Текст книги "Кодекс Практика. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Артем Сластин

Соавторы: Игорь Маревский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 75 страниц)

Глава 9

Стоя на краю яруса, я наконец ощущал спокойствие. Оно конечно пришло не сразу. Была и пустота и дикая злоба, поднимающаяся изнутри, заставляющая сжимать кулаки и скрипеть зубами. Я даже хотел развернуться, подняться обратно на площадь, найти этого старейшину и крикнуть ему в лицо, что он ошибается, что он ничего не знает, что его драгоценный артефакт – просто кусок бесполезного камня, не способный разглядеть то, что спрятано глубже… В тот миг мне казалось, что если я промолчу, если проглочу обиду, то предам сам себя. Что обязанность доказать свою ценность лежит на мне, иначе они все навсегда останутся в своей правоте, а я сгину в безвестности, подтвердив их слова собственным существованием.

Зачем‑то хотел кому‑то, что‑то доказать, ударить, сделать глупость, хотел, чтобы они все увидели и осознали, как были неправы. Желание выглядеть сильным перед теми, кто уже вынес приговор, оно вообще свойственно такому возрасту, как у меня сейчас. Или не столько возрасту, сколько положению: когда тебя публично объявляют ничем, любой на моём месте захотел бы опровергнуть это любой ценой.

Но не сделал ни одного из этих движений. Не развернулся, не побежал назад, и не закричал, потому что, пока злость поднималась во мне, пока гормоны шестнадцатилетнего тела требовали немедленного действия, я наконец сумел обуздать и взять разум под контроль. Сначала считаем до десяти, тормозим, анализируем и только потом начинаем действовать.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Выдох…

Злость, конечно, никуда не делась, кипела где‑то внутри, но она перестала управлять мною, превратившись во что‑то вроде фонового шума, на который можно не обращать внимания, если сосредоточиться на чём‑то другом. А сосредоточиться мне как раз было на чём.

Я проиграл. Это факт, который не имел смысла отрицать. Проиграл по всем статьям: меня обокрали, меня предали, меня вышвырнули, и на глазах у тысяч людей сказали, что я бездарь, и теперь у меня вообще ничего не осталось. Нет денег, нет жилья, нет друзей, и нет будущего, если верить старейшине.

Но почему‑то мне не было страшно.

Странное дело: когда у тебя есть что терять, страх – твой постоянный спутник. Ты боишься потерять деньги, боишься потерять крышу над головой, боишься, что завтрашний день окажется хуже сегодняшнего. Но когда у тебя уже ничего нет, когда дно достигнуто, когда ты стоишь на самом низу и понимаешь, что ниже падать уже некуда, страх исчезает. Остаётся только пустота. И лишь от человека зависит, что он с ней сделает. Начнёт пить, скатится в нищенское существование или найдёт в себе силы жить дальше.

Я наконец сделал глубокий вдох. Воздух наверху был чистым и свежим, не чета трущобному, где всё пропитано смрадом, особенно в районе канализационных стоков, но теперь мой путь вёл туда. Не потому, что мне этого хотелось, и не потому, что я выбирал между плохим и очень плохим, а потому, что это был единственный путь, который оставался открытым. Какая ирония… Вчера я себя тормозил, чтобы не спускаться в трущобы, а теперь осознанно собирался туда идти.

Но сделаю я так, только лишь по одной причине. Потому что больше не буду играть по чужим правилам.

Всё это время – с момента, как я очнулся за воком с бамбуковыми палочками в руках, я играл по правилам, которые устанавливали для меня другие. Я подстраивался, проговаривал в голове нужные слова, учился кланяться вовремя и с правильной глубиной, запоминал, кому можно возразить, а кому лучше промолчать. И каждый раз, когда я следовал этим правилам, я проигрывал. Каждый чёртов раз.

Может быть, пришло время играть по своим? Пользоваться мозгами?

Я посмотрел на браслет, тускло поблёскивающий на запястье под рукавом грязной куртки. Внекатегорийный артефакт. Штука, ради обладания которой меня убили бы, даже не спросив имени. Находящийся у меня с момента попадания в этот мир и давший мне всё, что не мог дать никто. Штука, которой я толком не пользовался, опасаясь, что кто‑нибудь заметит. Ещё один плюс трущоб, что там я смогу скрыться и более активно его использовать.

У меня словно перед глазами встал текст, который я читал позапрошлой ночью, про путь к истинному бессмертию. Там же отчётливо было сказано, что это инженерная задача высочайшей сложности. Только расчёты, последовательность, умение работать с собственным телом как с механизмом, который можно разобрать, очистить, собрать заново и заставить работать так, как нужно тебе, а не так, как предписано свыше. А значит мне не нужны чудеса, дары небес, или милость старейшин. Мне нужен был план, инструменты и время.

И так уж сложилось, что всё это у меня есть. Кодекс мог анализировать, структурировать, дополнять любую информацию, относительно предметов, к которым я прикасался. Моё тело – молодое, не обременённое старыми травмами и болезнями, со временем, которое я мог тратить щёдрой рукой и всё ещё оставаться молодым. Если кто‑то другой в моём возрасте торопится, боится не успеть, упустить окно возможностей, то мне спешить было некуда. Практикующие живут десятилетиями, а те, кто добирается до вершин – столетиями. Один год, два, пять – в этой шкале не срок.

Что же по поводу плана, то он как раз выкристаллизовывался в голове. Не детально, не во всех подробностях, но основные вехи, главные точки, которые нужно пройти, – они уже начинали обретать очертания.

Я ещё раз посмотрел вниз, на трущобы. Внизу умирали тысячи людей. Умирали быстро, умирали медленно, умирали от голода, от болезней, от рук таких же, как они, отчаявшихся и озлобленных. Но некоторые выживали. Выживали годами, десятилетиями, выгрызая себе место под солнцем, которое туда почти не заглядывало. Если они могли, смогу и я., Тем более что у меня было то, чего не было у них.

Я больше не буду гнаться за быстрым успехом. Я не буду лезть в логово к духовным зверям, надеясь найти сокровище, которое решит все мои проблемы. Даже если такое сокровище существует, оно достанется тому, кто уже силён, а не тому, кто надеется на удачу. Я больше не буду доверять тем, кто смотрит на меня сверху вниз. Я не буду играть в их игры. Я буду играть в свою.

Шаг за шагом, день за днём, методично, последовательно, без рывков и истерик. Я очищу своё тело с помощью Кодекса, с помощью правильного питания, с помощью тяжёлого физического труда, с помощью медитаций, которые я теперь знал, как делать правильно. Я накоплю ци. Может быть, это займёт месяц, может быть, год, может быть, десять лет. Плевать, потому что практик – это путь к бессмертию. А путь не измеряется сроками, он измеряется тем, насколько ты готов по нему идти.

Да, я собирался стать сильным, но не ради мести, хотя она была бы приятным бонусом. Не ради того, чтобы доказать что‑то старейшине, который даже не знает моего имени, а ради самого себя. Потому что это был мой путь и то, чего я всегда подсознательно хотел, никогда не проговаривая вслух. И никто, ни Фэн, ни Сумо, ни все старейшины секты Парящего Меча вместе взятые, не имели права указывать мне, куда идти.

Я развернулся и медленным шагом пошёл к спуску.

Первым делом мне нужно было в ремесленный квартал. Только желательно подальше от того места, где жил плотник. Я, конечно, мог бы прийти к Сан Лину, попросить у него работу или хотя бы временного пристанища, тем более он сам предлагал, планируя пользоваться моими знаниями. Только я не хотел туда идти, потому что это означало бы возвращение к той же модели поведения, которая уже привела меня на дно. Хватит, я больше не хотел был просителем. Теперь я буду выступать с позиции силы.

Увидел первую попавшуюся на пути кузницу: низкое, приземистое строение из тёмного камня, с широкими воротами, которые были распахнуты настежь. Изнутри доносился ритмичный стук молота и шипение раскалённого металла, окунаемого в воду. Перешагнул порог.

Внутри было жарко, впрочем, чего я хотел, учитывая, что в помещении стоял горн, внутри которого пылали угли, отбрасывающие багровые отсветы на стены. Рядом с горном, на массивной металлической колоде, лежала раскалённая полоса металла, и над ней, сжимая в руке тяжёлый молот, возвышался кузнец.

Он был стар. Лет шестидесяти, наверное, или даже больше – трудно было сказать точно, потому что его лицо, изрезанное глубокими морщинами, обветренное, обожжённое, казалось вылепленным из той же глины, что и горн. Руки его, голые по локоть, были покрыты шрамами и ожогами, мышцы перекатывались под кожей с каждым ударом молота. Явно тоже практик, иначе как бы он мог в своём возрасте так легко управляться с тяжёлым инструментом, да ещё и в таком пекле?

Старик поднял голову, заметил меня, но продолжил работать. Лишь когда закончил, засунув полосу металла обратно в горн, соизволил обратить внимание.

– Чего надо? – грубовато спросил он, не настроенный на беседу.

Я молча развязал мешок и высыпал содержимое на пол у входа. Ободья от колёс, погнутые, местами сломанные. Обломки ножей, топориков, искореженный вок и медный котёл, сплющенный с боков.

Кузнец опустил молот, подошёл ближе, присел на корточки и начал перебирать моё богатство. Его пальцы, толстые, узловатые, с обломанными ногтями, двигались удивительно бережно, словно он ощупывал не гнутый металл, а что‑то хрупкое, драгоценное. Он брал каждую вещь, вертел в руках, подносил к свету, щупал края, даже понюхал пару раз, определяя, что за сплав перед ним.

– На помойке нашёл что‑ли? – спросил он, не поднимая головы. – Мусор не принимаю.

– Нет, это всё что осталось у меня от моей продуктовой тележки. Долгая в общем история, и нет желания рассказывать. – Я не собирался пускаться в объяснения, тем более что от этого разговора ничего не зависело.

Кузнец помолчал, потом кивнул.

– Ну нет, так нет… Твоё право.

Он выпрямился и уставился на меня.

– Сталь хорошая, – сказал он наконец, указывая на обломки ножей. – Жалко, что так попортили.

Он поднял один из обломков, покрутил в руках, приставил к свету, сощурился.

– Восстановить можно, – заключил он. – Если время есть и руки правильные. А вот это, – он кивнул на вок и котёл, – это уже не починить. Разве что на переплавку. – Он пнул котёл носком сапога, и тот глухо звякнул, подтверждая его слова.

– Мне не нужны вещи, – сказал я, поняв, что он ошибочно подумал, что я хочу это починить. Меня аж передёрнуло. Ну уж нет, возвращаться к готовке лапши я не буду. Отныне я готовлю только себе и стараюсь готовить пищу, помогающую идти по пути продвижения. – Мне нужны деньги. И нож. Простой нож, которым можно резать мясо и овощи, но при случае отпугнуть грабителя. Я на продажу принёс.

Кузнец посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на понимание. Видимо не первый раз к нему приходят люди с разбитой мечтой. Впрочем, комментировать он не стал, за что я был ему благодарен.

Он ушёл в соседнее помещение, по виду склад, я слышал, как он гремит там железом, как открывает и закрывает какие‑то ящики, как бормочет что‑то себе под нос. Наконец он вернулся, держа в руке короткий, широкий нож с простой деревянной рукоятью, в ножнах из потёртой кожи.

– Держи, – протянул он оружие. – Сталь простая, заточку держит плохо, но, если правильно ухаживать, сгодится надолго. – Он перевернул нож, показывая рукоять: дерево было гладким, хорошо отполированным, с несколькими мелкими трещинами у основания клинка.

Я взял нож, взвесил в руке. Клинок был чуть длиннее ладони, с ровным, без зазубрин, лезвием, и тяжёлым обухом. Он был тяжелее моего старого, скорее что‑то вроде охотничьего, но рукоять лежала в ладони удобно. Пальцы обхватили её без напряжения, большой палец лёг на спинку рукояти – в самый раз. Хороший нож. И в кухне пригодится и отбиваться если вдруг что.

– Спасибо, – сказал я.

– Спасибо в карман не положишь, – хмыкнул кузнец. – Давай считать. Твой хлам я так и быть забираю. За этот нож вычитаю с него тридцать монет. За остальное… – он оглядел кучу металла, прикидывая, – двадцатку сверху дам. – Он произнёс это так, будто делал мне одолжение, и, судя по его тону, был уверен, что я соглашусь.

Я покачал головой.

– Нож стоит тридцать, я согласен. Но мой товар стоит дороже. – Я подошёл к куче, присел, поднял одно из ободьев. – Ободья – это хорошая сталь, её можно переплавить, сделать что‑то новое. Обломки ножей – это инструмент, который вы восстановите и продадите втридорога, там только рукояти сделать и готово, а вок и котёл – это медь, чистая, без примесей. Сами знаете, что дорого стоит.

Кузнец уставился на меня, и на его лице появилось что‑то похожее на удивление. Потом он расхохотался. Коротко, отрывисто, словно не привык смеяться.

– А ты, парень, торговаться умеешь! – сказал он, вытирая выступившие слёзы. – Ладно, не будем мелочиться, ты прав. Во всём прав. Тогда с меня нож, плюс шестьдесят монет, и мы в расчёте.

Дальше я не видел смысла спорить. Понятно, что поварские ножи экземпляры штучные, но они были погнутые и лично я бы их восстановить не сумел. Да и, откровенно говоря, не было желания возиться с ними.

Он отсчитал деньги: шесть увесистых связок по десять медяков в каждой, и протянул мне. Я спрятал их за пазуху, не хватало ещё потерять или чтобы их украли.

– Ещё вопрос, – сказал я, уже собираясь уходить. – Где здесь можно купить еды?

Идти к рынку мне опять‑таки не хотелось, но учитывая, какой город большой, мест, где можно купить еду тут должно быть навалом. Так и оказалось, кузнец кивнул в сторону выхода.

– Иди вниз, там будет небольшой базар. Только смотри в оба, там народ шустрый, мигом заработка лишишься. – Он бросил взгляд на мою куртку, на мешок за плечами, и, кажется, сделал для себя какие‑то выводы, но вслух их не озвучил.

Я кивнул, поблагодарил и вышел на улицу.

Базарчик, о котором говорил кузнец, нашёлся быстро – он располагался на небольшой площадке, окружённой домами с облезлыми стенами, и представлял собой пару десятков столов, на которых были разложены нехитрые товары: овощи, крупы, рыба, которой по виду уже давно пора было помирать, лепёшки, несколько горшков с мутным, подозрительного вида маслом. Покупателей было мало, торговцы смотрели на проходящих с тоской и надеждой, но никто не зазывал, и не пытался привлечь внимание. Здесь знали, что если у человека есть деньги и интерес, он сам подойдёт, а если нет, то кричи не кричи – толку не будет.

Я подошёл к старухе, торговавшей рисом. Она сидела на перевёрнутом ящике, кутаясь в засаленный платок, и перед ней стоял мешок, из которого выглядывала горка белых, мелких зёрен. Рис был не лучшего качества – ломаный, с примесью шелухи, но для меня сейчас это было не важно. Главное, чтобы он был съедобным и давал энергию.

– Сколько? – спросил я, указывая на мешок.

Старуха подняла на меня мутные, выцветшие глаза, оценила, прикинула, сколько можно содрать с такого оборванца, и назвала цену. Я не стал торговаться – во‑первых, потому что не хотел привлекать к себе лишнего внимания, во‑вторых, потому что цена оказалась ниже той, что я ожидал. За пятнадцать медяков я получил почти полный мешок риса – килограммов десять‑пятнадцать, не меньше. Этого должно было хватить на неделю, а то и на две, если экономить.

Я перекинул мешок через плечо, и двинулся дальше.

Вроде всё снова налаживается. У меня есть еда, аэто главное, это топливо. Топливо для тела, которое нужно очищать, и топливо для мозга, который должен работать. Рис даст углеводы, энергию для долгой, изнурительной работы. Овощи и травы, которые я смогу собирать на опушке леса, дадут витамины и клетчатку. Их там много, если знать, что искать, а Кодекс подскажет, что можно есть, а что лучше обойти стороной. Белка будет не хватать, но с этим можно подождать – сначала нужно решить вопрос с жильём и безопасностью. А потом, когда появятся хоть какие‑то условия, можно будет думать о том, как разнообразить рацион.

У меня было шестьдесят монет. Пятнадцать ушло на рис, сорок пять осталось. Если питаться только рисом, то месяца полтора протяну. Но опять же, можно заработать, главное больше не лезть в коллекторы, выбирая что попроще. Там, конечно, тоже платят немного, даже на тяжелых работах, но это и тренировка, и дополнительный приток денег, пусть и небольшой.

Но даже если не идти разнорабочим, то получается, что у меня есть полтора месяца, чтобы найти способ зарабатывать, не привлекая к себе внимания. Полтора месяца, чтобы следовать плану очищения. Полтора месяца, чтобы стать сильнее. Срок достаточный, если не размениваться по мелочам и не отвлекаться на то, что не ведёт к цели.

И я не собирался тратить эти полтора месяца впустую. Каждый день, каждый час должен работать на меня, даже если сам я буду валиться с ног от усталости.

Поэтому я шёл дальше. В место, где никто не задаёт вопросов, где каждый занят своим выживанием и ему нет дела до соседа, где можно исчезнуть, затеряться, стать частью серой, безликой массы, которую никто не замечает.

Я свернул в переулок, который вёл в обход главной улицы, там можно было столкнуться с Фэном, который в это время как раз ходил за продуктами и водой. Нет, к чёрту. Он последний человек, которого бы я хотел видеть.

Здесь было гораздо тише, дома стояли плотнее, нависая над головой так, что небо превращалось в узкую полоску где‑то наверху. Стены были покрыты каким‑то лишайником, местами отслаивалась штукатурка, обнажая неровную кладку. Граница между ремесленными кварталами и трущобами, в которой жили те, кто уже начал падать, но ещё не упал окончательно. Люди, которые ещё помнили, что значит иметь постоянный доход и крышу над головой, но уже знали, что такое закладывать последнюю рубаху и клянчить еду у соседей. Люди, которые держались за остатки своего положения зубами, когтями, любой ценой.

Прошёл мимо двух мужиков, сидевших на обломке стены. Меня проводили взглядом, но не сочли достойным внимания, особенно учитывая, что я держался за нож на поясе. Это было заметно, и они оценили – не того калибра добыча, чтобы ради неё подставляться под удар.

Он что‑то сказал своему товарищу, тот хмыкнул, сплюнул под ноги, и они оба отвернулись. Не напали. Потому что у меня не было ничего, ради чего стоило рисковать. Потому что я сам выглядел так, будто мне нечего терять. И это было недалеко от истины. Попадись мне сейчас Сумо и попытайся вновь ограбить, я бы точно воткнул ему нож в брюхо, без малейших сожалений. Но на его или моё счастье, никого из знакомых я не встретил.

Я миновал последние жилые строения, где ещё теплилась какая‑то жизнь, и вышел к окраине, где горные склоны наконец выравнивались, переходя в предгорье, поросшее редким, низкорослым кустарником. Здесь, у самого подножия, где кончались убогие лачуги и начиналась дикая, никем не контролируемая земля, дома стояли редко, многие были заброшены, их стены обвалились, крыши провалились, дворы заросли бурьяном. Кто‑то ушёл отсюда сам, кого‑то вынесли ногами вперёд, а новые хозяева не нашлись – слишком далеко от воды и рынка, слишком близко к лесу, откуда иногда выходят звери. Мёртвый район, место, куда не заходили даже самые отчаянные бедняки, предпочитая тесниться в трущобах, где была хоть какая‑то надежда на подачку или случайный заработок. Но тем лучше для меня.

Я прошёлся вдоль края, внимательно осматривая строения. Нужно было найти то, что можно будет привести в порядок с минимальными затратами сил. Дом, в котором можно будет укрыться от непогоды, развести огонь, не привлекая внимания, и, главное, запереть дверь, чтобы в моё убежище не забрёл случайный бродяга или, что ещё хуже, тот, кто ищет лёгкой добычи.

И спустя полчаса поисков нашел. Он стоял чуть поодаль от остальных, прижавшись к скальному выходу, так что с двух сторон его защищали каменные стены, а с третьей – густые заросли какого‑то колючего кустарника, который, видимо, никто не удосужился выкорчевать, когда дом ещё был жилым. Подход к нему был только один – узкая тропинка, пробитая в зарослях, которая выводила к покосившейся, но всё ещё крепкой калитке. Дом был сложен из тёмного камня, стены его казались толстыми, надёжными, и главное, что у него была хорошая крыша, не развалившаяся от времени. На удивление, хорошее жилище.

Я подошёл ближе, потрогал дверь. Она была тяжёлой, дубовой, обитой полосами ржавого железа. Замок, правда, сломался, но сама дверь держалась на петлях, и её можно было запереть изнутри, сделав засов. Для человека с прямыми руками пару минут делов. Для меня чуть побольше.

Я зашёл внутрь, начав осматриваться.

Внутри было сумрачно, свет проникал только через щели в ставнях. Глаза привыкали медленно, и первые несколько секунд я различал только силуэты. Комната оказалась одна, но просторная, с очагом в углу, сложенным из тёмного камня, широкими нарами вдоль стены. Пол был земляной, утрамбованный, но сухой. Возле нар рос пучок какой‑то бледной травы, тянущейся к свету. Больше ничего – ни мебели, ни утвари, ни мусора. Дом был пуст, но не запущен, как будто его хозяин ушёл сам, аккуратно собрав всё с собой, а не бросил в спешке, спасая жизнь. Это было хорошим знаком.

Я прошёлся по периметру, проверяя стены на предмет сквозных трещин, осмотрел очаг – он был сложен на совесть, дымоход уходил вверх и, судя по тому, что внутри не было завалов сажи, тяга сохранилась. Нары – грубо сколоченный настил из толстых досок, достаточно широкий, чтобы на нём можно было спать, вытянувшись во весь рост.

Вроде всё хорошо, вот только было одно, но…

Всё это время браслет на запястье мелко, но настойчиво вибрировал.