Текст книги "Пустой. Пенталогия (СИ)"

Автор книги: Артемий Скабер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 76 страниц)

– По описанию походит на того, кто ограбил вчера в городе. Задание есть, как и у того, но разрешения школы нет. Бумаги мутные. Сам понимаешь.

– Понимаю.

Морт подошёл ближе, протянул руку. Старший без слов отдал ему моё полотно. Он развернул, провёл пальцем по нити, по строкам, отдал обратно.

– Он идёт по заданию Равновесия, – выдал он. – Старший каравана Эрхард предупреждён. Пропустите.

– Морт, – старший осторожно попробовал, – ты уверен?

– Уверен, – кивнул мужик.

– Тогда под твою ответственность.

– Пропустите.

Стражник коротко вздохнул, кивнул и отпустил мой жетон. Морт протянул мне лист с заданием.

– Иди.

Отступил на полшага, заткнул жетон обратно за пазуху. Морт стоял рядом, не двигаясь, и смотрел не на меня, а куда‑то в сторону, мимо стражников.

– Спасибо, – произнёс я тихо.

Он повернул голову так, будто это было лишним.

– Вали уже!

Стоял, держась за лямку мешка, и пытался понять, что это сейчас было. Проверка? Помощь? Чужой глаз? Почему стражники его послушали? Теперь в городе даже помощь пахла для меня ловушкой или чьим‑то умыслом.

К южным воротам подошёл чуть позже, чем рассчитывал. В первый раз я простоял у этих стен семь дней и ждал, когда город меня проглотит. Теперь город выпускал меня так, будто выплёвывал косточку.

Стражник взял мой жетон, развернул полотно, провёл пальцем по строкам, не глядя на меня, и хмыкнул:

– Школа на караваны учеников Зерном посылает теперь?

Пожал плечами.

– А охранять кто будет? Ты?

Не ответил. Молчание тут было умнее любого слова.

– Иди уже, – буркнул он.

Меня пропустили наружу. Как только вышел, тут же вздохнул полной грудью, и меня повело в сторону. Энергия неба… её вновь стало мало, даже показалось, что мне не хватает воздуха.

Стоял и несколько пульсаций приходил в себя. Когда открыл глаза, то увидел суету, которой не было, пока я ждал возможности попасть сюда. Никакого красивого героического каравана. Восемь повозок стояли у длинного земляного съезда, плотно прижавшись к стене, тентами в одну сторону. Между ними сновали люди, кто‑то затягивал ремни на грузе, кто‑то проверял колёса, кто‑то ругался с возчиком из‑за того, как был уложен мешок.

Тенты не были подняты. Кожаные, тёмные, плотные, с какими‑то печатями у узлов. Узлы были вязаны такие, каких я раньше не видел: с двойной петлёй и короткой ниткой через середину. Кто хотел вскрыть незаметно – не смог бы.

Рядом около десятка охранников. Все в кожаных нагрудниках, тёмных рубахах, с оружием у пояса. Один с коротким топором. Двое с мечами. Остальные с разным – у кого нож, у кого дубинка с гирей на конце. Накидок не было ни у кого. У всех на правой груди был один и тот же значок: круг, в круге крестик.

В повозки были впряжены те самые звери. Одно из них я увидел, когда только попал в город. Раза в два больше Нурра. Мощная грудь, длинная шея, грива свисала набок тяжёлым грязным жгутом. Морда у них была вытянутая, с большими ноздрями и спокойными тёмными глазами. На лбу торчал тупой костяной бугорок. Вдоль хребта у них шла полоса жёсткой тёмной щетины, хвост расходился веером из грубого волоса. Лапы заканчивались твёрдыми наростами.

Такая громадина могла бы раздавить человека и не заметить. И при этом смотрели они так спокойно, будто вся суета вокруг – мошкара, и нечего на неё обращать внимания.

Замер у первой повозки и попробовал почувствовать охранников по их источникам, как умел Эстер. Кроме того, что все они выше меня, я ничего не понял. А ведь нужно не только стадию ощущать, но и ступень. Когда кто‑то встанет против тебя, не зная его силы, можно совершить ошибку.

Подошёл к ближайшему охраннику, тому, что держался у первой повозки.

– Старший Эрхард? – спросил я.

Тот посмотрел на меня сверху вниз, на белую накидку, на копьё, и коротко мотнул головой в сторону второй повозки.

– Там.

У второй повозки сидел мужик. Около пятидесяти, широкие плечи. Лицо обветренное, в глубоких складках вдоль скул. Щетина серая, неровная, как будто он брился, когда придётся. Руки в старых шрамах и крупные от работы. Куртка пыльная и с пятном на боку. Он сидел на бортике повозки и пил из фляги. Когда я подошёл, поднял на меня глаза.

– Старший Эрхард? – снова спросил я.

Он медленно опустил флягу. Прошёлся взглядом по мне, потом по накидке, по копью и жетону. И тут же скривил рот.

– Школа опять прислала мне ребёнка, – выдал он.

– Я по заданию, – выпрямился, чтобы казаться чуть выше.

– По заданию… – Эрхард медленно улыбнулся, и получилось с презрением. – За то, что я для них вожу, они присылают мне белую накидку. Может, мне правда пора говорить с другой школой.

Молчал. Ответ ему не нужен был, он сам с собой говорил.

– Сколько тебе?

– Пятнадцать.

– Ещё лучше, – Эрхард глотнул из фляги, вытер губы рукавом. – Зерно, пятнадцать лет и белая накидка… Да они надо мной издеваются!

Он сплюнул в сторону, в пыль за повозкой.

– Убирайся, – махнул он мне рукой. – Передай школе, что я просил охрану, а не лишний рот, которому ещё и задницу нужно подтирать.

Да что ж такое. Мне что, ещё нужно заслужить, чтобы меня взяли на задание, которое мне же школа и дала? Ещё одна проверка?

Я не двинулся. Эрхард ещё раз сделал глоток, потом отвлёкся и заметил, что я никуда не делся.

– Что? Не понял? – кивнул он мне. – Разворачиваешься и валишь туда, откуда пришёл. Так понятнее? Смысла от тебя как от шмыга в телеге. Сожрёт и нагадит.

– Я охотник, – выпрямил я грудь.

Он повернулся ко мне, и в глазах у него на полпульсации мелькнуло что‑то, что я не успел разобрать. Потом ушло.

– Ты из дружины, что ли?

– Из руин… – сжал сильнее копьё.

Врать я не собирался, как и сдаваться. Я поеду с ними и выполню своё задание. Эрхард медленно слез с бортика.

– У тебя Зерно, – хмыкнул он и улыбнулся. – Чем ты мне поможешь? Под ногами только будешь путаться. Так тебя ещё и кормить надо.

– Дайте мне один день.

– Чего?

– Дайте день. Если буду бесполезен – выбросите.

– Через день мы будем далеко от ворот, – Эрхард прищурился. – Выброшу – сдохнешь. Если уж хочешь помереть, так ты так и скажи. Я разок тебе по голове приложу, и мучиться не надо.

– Значит, сдохну, – ответил я. – День.

Один из охранников, что стоял у борта той же повозки, повернул на нас голову. Тот, у которого на поясе был короткий топор. Лицо у него было ровное, без выражения, и глаза светлые, что в них трудно прочитать что‑то.

– Взгляд у парня не пустой, – произнёс мужик.

– Взгляд телегу не защитит, – буркнул Эрхард.

– Иногда предупреждает раньше руки.

– Тебе бы помолчать.

– А тебе бы решить.

Эрхард посмотрел на меня ещё раз, потом на копьё и мимо меня – на дорогу, по которой ему сейчас идти.

– Сдохнешь – не моя вина, – произнёс он наконец. – Отстанешь – ждать не буду. Нарушишь приказ – прикончу. К тентам без разрешения не подходишь. О грузе не спрашиваешь. Понял, охотник?

– Понял.

– Тогда третья телега. С краю. Не мешай тем, кто работает.

Кивнул, развернулся, чтобы идти.

– И, – выдал он мне в спину, – не называй себя охраной, пока не сделаешь хоть что‑то полезное.

Внутри дёрнулось облегчение. Понятно, что это не выполненное задание, но хотя бы я добился, чтобы меня приняли. Понимаю, что мало, но это начало.

Третья повозка стояла ниже остальных, у самой обочины. На ней уже сидели двое охранников.

Когда я полез на бортик, они переглянулись.

– Этот? – кашлянул круглолицый.

– Видать, этот, – отозвался тот, у кого мозоли.

Сел у самого края, спиной к ним вполоборота, копьё положил на колени. Так, чтобы древко лежало вдоль ноги. Круглолицый коротко хмыкнул.

– Сопляк, – сказал он мне. – Меня зовут Гарек. Будешь сидеть и помалкивать. Усёк?

– Да.

– Молодец.

Тот, что с мозолями, имени мне даже не назвал. Только осмотрел копьё, и от этого осмотра я понял, что моё оружие он оценил выше, чем я сам.

Тягловый зверь впереди тяжело дёрнулся, и повозка заскрипела всеми своими сочленениями разом. Ремни натянулись. Эрхард прошёл мимо последней повозки, выкрикнул что‑то возчику первого ряда, и тот ответил коротким гортанным звуком, который мне совсем не показался словом.

Мы двинулись. Впереди был Весовой Лес, закрытый груз и семь дней дороги, для которой нормальному исполнителю требовался Росток девятой ступени.

У меня было Зерно, копьё и один день, чтобы доказать, что Эрхард ошибся.

 Глава 4

Тяжёлые повозки скрипели одна за другой. Ремни тянулись. Твёрдые наросты на лапах тяговых зверей застучали по дороге сухо и ритмично. Городская стена, у которой я простоял в первый раз семь дней, медленно оставалась за спиной.

Впервые с тех пор, как я вошёл в город, школа была не вокруг меня, а позади. И от этого стало не легче, а просторнее.

Дорога за воротами шла широкой полосой утоптанного камня, потом, переходила в утрамбованную землю. По бокам тянулись низкие заросли, за зарослями – поле, дальше – холмы, и над холмами тяжёлая утренняя дымка. Я смотрел на это и не верил, что у меня получилось. Сначала люди Скальца, потом городская стража и Эрхард, который не хотел меня брать.

Мимо нашего каравана прошла встречная телега, тяжело гружёная мешками. Возчик коротко кивнул Эрхарду на ходу, и тот ответил. У возчика на правом плече висел тот же значок, круг и крестик. Какой‑то союз или объединение?

Гарек у меня за плечом тихо протянул:

– Не пялься так.

– Я не пялюсь, – мотнул головой.

– Пялишься. У всех на лбу написано, что ты впервые за стенами. Это, сопляк, в дороге плохо.

Кивнул и опустил взгляд на копьё.

– И вот ещё, – снова закашлялся мужик. – Спрашивай меня, если что не понял. Не Эрхарда и не у Дрока с топором, что у первой повозки.

В горле у меня что‑то слабо отпустило. Не помощь, нет. Просто инструкция, которая значила, что меня не собираются скидывать с повозки на первом же повороте.

Под тентом ближайшей повозки что‑то глухо стукнуло. Я повернул голову. Гарек тут же посмотрел на меня.

– Запоминай сразу, повторять не буду. Если стукнуло под тентом – голову не поворачивай. Как сейчас. Понял?

Кивнул, хотя голову уже повернул.

– Запахнет железом… скажешь мне.

– Каким железом? – не понял я.

– Поймёшь. – Он пожевал губами, словно прикидывал, сколько ещё сказать новичку, а сколько оставить себе. – Если из‑под тента будет скрести… как будто кто‑то ногтем по доске ведёт… не дёргайся. Что бы ты ни услышал. Молчи и сиди.

Дорога качнула повозку, ремни скрипнули, и я подождал, пока стихнет, прежде чем спросить.

– А если…

– Если кто‑то полезет к печатям, – перебил Гарек, – без Эрхарда или Дрока… вот тогда ори. Громко и на весь караван.

– Даже если кто‑то из наших? – спросил я.

Гарек посмотрел на меня дольше, чем на любой из прошлых вопросов.

– Особенно из наших.

Он отвернулся, я сделал то же самое. Под тентом стукнуло ещё раз, и теперь стук был слабее, словно то, что было внутри, опомнилось и решило какое‑то время больше не показывать, что оно там есть.

Кольца на лбу повернулись один раз. Дуга в груди отозвалась глухо. Повторил его слова заново. Он не сказал «если чужой полезет к тенту», а сказал «если кто‑то из наших». Значит, дело тут не в нападении снаружи, а в том, что вокруг этого груза проблемы могут возникнуть изнутри. Стало немного не по себе, крутил эту мысль и пытался, понять что же там такое.

Не придумал ничего лучше, чем‑то, что под тентом может звать к себе, либо менять тех, кто рядом. Понимаю звучит странно, но другого объяснения нет. Может быть, живой зверь? Хотя стук был не на зверя, да и моё зерно бы откликнулось иначе. Может, ядро? Большое, со своим знаком, как‑то зелёное от Нурра, что тянуло из меня силу через кожу. Либо что‑то похуже…

Я запретил себе гадать что там за груз такой. Моё дело – сто вкладов и обратная дорога. Повозка скрипнула подо мной, поправилась на колее, и стук впереди ушёл в ровный долгий ритм.

– Гара второго проверь! – крикнул кто‑то у первой повозки.

Значит, так называли этих громадин.

Первую остановку мы сделали, когда солнце поднялось на ладонь над дымкой. Караван встал не из‑за привала, а по делу. Проверить ремни, дать гарам воды из бочки, поправить груз, который за несколько часов дороги начал сползать в одной из повозок.

Я слез размять ноги, отошёл к обочине, к низкому кусту, и присел на корточки у дороги, делая вид, что разглядываю колею. Только сейчас, отойдя от повозки и от чужих глаз, я позволил себе вспомнить про бумагу.

Разрешение… То самое, что писарь у канцелярии велел не терять и которое люди Скальца вытащили у меня в узком проходе так чисто, что я понял пропажу, только когда меня остановила стража. У меня получилось дойти до южных ворот и даже получил место в караване, если докажу свою полезность. А вот как возвращаться обратно – непонятно.

В груди стянуло коротко и зло. Какой‑то Морт пропустил под свою ответственность, и больше никакого Морта рядом не будет. Получалось, что я сижу в чужом караване, везущем чужой груз непонятно куда, и даже если справлюсь и вернусь живым к воротам – упрусь в них. С заработанными вкладами в кармане и без права войти.

Поднял с земли камешек, повертел в пальцах, бросил. Думать об этом сейчас – пустое. До ворот ещё семь дней дороги. Сначала задание. Бумага – это проблема того Рейланда, который доберётся обратно к стенам. Стиснул зубы и заставил мысль улечься обратно, туда, где у меня лежало всё, до чего пока нельзя дотянуться.

– Эй, белый! – окликнули от повозок.

Поднялся и пошёл назад. Окликнул меня тот, что помоложе. Арт. Имени мне его никто не называл, но Гарек пару раз бросил его в разговоре, и я запомнил. Лет двадцать с небольшим, жилистый, с короткими руками и широкими, в трещинах и мозолях ладонями

– Раз уж ты школу изображаешь, – выдал Арт, и в углу рта у него уже сидела ухмылка, – иди покажи, как с гаром обращаться умеешь. Вон, у второго сбилась в жгут. Расчеши. Гребень у возчика возьми. Встанешь у самой шеи.

Гарек у бочки с водой повернул голову, но не сказал ничего. Стоял, прислонившись плечом к борту, и смотрел. Я взял у возчика тяжёлый деревянный гребень с редкими железными зубьями и пошёл ко второму гару. За всю свою жизнь в деревне я не видел зверя, которого человек запряг бы вместо того, чтобы убить.

Кое‑чему я научился в руинах – читать зверей. Подходя, я уже смотрел не на гриву, а на остальное. Ухо у гара ушло назад и прижалось к черепу. Хвост, что до этого лениво обмахивал бок, стал жёстче и приподнялся. Ноздри на широкой морде раздулись. Передняя левая лапа чуть сместилась вперёд и в сторону, перенося вес. Глаз не злой – тёмный, спокойный сверху, но под этим спокойствием уже собралось то, что собирается у зверя за миг до движения.

Арт сказал встать у самой шеи. Я успел сделать вид, что подношу гребень. Гар мотнул шеей, а потом сделал резкий рывок вбок. Грязный жгут гривы вместе с твёрдой костью на лбу прошёл там, где у меня была грудь. Рваный шаг вспыхнул сам, за половину пульсации до того, как зверь решил бить. Сместился на полшага в сторону, пропуская голову мимо себя, чувствуя, как мазнуло по рубахе жёстким волосом и пахнуло тёплым звериным духом.

За спиной кто‑то заржал. Смех был короткий и тут же подсел, не дойдя до конца, потому что я никуда не улетел.

Не оборачиваясь, я обошёл гара с другой стороны. Встал так, чтобы голова его теперь шла от меня. Положил левую ладонь на тёплую шкуру под гривой, на безопасной линии, там, где зверю меня не достать ни головой, ни лапой. И принялся разбирать жгут гребнем. Гар повёл ухом, фыркнул, но второй раз бить не стал. Грива шла тяжело, в ней застряли какая‑то трава и засохшая грязь. Я вычёсывал её слой за слоем, как когда‑то скрёб камень в загонах.

Закончив, вернул гребень возчику.

– Он должен был в канаву улететь, – выдал Арт.

– Должен был, – отозвался Гарек от бочки. – Не улетел.

Дрок ничего не сказал. Он стоял у первой повозки, опершись на короткое топорище, и смотрел на меня светлыми, ничего не выдающими глазами, а потом отвернулся.

Решили меня проверить и посмеяться над тем как меня накажет зверь? Слова за моей спиной стихли не сразу, но стал другим. Не дружелюбным, а короче. Меня не приняли. Не после одного уклонения и вычесанной гривы, но пустым местом я быть перестал. Краем глаза я поймал, как Арт перестал ухмыляться.

Когда снова тронулись, я сел на своё место с краю и начал учиться чувствовать людей вокруг. Я все эти месяцы подсматривал за Эстером и пытался повторить, то как он чувствует источники других людей. Не скажу, что вышло, но ловить чужую пульсацию на расстоянии я могу. Но одно дело чувствовать соседа по подстилке, и совсем другое – людей, которые сильнее тебя на целую стадию и каждый по‑своему.

Арт сидел через борт от меня, переговаривался с возчиком, и его источник я ловил легче всего. Давление шло в грудь, ровное, лёгкое, как ладонь, которую кладут на плечо без нажима. Зерно моё на него отзывалось, но не сжималось. Кожа молчала. Сбой на четвёртой пульсации шёл почти как обычно, разве что чуть глубже. Сравнил с тем, что чувствовал раньше, и запомнил. Росток. Низкая ступень.

Гарек залез на гара и чуть отстал, чтобы проверить ремни на грузе. Когда он был рядом, и давление сменилось. Если от Арта оно растекалось по груди, то от Гарека собиралось в тугой круг, и моё Зерно с ним хотело притихнуть, как зверёк, который услышал, что наверху ходит кто‑то крупнее. Вмятина от Вирга отозвалась слабым нытьём. Дыхание само укоротилось. Тело, помимо моей воли, чуть подобралось, как перед ударом. Выше Арта. Заметно выше.

Дрок тоже проехал вдоль каравана к хвосту, проверяя задние повозки, и за моей спиной Зерно замолкло совсем. Давление ложилось плотным, тяжёлым камнем, и сбой на четвёртой пульсации под ним проваливался глубже.

А потом возле третьей повозки остановился Эрхард. Давление у Дрока было тяжёлым. У Эрхарда – глубже.

Я вспомнил Брена у городских ворот, как тот выпустил свою ауру, чтобы напугать меня. Тогда мне казалось, сильнее некуда. Теперь, рядом с Эрхардом, аура Брена вспоминалась криком мальчишки рядом с молчанием взрослого.

Эрхард отвёл взгляд и поехал дальше, не заметив, что у меня под рёбрами всё свело. Запомнил.

– Чего на людей косишься? – раздалось рядом.

Гарек снова сидел через борт, жевал что‑то сухое и смотрел на меня сбоку.

– Пытаюсь понять, кто насколько силён, – ответил я честно.

– Вон оно что… – он не удивился. – И что понял?

– Арт слабее тебя. Ты слабее Дрока. – Помолчал, прислушиваясь к тому, что осело в теле. – Эрхард… не как вы.

Гарек перестал жевать.

– Не как мы?

– От вас давит в грудь. У него – ниже. Будто источник сам замолкает, ещё до того, как успеваешь подумать.

Он посмотрел на меня дольше обычного. В этом взгляде впервые за день не было ни насмешки, ни «сопляка».

– Вот это, – прожевал он, – ты удивил… Можешь чувствовать чужие источники и ещё их различать. Редкий навык, которому обычно учат в школах, но ты же всего белая накидка. Неужели уже стал любимчиком кого‑то?

– Я из руин, – пожал плечами. – Многому учился сам, слушал, смотрел и запоминал.

– Самоучка выходит? – поднял брови Гарек. – Неплохо для такого парня как ты.

Кивнул, принимая эту почти похвалу.

– Арт – свежий Росток. Вторая ступень. Я – пятая. Дрок – девятая, почти Узел, только до него ему ещё расти и расти. – Он замолчал. – А Эрхард – Узел. Первой ступени, но Узел.

Я укладывал всё это в голове. Не цифры. Цифры сами по себе мне ничего не говорили. Я запоминал ощущения рядом с цифрами. Вторая ступень – лёгкое давление в грудь. Пятая – плотный круг. Девятая – зерно само притихает. Узел – глубже источника, под самое дно.

– Только запомни две вещи, – добавил Гарек, снова начав жевать. – Первое. При Эрхарде слово «Узел» вслух не говори. И вообще поменьше показывай, что сам всё понял. Узлы не любят, когда их считают. Особенно когда их считает белая накидка с копьём.

– А второе? – поинтересовался я.

– А второе… Ступень это не всё. – Он сплюнул что‑то в сторону. – Дурак на девятой может сдохнуть от ножа в темноте, потому что зазнался и перестал слушать. А умный на пятой переживёт того, кто сильнее. Я вот пятая. И всех дураков на девятой, что я знал, давно нет.

Кивнул. Это я уже знал и сам. Дальше я просто смотрел. Караван не шёл, а работал, и чем дольше я сидел и смотрел, тем яснее это становилось.

Возчики не болтали между собой. Они смотрели на колёса, на гаров, на колею впереди, и если у кого‑то рука уходила к ремню, то не лениво, а потому что ремень начал тереть не там. Охранники не сидели на местах кучей. Они перемещались на гарах по длине каравана, и время от времени менялись. Без слов, по одному короткому свистку или движению ладони от первой повозки. Свистки были разные. Один длинный – всё ровно. Два коротких – внимание назад. Я не знал всех, но начал собирать их в голове.

Дрок отставал к хвосту, проверял, не идёт ли кто следом, и возвращался. Эрхард не сидел на одном месте дольше нескольких минут. Постоянно ездил вдоль повозок, заглядывал под борта, трогал ремни. К тентам с закрытым грузом не подходил никто, кроме него и Дрока.

Печати я разглядел только мельком. Поверх узла лежал тёмный оттиск, вдавленный в воск или в смолу. Кто захотел бы вскрыть тихо, не смог бы.

Две телеги в самом центре двигались немного не так, как все остальные. Люди жались к ним ближе. Рядом постоянно крутился кто‑нибудь из охранников, хотя другие в это время могли спокойно поменяться или отойти. Да и гары, которые тащили этот груз, заметно нервничали. Они то и дело дергали ушами, шумно дышали и пытались уйти в сторону, так что погонщикам приходилось постоянно возвращать их на дорогу.

Все понимали свои задачи и находились на своих местах. Животные послушно шли по колее, а повозки двигались ровным строем. Наверное, из всего каравана только от меня сейчас не было никакой реальной пользы.

Но одну странность я уловил раньше остальных.

Шаги звучали очень размеренно. Четверо животных шли впереди, еще четверо замыкали строй, и их тяжелые лапы гулко били по утоптанной дороге. Этот монотонный ритм сложился уже давно, и я сам не заметил, как весь день мысленно отсчитывал удары. А потом в привычном звуке возникла странная пауза.

Зверь не пропускал шаг, он просто слегка запаздывал. Лапа опускалась на долю мгновения позже нужного, а затем животное пыталось выровнять ход, будто скрывая какую‑то боль. Это была передняя левая нога. Проблема явно возникла у третьего зверя, который тащил вторую из тех самых центральных повозок.

Я стал вслушиваться внимательнее. Сбой никуда не исчез, и даже наоборот, с каждой сотней пройденных шагов отставание становилось чуть заметнее.

– Гарек? – позвал я.

– Чего тебе? – поморщился мужик, будто я его оторвал от чего‑то очень важного.

– Третий гар. Передний левый. Что‑то с лапой.

Он скосил на меня глаз, не поворачивая головы.

– Не учи меня гаров слушать, сопляк. Я с ними дольше, чем ты живёшь.

– Слушай сам, – ответил, не настаивая.

Он хотел сказать что‑то ещё, но осёкся. Прошёл десяток шагов зверя, и я увидел, как у него меняется лицо. Сначала упрямое, потом сомневающееся, и вот он заметил. Ещё через несколько шагов коротко свистнул в сторону первой повозки – два раза.

Караван остановился. Дрок подошёл первым. Опустился на колено у переднего левого, поднял тяжёлую лапу зверя. Гар дёрнулся, но Дрок держал крепко, ладонь у него лежала на сухожилии так, что зверь не мог рвануть, не сломав себе сустава. В твёрдом наросте на лапе, у самого края, засел тёмный обломок.

– Если б ехали дальше, – выдал Дрок, не поднимая головы, – к вечеру захромал бы, а к ночи встал. Повозка отстала бы, а мы получили штраф.

Я подошёл ближе. Гар на меня покосился, но я уже знал с какой стороны к нему можно, а с какой нет. Встал так, чтобы голова его шла от меня, придержал лапу там, где Дрок показал, пока обломок выковыривали ножом. Гар хрипел, переступал, но не бил.

Когда клин вышел, на наросте осталась тёмная борозда с запёкшейся кровью. Возчик плеснул на неё чего‑то едкого из фляги. Дрок поднялся и отряхнул колено.

– Глаза есть, – кивнул он мне.

– Уши скорее, – буркнул Арт от соседней повозки. – Он его не увидел, а услышал.

– Уши тоже не лишние, – отозвался Гарек.

Эрхард всё это видел. Стоял у первой повозки, заложив руку за пояс, и смотрел, как мы возимся. Когда обломок вышел и зверя проверили, он коротко бросил:

– Долго стоим. Дальше.

И отвернулся, но я успел заметить, как он на пульсацию задержал взгляд на мне, прежде чем отвернуться. Заметил. Этого мне было достаточно. Похвала мне не нужна была ещё с деревни. Мне нужно было, чтобы заметили, что от меня есть толк.

Через несколько часов встали у ручья. Дали гарам напиться, проверить лапы остальным, поесть на ходу. Тенты не открывали. Двое из охраны остались стоять у средних повозок даже когда все потянулись к воде, и за всё время ни один из них не отошёл от груза дольше, чем на пару шагов.

Я сел чуть в стороне, на тёплый плоский камень у воды и просто смотрел. Караванная еда мне пока не полагалась. Лишний рот, как сказал Эрхард, кормить не обязаны.

Рядом тяжело сел Гарек. Молча бросил мне на колени кусок вяленого мяса – тёмного, в соли, с белыми прожилками.

– Жуй, – хмыкнул он.

– Я думал, лишний рот не кормят, – смотрел на мясо и понимал, насколько же я проголодался.

За последние несколько дней ожидания после провала я нормально не спал и не ел. Живот скрутило так, что мне стоило усилий, чтобы подавить в себе желание. Чего не отнять у школы и города так это – отсутствие голода. Я почти начал забывать, что это такое.

– Ты сегодня не совсем лишний, – зевнул Гарек. – Пока что…

– Это признание? – дёрнул уголком губ.

– Это мясо. – Он откусил от своего куска. – Не путай и жуй давай, а то много говоришь.

Усмехнулся про себя и впился зубами в еду. Жёсткое, солёное, давно я такого не ел. Жевал и заодно делал то, что вошло уже в привычку за полдня. Проверял себя, то как читаю давление других источников. Я едва не улыбнулся: тех, кого уже знал, я определил правильно.

И всё‑таки сейчас и здесь было иначе, чем везде, где я был до этого. Тарим держал меня живым ради наживки и своей странной мести. Школа учила, лечила и кормила, потому что я заплатил. А эти люди не были должны мне ничего. Свались я с повозки – подберут копьё, поедут дальше и к вечеру забудут, как меня звали. От этого было неуютно и, как ни странно, спокойнее.

Под одним из средних тентов снова стукнуло. На этот раз громче. Гар, что тянул эту повозку, резко вскинул морду от воды, всхрапнул и попятился, натягивая постромки так, что заскрипело дерево. Возчик схватил его за повод, но зверь упирался, мотая головой.

Дрок оказался у повозки раньше, чем я успел понять, как он там очутился. Топор он не снял с пояса, но ладонь легла на рукоять. Второй рукой он коснулся печати на узле тента.

Эрхард подошёл следом.

Под тентом стукнуло ещё раз – и затихло.

– Не сейчас, – выдал Эрхард.

И от этого «не сейчас» у меня по спине прошёл холодок. Гар успокоился. Дрок убрал ладонь с печати, проверил узел глазами и отошёл. Эрхард постоял ещё пульсацию у повозки, потом вернулся к ручью.

Я сидел, не донеся мясо до рта, и не сводил глаз с тента. Гарек это заметил.

– Забудь, – выдал он.

– Не получается, – прожевал я свой кусок мяса.

– Тогда делай вид, что получается.

Хороший совет. Опустил взгляд. Кольца на лбу повернулись. Но не так, как поворачивались, когда люди Скальца зажали меня в проходе и под челюсть лёг нож. Тогда они откликнулись быстро, остро, сами потянулись к режущему. Сейчас они шли медленно, тяжело, и дуга в груди отозвалась глухо.

Я не стал думать дальше. Гарек был прав: иногда полезнее сделать вид, что не знаешь, чем ломать голову над тем, до чего тебя всё равно не допустят.

Мы Тронулись снова. После ручья дорога пошла ровнее, потом завиляла между холмов. Гары шагали тяжело, размеренно, и стук их наростов опять сложился у меня в счёт пульсаций.

Дважды нам встречались чужие: один раз порожняя телега, что катила к городу, другой – двое верховых на гарах поменьше, в кожаных нагрудниках, со значком, которого я не знал. Эрхард с ними не заговаривал. Только Дрок отъезжал чуть в сторону. К городу шло много всего, и от города тоже, и каждый встречный заставлял охрану на несколько пульсаций подобраться, а потом отпустить.

К вечеру дорога пошла вверх, в холмы, и стук гаров стал тяжелее. Что‑то за этот день поменялось, и я понял это не сразу, а по мелочам. Утром меня называли сопляком и белым, и каждое слово было с уколом. К вечеру уколы поредели. Арт всё ещё подкалывал, но уже не зло, скорее по привычке. Гарек давал указания без насмешки – «придержи борт», «подай флягу», «глянь, не сполз ли мешок»'. Дрок перестал оценивать меня взглядом. А когда солнце село за дальние холмы и дымка снизу поползла на дорогу, Эрхард, проезжая мимо третьей повозки, остановился.

– Белый.

Я повернул голову.

– Третья смена ночью. Внешний край, со стороны склона. Не спать. – Он смотрел не на меня, а куда‑то в темнеющие холмы. – Увидишь движение… не ори сразу, а дай знак Гареку.

– Понял, – кивнул я и зачем‑то выятнулся.

Он пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Меня поставили на ночную смену. Значит, я стал не совсем лишним. Эта мысль грела, и я разрешил себе подержать её недолго, прежде чем согнать.

Лагерь поставили на старой дорожной стоянке, где ручей подходил к самой обочине. Место было хорошее и плохое одновременно. Хорошее – потому что вода рядом, земля ровная, есть где поставить гаров и развести низкий костёр в старом каменном кольце, которое явно складывали не в первый раз.

Плохое – потому что слишком очевидное. Земля тут была выбита колёсами в твёрдую корку. Каменное кольцо костра почернело от десятков, может, сотен стоянок до нас. С одной стороны ручей, низкие кусты по берегу. С другой – каменный склон, невысокий, в человеческий рост и чуть выше, осыпавшийся местами.

В руинах я бы не выбрал место, где до меня стояли сотни. Я бы предпочёл щель между плит, узкую, где ко мне не подойти больше чем по одному. Но каравану щель не годилась. Ему нужны вода, ровная земля, место для гаров и тяжёлых повозок.

По привычке я разметил место, как когда‑то подходы к гнезду иглоспина. Если бы я хотел взять этот лагерь – откуда? Со склона: сверху видно костёр, кто где лёг, а камень осыпается сам и прикрывает чужой шаг. От ручья: вода шумит, глушит звук, по мокрому берегу можно подойти низко, согнувшись. Дорога – хуже всего, открыта в обе стороны, по ней не подкрасться. Значит, ждать беды стоит со склона и от воды. Я не знал, нужно ли мне это сегодня.

Повозки поставили кольцом, плотно, дышло к борту. Две средние, с закрытым грузом, загнали в центр. Гаров привязали внутри кольца, у внутренних бортов, и они стояли тёмными тяжёлыми глыбами, изредка переступая. Костёр развели низкий, такой, чтобы готовить, но не выше колена, дабы свет не бил далеко. Охотников расставили по точкам. Дрок прошёл по периметру дважды, я следил за тем, где он останавливается и замедляется. Собирал в голове карту слабых мест. Эрхард лично обошёл тенты и проверил каждую печать пальцами.