж ты такой тупоголовый? Зачем ты активируешь Корень раньше времени? – говорил он, роняя Тавра на плиты одним коротким движением бедра. – Ты уже бы умер, если бы это был враг.

– Я… – промямлил сын дружины, и отвёл взгляд в сторону.

– Покров не держи всё время, – объяснял он, выкручивая Сарну руку так, что тот шипел. – Он тебе не одеяло, чтобы кутаться. Он спичка. Чиркнул в нужный миг, и всё. Держишь дольше, жжёшь себя.

– Короткую Черту не путай с обычным ударом, – советовал он Варису, легко уходя из‑под его выпада в ту самую слепую зону, куда глаз не тянется. – Ударил бы кулаком, сберёг бы источник. Техника не для того, чтобы ею хвастать.

– Тяжёлую Черту без опоры не используй, – говорил он, подсекая Бренну под колено так, что она охнула. – Ударишь без Корня, сама за своим ударом и полетишь.

Это я запомнил особо. Не потому, что собирался бить Тяжёлой Чертой как все. В его словах и в этой связке удара и опоры, лежало то самое, к чему я по ночам подбирался с другого края.

Меня он «учил» чаще остальных. Потому что у меня всё выходило паршиво. Учитель запомнил мои успехи до этого и сейчас отказывался принимать провалы. Мой отклик запаздывал, источник проседал, и он это видел лучше меня самого.

Карн решил, если на меня давить и бить сильнее, то я обязательно всё пойму. Хороший способ, жаль, что я и так всё понимал, но сделать этого пока не мог. Но кое‑что у меня всё‑таки получалось.

Учитель двигался так, что его не поймать, даже Одру. Ребята просто получали своё наставление и валились. Я ловил его иначе, теперь я отчётливо слышал и чувствовал его источник. И раза три за эти дни, я едва не ушёл из‑под его руки за долю пульсации до того, как она меня достала.

И всякий раз мне приходилось силой давить в себе это короткое «едва», специально уводя верное движение в откровенно неуклюжий промах. Нарочно спотыкаться и подставляться под удары, только ради того, чтобы Карн ни в коем случае не заметил, как я свободно читаю его «Рваный шаг». Это становилось моим единственным скрытым преимуществом, которое я тайно оттачивал в спаррингах с ним.

На пятый день Карн вдруг решил свести нас не привычными парами, а выставил стенка на стенку, велев драться именно так, как мы научились с использованием техник. Тут в очередной раз наглядно вскрылось то, чего на самом деле стоят все мои школьные глифы.

Стоило нам только сойтись в бою, как я тут же привычно потянулся к Короткой Черте, чтобы гарантированно опередить Тавра на самом замахе. Глиф отозвался с предательским запозданием, из‑за чего рука дернулась совершенно не в тот миг, а следом само запястье обожгло такой резкой болью, что тренировочный деревянный меч просто сам собой выпал из ослабевших пальцев. Тавр не ожидал такого щедрого подарка. Он с размаху влепил мне прямо в грудь, заставив тяжело осесть на камень под общий короткий выдох остальных учеников.

– Подобрал оружие, – бросил Карн сверху. – В бою его тебе никто не вернёт.

Я послушно поднял меч, хотя тело всё ещё отказывалась нормально слушаться. Со стороны это выглядело ровно тем, чем казалось: у всех техника работает, а у деревенского валится из рук вместе с оружием. Бренна отвела глаза, будто ей было стыдно за меня. Мне было плевать, кто и что думает, потому что я учился немного другому и по своему.

За эту неделю в лечебную комнату попадал не только я. Тавр приходил с рассечённой бровью и разбитой губой и всё равно скалился, довольный собой. Сарн прибыл со сломанными пальцами и долго врал Сорре, что упал сам. Даже осторожный и вымеренный Варис, дважды уходил с поля, держась за рёбра.

Но всё равно самым «прилежным» посетителем лечебной комнаты, всё равно был я. Один раз Тавр притащил меня туда на себе, когда я не смог подняться после того, как Карн уронил меня трижды подряд. Тащил молча, сопя, и так же молча свалил на лавку. А на другой день я приволок на плече Сарна, которому Бранн сломал ногу, и тот весь вечер потом ворчал, что вовсе я его не тащил, что он сам шёл, а я просто путался под боком в ту же сторону.

Смешно… Даже сквозь молчание смешно.

Мейна реагировала на меня каждый раз одинаково, и с каждым разом всё внимательнее. Её даже одёргивала Сорра, за то что она очень долго возится со мной. Мне даже начало казаться, что я ей чем‑то приглянулся как больной. Вон сколько всего на мне отрабатывала, когда ей старшая показывала.

Ещё одна вещь оставалась неизменно. Мои холодные гнёзда… Сколько бы я не пытался использовать техники правильно, сколько бы энергии в них не вливал и не важно как долго. Результат оставался таким же.

Ночами в комнате всё шло по‑старому. Две узкие кровати, пятеро тел, одна очередь и вечный спор Тавра с Сарном, кому сегодня стелиться на голом полу и кому у входа. Только спорили они теперь тише, вполголоса, оглядываясь на дверь, чтобы никто не зашёл.

В первый вечер после лечебной я положил мешок под голову и лег на холодный камень прямо у двери. Никто не стал спрашивать, почему я не иду к кроватям и не участвую в их дележке самых лучших мест.

Им казалось, что они и так все знают. Они прекрасно помнили, как сдали меня Севре и из лучших побуждений рассказали ей о моей слабости. Помнили, как я вышел от нее и молча прошел мимо. Поэтому мое молчание казалось им правильным. Они решили, что я обиделся и дуюсь как гордый деревенский дурак, у которого ничего не вышло на фоне остальных.

Первым не выдержал Тавр. Он никогда не умел держать эмоции в себе. На третий день он перегородил мне дорогу у двери.

– Ты долго ещё будешь делать вид, что нас нет? – Голос у него был злой, но под злостью пряталось что‑то кислое и виноватое. – Мы, между прочим, за тебя тогда… Мы же хотели как лучше. А ты ходишь мимо, будто мы тебе грязь под ногами.

Я честно хотел ему ответить. Даже приоткрыл рот. Но небо обожгло так, будто я задел языком раскаленное железо. Перед глазами полыхнуло белым, к горлу подступил ком, и слова просто рассыпались. Я закрыл рот и обошел Тавра стороной.

Он остался стоять с таким лицом, будто я плюнул ему под ноги. А я всего‑то не смог выговорить два слова. «Не сейчас».

Пусть думают, что молчу из гордости. Объяснять боль тому, кто получил свои глифы правильно, тёплым путём, всё равно что растолковывать сытость голодному. Слова похожи, а смысла нет.

Гнездо в нёбе горело при каждом слове, при каждом лишнем движении языка. Я даже ел только кашу и пил травяной настой.

Я не издавал звуков, когда Бранн выбивал у меня из руки меч, и палка находила голову. Не стонал, когда Карн вжимал меня скулой в камень и держал так, пока я не хрипел.

Варис один раз подсел ко мне ночью, и долго молчал рядом, а потом сказал: «Я не буду лезть. Просто знай, что мы рядом». И ушёл к своему месту. Бренна смотрела всё виноватее день ото дня. Однажды она молча поставила рядом со мной свою миску с кашей, а сама ушла к окну. Кашу я съел. Медленно, по крупинке, чтобы не тревожить нёбо.

Сарн не лез вовсе, но постоянно держался рядом, словно мы с ним друзья Одр мне лишь улыбался и кивал. Несколько раз стукал по плечу и дёргал головой, словно поддерживает. Меня это более чем устраивало.

После второй ночи, я снова выбрал себе самое нелюбимое место всех – у двери. Так мне было проще уходить тренироваться. Ждал пока все уснут, благо с этим проблем не было, Карн с Бранном очень сильно помогали. Всю неделю Стебли нас не трогали. Видимо, слова Карна о приказе Ровэна подействовали на Синару, пусть она и не показывала этого. Порой бросала фразы, что трогать ничтожества, что ещё не могут пользоваться техниками – это ниже достоинства Стеблей. Угу, почти поверил, особенно после её давления на класс Листьев до приёма второй пилюли.

Вот только я не тешил себя надеждами, которые озвучил Тавр. Мол, Вельт решила заняться собой и «своим» классом и на нас ей плевать. Нет… Такая, как она, просто копит свой яд, чтобы потом он убил окончательно.

Мне сейчас с лихвой хватало и того, что каждое утро на меня косился то Бранн, то Карн, а где‑то за спиной висели глаза Севры, ждавшей, чем обернётся её опыт с вбитием глифов в холодные гнёзда.

Не думаю, что это случайно, но почти каждый день учительница, проходила мимо тех мест, где мы занимались с Бранном и Карном. Она всегда была с ворохом свитков под мышкой и делала вид, что идёт по своим делам. Но я замечал как она останавливалась и смотрела, как у меня не выходят техники. В её ровном лице не мелькнуло ни злорадства, ни жалости. Только тот же холодный интерес, с каким она помогала мне разместить мои первые глифы

До экзамена оставалось всего три недели и за это время к нему нужно подготовиться.

В начале недели, я признал перед собой то, чего избегал все эти дни. Своё я получил. Три глифа. Четыре техники. Обет на языке и замок у источника. Всё, ради чего выбрался из деревни. И всё это вышло, к сожалению, совсем не тем, чем должно было быть.

Корень держал меня намертво, тут спору нет. Ребята наваливались втроём, упирались плечами, пытались стронуть с места, а я стоял. Но стоило один‑единственный раз чисто, в полную силу пустить этот Корень, и источник проседал до самого дна. Любая техника, которую я активировал «правильно» – забирала всю мою энергию.

Потому что сила шла в гнездо не только из Ростка, как у всех. У меня она приходила ещё и из дуги, по тонкой нити. И эту нить приходилось всё время править, ловить её меру, время касания. Ошибёшься и техника рвётся и высасывает из тебя всё.

Короткая Черта ускоряла руку и тем же махом выжигала запястье дотла. Тяжёлая Черта раскалывала деревянный меч о столб в щепки, но отдача возвращалась в кость, и потом полдня ныл локоть, будто по нему били молотом. Покров спасал кожу от пореза, разводил удар вширь, а нёбо после него горело так, словно я проглотил уголь целиком, и он застрял под сводом.

Вот она моя цена. Ровно та, что обещала Севра.

Зато мои зверины техники существенно выросли. Непробиваемость я мог удержать десять пульсаций, если не пытался закрыть всё тело разом и тратил не так много энергии в источнике. Режущий удар, ту самую Перевёрнутую Гору, повторял несколько десятков раз кряду, пока источник не принимался скрипеть на дне. Звериный Срез бил пять раз подряд.

После второй ступени Ростка всё это давалось легче, так ещё вернулись идеальные характеристики источника. Мои тренировки не ограничивались только школьными техниками. Новые знания я использовал и в том что уже умел. Непробиваемость поверх Режущего удара, чтобы бить и держать разом. Звериный Срез и тут же Рваный Шаг и Непробиваемость. Эти связки я находил сам. Вот тут‑то и лежала вся моя неделя. Не в том, чтобы заставить школьные глифы работать по‑школьному, а в том, чтобы заставить их работать по‑моему.

В ночь перед седьмым днём я, как обычно, не спал, а просто молча лежал и терпеливо дожидался, пока в комнате окончательно выровняется чужое дыхание Чтобы после тихо и по самой стеночке незаметно выскользнуть за дверь.

Я целенаправленно направлялся вовсе не к привычным тренировочным кругам, где в любой момент мог совершенно некстати очутиться чужой глаз. Двигался к дальней глухой стене, под которой бесформенной грудой лежали старые сбитые камни вперемешку с растрескавшимися тренировочными болванками и прочим давно никому не нужным хламом.

Наконец‑то пришло время на деле проверить всё то, чему я смог научиться сам за эту долгую неделю. Перед наставниками я старательно показывал только то, что они сами хотели видеть. Равновесие требовало держать строгую форму, тянуть меру и доводить каждую технику исключительно до конца.

Мной же скрытый путь работал совершенно по‑другому. Не будить глиф напрямую из Ростка, как это делали все остальные. А аккуратно тянуть к нему энергию из той самой нити, что уже успела стать неотъемлемой частью моей дуги. Давать технике не всю положенную энергию, а лишь малую каплю. Взять не всю технику, а только её часть.

Первый камень я ударил Звериным Срезом, как всегда, для проверки и разгона.

Теперь мои новые движения. Я сознательно не пустил Корень в полную силу, чтобы не врасти в землю намертво, а лишь вскользь коснулся его на одно короткое мгновение. Ровно на столько, чтобы моя стопа буквально на краткий миг сделалась абсолютно неподвижной точкой опоры. И в тот же самый миг пружиной сорваться с этой точки уже своим Рваным шагом.

Тело швырнуло вбок так, будто я оттолкнулся не подошвой от камня, а всем весом от самой земли. Я крал у Корня одну опору, мгновение мёртвой хватки под ногой, и переливал его в рывок, и уходил в сторону быстрее, чем чужой взгляд успевал меня догнать. Дёшево, почти без энергии источника. Только точность на самой грани и миг контроля.

Замер у стены, дыша через нос, чтобы не тревожить нёбо. Вышло. Улыбнулся. Я только что показал ещё одну… нет, техникой это не назвать, скорее умением, которым я усилил Рваный шаг.

Постоял, глядя на пустое место, где только что был. Даже мне самому это показалось невозможным. Ни один из ребят так не двигался, ни один учитель этому не учил. Школа дала мне глиф для опоры, а я вывернул его в скорость для всего тела, не тронув при этом ни капли лишней силы. Чужой инструмент в моих руках делал совсем не то, для чего его выковали.

Дальше давалось тяжелее.

Взял глиф в кисти, но обе его техники разом. Малую, на скорость и Тяжёлую, с осадкой и задержкой, на вес. Не по очереди, как учила Севра, а в один‑единственный удар. Быстрый и тяжёлый вместе, скорость и груз, скрученные в одно.

Деревянный меч вошёл в камень с сухим, коротким треском, разлетелся щепками, а по граниту побежала трещина. И тут отдача рванула назад, в кисть, в локоть и плечо. Кость едва не хрустнула. Зашипел сквозь зубы, тряся онемевшей рукой.

В следующий раз я встретил эту отдачу заранее. Пустил тончайшим слоем Покров под кожу руки, а поверх него поднял свою звериную Непробиваемость, и они легли одно на другое, слой на слой. Покров развёл удар вширь, размазал его по всей коже, не дал собраться в одну точку. Непробиваемость под ним приняла остаток и не пустила глубже, в кость. Ещё один удар по камню оставил на нём трещину, отдача ушла в две защиты вместо голой руки, и на этот раз… она выдержала.