Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 76 страниц)

– Да. Секты. Те, кто не смог стать школой, семьёй или признанной дружиной, но всё ещё хочет силы. Не у всех получается её добыть честно, да и не все хотят честно. Некоторые из них умеют делать пилюли из зверей. А другие… не только из зверей.

В комнате стало тихо совсем иначе. Тавр перестал дышать на пол пульсации. Кто‑то за спиной тихо выругался сквозь зубы. У меня внутри стянуло, там, где обычно тянет от голода. Словно тело уже знало, о чём речь, и пыталось спрятаться от мысли в собственную пустоту.

Пилюли из людей? Я открыл рот от удивления. В мире и такое бывает?.. Вот только я не понял, секты – это плохо или хорошо. Судя по тому что они делают такое, они… враги каждого возвышающегося. Тут же вспомнились мешки на столах во Внешних Загонах, ровные ряды клеток, спокойные руки охотника, который снимал шкуру с иглоспина за сто пульсаций. Внутри стало так мерзко от понимания, что есть такие люди и что они добровольно делают… эти пилюли из людей.

– Поэтому, если вам потребуется надрываться, я бы на вашем месте надрывался. Если потребуется спать меньше – спите меньше. Если потребуется ползти – ползите. Без Ростка вы не люди города. Вы сырьё, которое ещё не решило, во что его переработают.

Эстер взял палочку с тумбы и провёл ею по краю чаши. Звук вышел низкий, короткий, и в этом звуке было что‑то такое, отчего у Тавра по руке прошла мелкая судорога.

– После Ростка вам станут доступны техники, которые взаимодействуют с глифами.

Глифы это… что? Знаки? Слово ударило в память сразу. Знаки на шкуре. Знаки, ожившие на полотне обета у Орина. Линии на руках Вирга в тот момент, когда из его ладоней вышел сгусток, смявший моё зерно у края дороги. То, что вспыхивало на коже охотника в загонах, когда нож шёл против кости. То, что я сам вколачивал в зерно до тошноты и крови из носа. У всего этого было общее имя, и я его не знал.

Глифы.

– Глифы, – повторил Эстер, словно нарочно дав нам время услышать слово ещё раз, – это… можно назвать языком, но он не принадлежит обычной речи. Есть те, кто называет его божественным. Есть те, кто считает, что небожители передали его людям, чтобы мы перестали быть мясом для зверей. Есть те, кто спорит. Мне всё равно кто из них прав. Важно другое: без Ростка настоящий глиф для вас мёртв.

Едва не посмотрел на свою правую ладонь. Если знаки, которые я активировал – это глифы… Как они могут быть мертвы до Ростка? Что я тогда использовал? Что вспороло Сарну ключицу через комнату, без касания и без воли с моей стороны?

– Вы не сможете управлять ими, – продолжил Эстер. – Не можете даже запомнить их или нарисовать. Всё потому, что этот язык защищён небом. Только практикующий может передать вам глиф. И поверьте мне, таких желающих на вашем пути не будет. Это основа силы, техники и возможностей возвышающегося.

В позвоночник что‑то ударило, да так сильно что я выпрямился. Что это получается… Когда я тогда пытался нарисовать углём глифы Нурра, поэтому у меня ничего не вышло? И из‑за этого я забыл один, тот что отвечал за рывок? Небо защищает свой язык от нас…

Но! Я же могу применять их, пусть и с болью. Запомнил и даже вижу.

– Простите, учитель! – поднял я руку. – Выходит глифы… – на меня повернулись все, а Эстер поморщился. – Никто до Ростка не способен их использовать? А если кто‑то передаст или научит?

– Вздор, – хмыкнул учитель. – Только со стадии Ростка возможно совладать с ними. И никто в здравом уме не будет делать такого. Каким же нужно быть идиотом, чтобы учить Зерно?

Я медленно проглотил и опустил руку.

– Имя?

Кивнул Эстер в мою сторону. Я не сразу понял, что он хочет. Узнать, кто бы передал глифы Зерну?

– Я спросил ваше имя, господин выскочка. – чуть повысил голос учитель.

– Рейланд, – ответил я тихо.

– Запомню, – хмыкнул Эстер и тут же загудела часть класса, где был Сарн.

– О глифах на вступительном уроке вам расскажет мастер Серва Ясная Черта, – продолжил учитель, – Всё остальное узнаете, если вы доживёте до её уроков и если станете Ростками. Она объяснит глифы, гнёзда, связки и то, почему школа Равновесия не учит грубой силе так, как учат другие. От меня вы об этом не услышите. Моя задача проще. Я должен научить ваши жалкие зёрна хотя бы не захлёбываться от того, чем город дышит каждый день.

Серва Ясная Черта… Имя я положил рядом с другими, туда, где уже были: Ровэн Безмятежный Берег, Сейна и Скалец. У города есть своя манера называть людей. И если я правильно думаю, то прозвище значит не меньше, чем сам человек.

Эстер поставил палочку обратно. Звук дерева о дерево прошёл через круг и осел в камне.

– Закрыть глаза и тянуть энергию неба через рот – самый простой способ. Я бы даже сказал… детский. Понятный даже тем, кто вырос в руинах и никогда не видел наставника. Вы все им пользовались, кто‑то осознанно, а кто‑то нет. И в этом ничего удивительного.

Он оглядел круг, словно собирался спросить, есть ли возражения, и заранее знал, что их не будет.

– Именно поэтому вы здесь. В первом круге базового класса нашей школы. Обычно одарённый возвышающийся сам приходит к другому способу. Рано или поздно тело само подсказывает или Зерно, а может и Небо. Если этого с вами не случилось… Значит, о вас уже сказано больше, чем могут поведать ваши родословные, деньги ваших родителей или истории о том, как вы хорошо дрались во дворе.

У Сарна напряглась челюсть. Заметил это краем глаза, Гирт за его плечом тоже это уловил и подался чуть вперёд, готовясь.

– В других школах учат иначе, – продолжил Эстер. – Древо тянет через опору и рост. Основа – через давление и закрепление. Путь – через движение. Я не отвечаю за то, как поступают другие. Расскажу только то, как делаем мы.

Он поднял руку и медленно разжал пальцы.

– В школе Равновесия энергия неба входит не через рот. Не одним глотком. Не рывком. Она входит через всё тело. Через кожу. От макушки до пят. Равномерно.

Слушая его, понял, что сижу слишком напряжённо. Плечи сами поднялись, и опустил их только тогда, когда заметил, что Варис покосился.

– Не втягивайте энергию неба в Зерно сразу, как голодные деревенские, которые добежали до котла и хлебают похлёбку, не чувствуя вкуса, – продолжал Эстер. – Это глупость. Так вы перегружаете зерно, а тело остаётся пустым. Зерно растёт неправильно, так ещё и тело не успевает. Для меня остаётся загадкой, почему вы не подумали вот о чём. Если вас выворачивает, ломает, бросает в жар… может вы что‑то делаете не так? Нужен другой подход и способ. Можете не отвечать, это риторический вопрос. О‑о‑о, судя по вашим лицам, вы и такого слова не знаете. Каждый год одно и тоже…

Он говорил ровно, не повышая голоса, и от этой ровности слова входили в меня крепче, чем если бы он кричал. Перед глазами встала собелия. Её железный запах, онемение в языке, и как тело отказывалось мне подчиняться, пока зерно у груди раздувалось. Эстер сейчас описывал то, что я делал годами, не понимая, как это называется и почему меня ломает изнутри.

– Втянули энергию кожей, – учитель дышал. – Оставили её в теле, а не в зерне. В теле. Снова втянули. Снова оставили. Не торопитесь. Не жадничайте. Когда почувствуете, что больше не можете держать, не толкайте её силой. Не тащите. Не запихивайте. Просто удерживайте равновесие.

Он сделал паузу.

– Тогда энергия сама пойдёт туда, куда нужно. В мышцы. В кости. В сухожилия. В кровь. И только после этого – к Зерну. Не как поток, который разбивает дверь, а как вода, которая сначала наполняет канавы, потом землю и лишь в самом конце корни.

Тавр тихо выдохнул рядом и поджал губу.

– Это и есть первый урок Равновесия. Не взять больше всех или удержать сильнее всех. Самое главное… не рассыпаться от того, что взял.

Сидел и понимал, что часть этого уже нашёл сам. Не у наставника, не по книге, а у белой стены, когда городское небо обрушилось на меня и Лет с Варном валились по бокам. Тогда сначала пытался тянуть рывком, и зерно захлебнулось. Закрылся непробиваемостью и барьер выжрал источник за десять пульсаций, а потом меня скрутила тошнота. Помогло одно – не хватать и не отталкивать. Позволить течь мимо.

Но Эстер говорил о другом. Не мимо, а через тело. Не в зерно сразу, а сначала в плоть, в кости, в сухожилия. В то, что у меня все эти годы отставало, рвалось, лопалось и требовало мяса так, словно кто‑то внутри ел мою кожу с обратной стороны.

Если бы я знал это раньше, не пришлось бы есть собелию сырой. Не пришлось бы лежать в бессознания полгода, чтобы тело догнало зерно. Может и вмятины тогда бы не было?

Мысль поднялась и стала злой. Поздно… Значит, возьму сейчас.

– Сели ровно, – привлёк наше внимание Эстер. – Спина не доска и не мешок. Руки на колени. Глаза закрыть.

Все зашевелились разом, шум подстилок прошёл по кругу одной волной. Закрыл глаза последним. Сидеть с закрытыми глазами в кругу людей, половина из которых хотела меня сломать, было глупо так, что у меня дёрнулись пальцы. В руинах за такое умирали. В деревне за такое получали удар в затылок и потом полдня ходили с ушибом. В школе, выходит, это называлось уроком.

Ладонь сама хотела лечь туда, где должно было быть копьё. Заставил пальцы остаться на коленях, разжал их и положил ровно.

Вдох. По старой привычке рот сам пошёл втягивать. Остановил движение в самой середине, придержав губу зубами. Не рот, а кожа. Ничего не получилось.

Сидел и чувствовал камень под подстилкой, ткань на плечах, голод в животе, вмятину в зерне. Энергия неба вокруг. Густая, вязкая, городская. Но как втянуть её кожей, я не понимал. Кожа – это… кожа. Через неё выходит пот и входит холод. Как через неё должна входить сила, мне никто не показывал.

Слева кто‑то шумно вдохнул через нос. Справа Тавр коротко выругался шёпотом и тут же подавил.

– Молчать, – бросил Эстер.

Попробовал снова. Представил, что всё тело – не закрытый мешок с верёвкой по верху, а сеть. Мелкая и натянутая. Через неё проходит воздух, но задерживается то, что тяжелее воздуха.

Энергия дёрнулась. Не вошла, а просто коснулась по плечам. И тут по коже пробежала короткая дрожь, какая бывает, когда стоишь у воды и она ещё не тронула тебя.

Зерно сразу потянулось к ней, как голодный шмыг к мясу. Удержал. Не туда. Не сразу. Пульсация. Вторая. Четвёртая сбилась, как всегда, и всё посыпалось вместе со сбоем – и то, что я набрал, и то, что только собирался набрать. Зерно дёрнулось внутрь.

Шаги Эстера пошли по кругу. Он не торопился. Останавливался за спиной ученика, иногда клал два пальца на плечо, иногда ладонь между лопаток или просто стоял и слушал так, будто пульсации чужого зерна были для него громче дыхания.

– Слишком жадно, – сказал он кому‑то справа, ровным голосом. – Ты не возвышаешься, ты давишься.

Пауза. Шаги.

– Лучше. Хотя с таким уровнем я бы выгнал тебя из школы и посоветовал отцу купить тебе лавку и жену с приданым.

Кто‑то тихо сглотнул и не нашёл, что ответить.

Шаги.

– Ты вообще не чувствуешь поток. Просто сидишь с закрытыми глазами и надеешься, что небо само пожалеет тебя. Небо никого не жалеет.

Шаги.

– Хм. Неплохо.

Я не понял, кому он это сказал. Судя по короткому смешку Тавра, стало понятно, что не ему.

– Тело пустое. Зерно тянет первым. Исправить.

– Плечи отпусти. Ты не держишь равновесие, ты изображаешь мёртвую доску.

– Вот. Это уже похоже на начало.

Сарн резко вдохнул через зубы, словно показывая, что он сосредоточен.

– Не изображай талант, – сказал Эстер ровно. – Талант не пыхтит так громко.

Тавр рядом едва не фыркнул, но удержался, у него только дёрнулся уголок рта, и он закрыл его пальцами.

Я пытался снова. Кожа. Всё тело. Не рот. Не зерно. На этот раз энергия вошла чуть глубже. Тонко, неровно, будто через порванную ткань на плече. Прошла в плечи, спину и руки. Кое‑как удержал и не толкнул к зерну.

Ещё.

Снова.

На третьей попытке тело стало тяжёлым. Не больно, но непривычно. Как будто в мышцы налили воду, и они не понимали, что с ней делать. Зерно дёрнулось, снова захотело забрать, но я не дал.

Четвёртая пульсация провалилась. Вмятина отозвалась тупой болью, и часть энергии сорвалась внутрь, к зерну, криво, рвано. В груди стянуло, я сжал зубы, удерживая лицо от того, чтобы оно меня выдало.

На четвёртой попытке вышло иначе. Не лучше, но иначе. Энергия зашла сразу через плечи и спину, и я успел разлить её вниз по рукам, до запястий, прежде чем зерно полезло вверх требовать своё. В мышцах стало плотнее. Не больно, но тесно, как в куртке, которая мала на размер. Я держал, считая в голове до десяти. На седьмом счёте по тыльной стороне правой кисти прошло что‑то тонкое, как иголка, и пальцы сами поджались. На девятом – сорвалось.

Зерно опять выхватило кусок и проглотило его. Сбой. Падение. Краем уха услышал, как Тавр рядом тихо застонал – у него тоже что‑то не сложилось. Шаги остановились рядом с Одром. Долго ничего не происходило. Я не открывал глаз, но чувствовал, как тишина по этому участку круга стала чуть плотнее. Даже Тавр перестал сопеть.

– Кто тебя учил? – спросил Эстер.

Одр ответил не сразу.

– Никто.

– Врёшь плохо, но делаешь неплохо.

Пауза. Шорох ткани.

– Не копируй то, что было раньше. Здесь не то место.

Одр не ответил.

Шаги пошли дальше и остановились за Варисом.

– Слабо, – сказал Эстер. – Но аккуратно. Аккуратность иногда полезнее силы. Не потеряй её.

Варис тихо выдохнул, и по этому выдоху я понял, что для него прозвучала почти похвала.

Потом Эстер встал за Тавром.

– Ты тянешь, как охотник тащит тушу, – сказал он. – Через плечо, упираясь в землю, и считаешь, что молодец, потому что не уронил.

– Я стараюсь, учитель, – выдавил Тавр сквозь зубы.

– Заметил, но перестань. Здесь старание лишь мешает. Равномерно не значит сильнее. Равномерно значит одинаково.

Тавр выдохнул и на этот раз злее. Я даже услышал, как он поджал челюсть. Шаги пошли дальше и остановились за моей спиной. Понял это не по звуку, а по тому, как зерно напряглось. От внимания, будто решали куда положит пальцы и сколько надавить.

Эстер молчал.

Одна пульсация. Вторая. Третья. Четвёртая сбилась, и я почти физически почувствовал, как его внимание зацепилось за этот сбой и уже не отпускало. Его ладонь легла мне между лопаток. Зерно сжалось так, будто в грудь вбили камень.

– Продолжай, – сказали мне.

Пот выступил на висках. Чувствовал, как одна капля медленно ползёт вниз, к уху. Сидел и терпел, потому что любое движение сейчас сломало бы то немногое, что у меня собралось. Тело хотело сорваться на старый способ. Втянуть ртом, бросить в зерно, продавить силой. Так проще. Так понятно. Так я выжил и добрался до ворот. Четвёртая пульсация снова провалилась. Энергия пошла вкось, вмятина заболела, а зерно споткнулось.

Ладонь Эстера не двигалась.

– Открой глаза, – сказал он.

Открыл. В классе было тихо. Слишком тихо. Часть учеников тоже открыла глаза и смотрела на нас. Эстер обошёл меня и встал передо мной.

– Тебя не должны были пустить дальше ворот с таким зерном, – произнёс он.

Слова не были громкими, но в кругу их услышали все. Слюна застряла где‑то у самого корня языка, и проглотить её, не выдав себя, у меня не вышло бы. Поэтому и не пытался.

Эстер поднял взгляд и уставился на меня:

– Почему ты здесь?

 Глава 10

Голос Эстера вышел такой же ровный, каким он говорил весь урок. В кругу никто не двинулся. Чужие глаза держали меня со всех сторон. Сарн чуть подался вперёд правым плечом, чтобы лучше слышать, Гирт за его спиной сложил губы трубочкой. Тавр рядом сидел ровно, и его ладонь, лежавшая на бедре, медленно сжалась в кулак, а Варис опустил взгляд в подстилку под собой.

Ответить, что не понимаю о чём он говорит? Нет, тогда это вызовет ещё больше вопросов. Посмотрел на сидящих вокруг, сейчас есть три группы и в моих интересах, чтобы у Сарна не стало больше людей. Не думал, что это придётся брать в расчёт…

Попробовать ответить дерзко? Тоже не самый лучший путь, не хотелось бы становиться тем, кто не уважает учителя, который будет нас наставлять. Значит выберем третий путь.

– Потому что смог, – ответил я. Голос вышел тихим. – Потому что заплатил. Потому что школа меня приняла.

Тишина стала плотнее. Кто‑то сзади тихо прыснул, и смех тут же оборвался, не найдя поддержки. Сарн повёл уголком рта вверх, не показав зубов.

Эстер не двигался, только смотрел на меня. И тут костяшки его правой руки стукнули мне по лбу. Несильно, но достаточно резко. Голова дёрнулась назад, в шее коротко щёлкнуло, во рту привкус металла, со стенки щеки, которую я успел прикусить.

– Следи за языком… Рейланд.

Поднимать руку ко лбу не стал. Сидел ровно, как сидел, и в груди у меня уже горело то, чему я с детства научился не давать выхода. Переключился на то, что Эстер уже запомнил моё имя.

Учитель постоял пульсацию и повёл подбородком, а потом хмыкнул:

– Но ответ верный.

В помещнии висело непонимание, Сарн перестал улыбаться. Гирт быстро глянул на своего товарища, ожидая его реакции. Тавр рядом коротко выдохнул через нос. Эстер уже не смотрел на меня, повернулся к остальным:

– В школе Равновесия неважно, почему вас впустили. Не имеет значения, чей род в вашей крови или кто притащил мешок ядер сам, а кто пришёл со старшим братом. Важно одно: выдержите вы или нет.

Он сделал шаг в сторону и снова повернулся ко мне. Я остался в круге его внимания, и от этого внимания зерно у меня ощущалось тяжёлым, как мешок с камнями.

– С таким зерном тебя действительно не должны были пустить дальше ворот, – произнёс он. – Оно битое, поток идёт криво. Любой нормальный наставник посмотрел бы и сказал, что ты опасен сам для себя… и он был бы прав.

Сидел и держал лицо ровным, как держал на чаше у ворот, когда характеристики горели не так, как должны были. Когда говорят о тебе вслух то, что ты сам видишь, отвечать словами бесполезно.

– Но школа приняла тебя, – хмыкнул Эстер. – Значит, теперь решать будет небо… стоило ли это делать или нет.

Сжал зубы и поднял голову выше. Теперь я узнал, что можно оскорбить человека, не оскорбляя его прямо. Такому не учат в деревне.

Эстер продолжил, не торопясь:

– Если хочешь жить, тебе придётся учиться больше остальных. Не чуть. Не старательнее. Больше. Быстрее. Жёстче. И вторая вещь, без которой первая не имеет смысла… Тебе придётся найти способ выправить зерно. Иначе ты либо разорвёшь его сам, либо его разорвут за тебя.

Молчал. Слова входили глубже, чем удар по лбу, потому что сейчас это уже оскорбление, а совет. И такой, которому я обязан прислушаться. Больше, быстрее и жёстче? Понял вас, учитель.

– На сегодня достаточно, – сказал Эстер. – Следующий урок после еды.

Он вернулся к тумбе, взял палочку и убрал её обратно к чаше, выровняв так, чтобы она лежала ровно по краю. Потом не оборачиваясь добавил:

– И, Рейланд…

Поднял на него взгляд.

– Не путай упрямство с силой. Первое часто убивает раньше, чем второе успевает вырасти.

Колокол ударил за стеной. Я опустил глаза в подстилку и медленно разжал пальцы, которые, оказывается, всё это время лежали у меня на коленях сжатыми.

Ученики выходили из круга по одному, без разговоров. Подстилки шуршали под ногами, дверь скрепила, пока я ждал. Поднялся последним, всё ещё размышляя над словами учителя. Кайр стоял у косяка, скрестив руки. Когда я проходил мимо, он не повернул головы.

– Столовая, – бросил он в спину тем, кто впереди. – Без отставаний.

Двор встретил тем же серым утром, что и до урока. Влажная плёнка над камнем не разошлась, и от каменной кладки тянуло холодом снизу. Сарн со своими шёл впереди, сбившись плотнее обычного, и тот из них, что меня тогда ударил коленом в подбородок, обернулся через плечо и плюнул под ноги.

Тавр догнал меня сбоку.

– У тебя нос дёрнулся, – сказал он негромко и улыбнулся. – Когда он по лбу стукнул.

– Не дёрнулся, – мотнул я головой.

– Дёрнулся. Я смотрел.

Не стал спорить, у Тавра в голосе не было насмешки, если я правильно понял, он хотел отвлечь меня. Варис двигался слева, отставая на полшага, как делал всё утро. Одр шёл, как шёл, не глядя ни на кого и не подстраиваясь под шаг.

Столовая открылась за поворотом коридора. Запах стоял такой, что у меня из головы выбило все думы. Аромат варёного мяса с тёплым хлебом заставил рот наполниться слюной. Поверх всего шёл слабый дровяной дым из дальней арки, где, видимо, стояли печи.

Сел между Тавром и Варисом. Одр сел напротив, и его длинные пальцы сразу легли вокруг кружки, будто он шёл сюда не за едой, а за теплом. Передо мной поставили миску. Каша с таким куском мяса, который я в деревне ел бы три дня, разделив на части. Хлеб и кружка с травяным отваром, от которого над краем шёл тонкий пар.

И тут я наконец‑то заметил. За соседним столом сидели девушки нашего набора. С такими же жетонами на груди. В таких же белых накидках и с такими же мисками перед собой. Посчитал шестнадцать, ближе к моему краю стола сидели четыре. Остальные дальше, ко мне спиной.

Первая – высокая, с тёмной косой, тяжёлой, перекинутой через плечо вперёд. Сидела ровно, и эта ровность шла не от напряжения, а от привычки. Так держат спину те, кому с детства объясняли, как её держать. Лицо у неё было спокойное, чуть удлинённое, скулы выступали ровно. Глаза, насколько я успел разглядеть, были быстрые. Пробежали по нашему столу и тут же ушли обратно к своей миске.

Рядом с ней девушка – пониже, с рыжеватыми волосами, собранными в небрежный узел на затылке. По щекам, по носу, по плечам у неё лежала россыпь веснушек, такая густая, что в деревне над таким лицом подсмеивались бы. Ела она быстро, ломая хлеб большими кусками, и при этом всё время старалась двигаться медленнее, чем хотело тело.

Третья была шире в кости, с мягким на вид лицом и тяжёлыми запястьями. Не толстая – крепкая. Когда потянулась за солью, движение вышло уверенным, без суеты. Такая, если врежет ладонью, мало не покажется.

И последняя – светлая, сидела тише всех. Почти белые волосы, узкое лицо и тонкие пальцы. Пока остальные ели, она что‑то водила пальцем по столу.

Я не пялился, а лишь быстро прошёлся по всем взглядом, чтобы оценить их также как и всех остальных. Кто есть кто и от кого можно ждать угрозы.

В одном месте я никогда не видел столько девушек своего возраста, у нас в деревни кроме Айны ещё две было, а тут… Вот только они сюда не мужей пришли искать, а затем же, зачем и я. От этой мысли стало немного не по себе. Сражаться с девушками?.. Как? С Мужчинами всё понятно, зверь тем более, а тут? Есть какие‑то правила, традиции или обычаи? Надеюсь, что мне придётся вставать с ними в бой.

– Вот теперь ты смотришь правильно, – Тавр толкнул меня локтем в бок, и я едва успел поднять ложку, чтобы она не звякнула о миску. – А то всё молчишь и думы свои думаешь. Понимаю всё в новинку, но ты не забывай кто ты.

– И кто же я? – медленно уточнил я и повернулся к парню.

– Мужик! – хлопнул он меня по плечу и улыбнулся. – Мужик, Рейланд, а такие интересуются женщинами. Видишь ту, с косой? У нас в дружине так после удачной охоты на жаркое смотрят.

Варис, не отрывая глаз от хлеба, аккуратно проговорил:

– Очень тонкое сравнение. Сразу видно человека из охотничьей семьи. – Мог бы выдать что‑то более… утончённое. Миловидная дама, что свои образом врезается в сердце.

– Зато понятное, – Тавр оскалился. – Не как у тебя со всеми твоими словоблудием, умными и красивыми мыслями. Пока ты объяснишь, девка успеет замуж выйти за городского. Утончённо… Нет, ты слышал Рейланд?

– Не моя забота, кто за кого выйдет замуж, – отмахнулся Варис

– Вот этим ты и плох, – хмыкнул Тавр. – Нужно хватать добычу, пока другой охотник её не заметил.

Варис не стал отвечать. Только повёл взглядом по соседнему столу – медленнее, чем смотрел я, и иначе.

– Та, что у окна, – сказал он мне вполголоса, – из хорошего дома. Сидит так, как учат в семьях, где едят за общим столом со старшими. Рыжая, скорее всего, из торговых. Считает чужие куски и не от голода, а по привычке. Полная, наверное, с ремесла какого‑то вылезла. Видишь предплечья? И руки спокойные. А светлая…

Он чуть прищурился, не оборачивая головы.

– Не знаю. Из тех, у кого дома больше не на что было поставить. Школа – последняя ставка.

Одр поднял глаза от кружки. Я думал, он опять что‑то скажет про моё зерно или ещё про что‑нибудь, чему названия у меня пока не было. Но он посмотрел на светлую и сказал тихо, в свою сторону, как обычно:

– Раненой будет тяжело.

Тавр обернулся к нему медленно.

– Ты сейчас о ней или о ком?

Одр перевёл взгляд на меня:

– Теперь ему придётся стараться больше.

– Ты что, действительно понимаешь, что говоришь, или просто складываешь слова, как мама в детстве игрушки? – засмеялся Тавр. – Небеса святые, хоть кто‑то вообще понимает, что ты ртом произносишь?

Одр не ответил. Он опустил глаза обратно к кружке. Я снова не понял, что это сейчас было. Лицо у него оставалось ровным, как у того, у кого внутри ничего особенного не происходит. Вот только он снова заговорил обо мне, пусть и в весьма странной манере.

Я уже съел свой кусом мяса и ковырял ложкой кашу. Тело хотело еды, а голова отказывалась пускать к ней рот. Слова Эстера продолжали звучать, хоть я и пытался их заглушить.

«Если хочешь жить, тебе придётся учиться больше остальных. Не чуть. Не старательнее. Больше. Быстрее. Жёстче». «Найти способ исправить зерно».

Я не знал, существует ли вообще такой способ. Скалец сказал: «лечится», а ещё, что «не везде и не за просто так». А Сейна обещала: «лет десять, если будешь служить хорошо». В Школе Равновесия мне не обещали и не сказали ничего.

Внутри появилось, что‑то похожее на сожаление, но я тут же задавил это в себе насмерть. Пустой, что получил зерно… пошёл против небес. Ничего не изменилось. В деревне нашёл путь сам и сейчас что‑то придумаю. Смог же я с таким битым зерном сразиться с Ростком и даже победил несколько учеников…

– Да расслабься ты, – Тавр откинулся, утерев рукавом губы. – Спишь под крышей. Кормят. Накидка чистая. Учат. Девки красивые. Чего тебе ещё, скажи?

– Время, – ответил я.

– Чего? – нахмурился он.

– Мне нужно время.

Варис покосился на меня сбоку. Во взгляде мелькнуло то самое, что я уже видел у него, когда он лежал на боку и говорил в пол про вклады. Понимание. Тавр пожал плечом и снова потянулся к хлебу.

Возвращался мыслями к уроку. У белой стены я нащупал способ, как не сорваться от давления города. Пустить мимо и не тянуть. Тогда мне это помогло, и я считал, что нашёл что‑то своё, чего другим неоткуда взять.

Поднял глаза, Одр смотрел на меня поверх кружки. У него новое созерцание вышло лучше, чем у всех. Значит, у Одра был кто‑то: учитель, или трактат, или нечто, чем он не хотел делиться.

За соседним столом светлая поднялась первой и пошла мимо нас к выходу. Двигалась она легко, бесшумно, и проходя поравнялась с моим краем скамьи. Глаза у неё были не светлые, как волосы, а серые, неожиданно тяжёлые для такого тонкого лица.

Колокол ударил снова. Тавр запихнул в рот остаток хлеба. Варис аккуратно сложил ложку поперёк миски. Одр поставил кружку.

– Пошли, – поднялся Варис. – Теперь нас ждёт самое интересное.

Класс оказался в другом здании. Шли через двор, мимо площадки, где двое серых отрабатывали короткие перемещения с деревянными мечами, и я успел отметить, как у того, что повыше, в момент шага коротко вспыхнул и тут же погас знак на тыльной стороне запястья.

Помещение было вытянутое и узкое, с низкими столами вдоль стен. На столах лежали деревянные дощечки и палочки. На дальней полке расположились каменные пластинки. Тёмные, гладкие, и у каждой по краю шла тонкая, едва различимая дорожка, как следы воды по сухой земле.

Не круг, как у Эстера и никакой тумбы. Зато была большая доска, прислонённая к боковой стене. Расселись мы быстро. Тавр снова устроился рядом, Варис напротив и тут же достал кусок коры и тонкую палочку с заточенным концом. Видимо, записывать собрался.

Девушки пришли вместе с нами. Хм… странно почему их не было в классе Эстера?

– Что ломаешь голову? – заметил Тавр, как я смотрю. – Они все лучше нас отбросов. Все уже умеют правильно созерцать, поэтому на вступительный урок Тихого Слома не явились, он им разрешил.

Кивнул. Севра Тонкая Линия опоздала. Голубая накидка лежала на плечах ровно. Выходит тоже старший учитель? На вид, лет около сорока, лицо гладкое, только у глаз тонкие морщины. Волосы собраны на затылке в плотный узел. Пальцы длинные, под ногтями тёмные пятна, не от грязи, а от чего‑то ровного цвета. Чернила? Сажа?

Она подошла к доске, не глядя на нас. Положила на край стола короткий деревянный прут с обмотанным тряпицей концом.

Мы тут же вскочили.

– Приветствуем старшего учителя! – дружно произнесли и поклонились.

– Меня зовут Севра, – улыбнулась она на то как мы научились себя вести. – Ясная Черта, если вам нужно полное имя. Я веду занятия по глифам.

Голос был не громкий, но без скуки. У Эстера он звучал так, будто ему всё равно, кто перед ним. У этой как‑то по‑другому, словно ей очень не всё равно, но при этом она привыкла говорить сама с собой.

– Я дам вам один вступительный урок, – выдохнула женщина. – С большинством из вас мы больше не встретимся.

Класс зашуршал. Кто‑то у Сарна за плечом тихо переспросил: «Что?»

– Не потому, что я жестока, – продолжила Севра. – Потому что настоящая работа с глифами начинается после Ростка. До Ростка данная информация для вас абсолютно бесполезна и даже вредна.

Тавр рядом тихо хмыкнул и тут же подавил. Она взяла прут и повернулась к доске.

– Всё время идут споры. Кто‑то скажет, что глифы – язык небожителей. Кто‑то – что это следы старой войны, оставленные на самом небе и со временем стёртые до того, что мы видим сейчас. Третьи будут говорить, что глифы – кости неба, которые люди научились читать. Я знакома с философами, которые отвечают за каждое из этих утверждений. И скажу вам одно. Такие вот мыслители обычно живут недолго.

Кто‑то засмеялся коротко и сразу замолчал.

– Для нас не важно, откуда появились глифы, – Севра провела прутом по доске тонкую короткую черту. – Для нас важно, как ими пользоваться. Чтобы стать сильнее, чтобы выжить. Чтобы получить нужное.

Черта на доске осталась.

– Один глиф, – продолжила Севра. – Похож на Звук. Отдельный. Сам по себе почти ничего не значит. Это как один удар в барабан без ритма. Слышно, что был, и всё.

Рядом со штрихом она провела второй. Они стояли отдельно. Потом она соединила их короткой дугой, и у меня в груди что‑то отозвалось. Тонко, как иголкой по тыльной стороне ладони. Я не понял, моё это было или её.

– Два глифа, работающих вместе, – продолжила Севра. – Сцепка. Можно сказать, слово. Один отвечает за движение, второй – за направление. Один за укрепление кожи, второй за отдачу. Один за вдох, второй – за то, куда этот вдох уходит. Уже появляется смысл.