Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

Я поднял руку и указал на демонов, которые кишмя кишели впереди.

– Призови свое воинство, – сказал я. – Атакуй всех, от кого веет скверной.

Аль-Ахмар улыбнулся – той же улыбкой, которая была похожа на трещину во льду. Он поднес к губам свой рог и затрубил. Звук разнесся по улицам, по домам, по всему городу, и я чувствовал, как он касается каждого камня, каждого окна, каждой души.

И из воздуха, из теней, из самого света, который тек между домами, начали материализоваться его воины. Они были похожи на дым, который обретает плоть, на сон, который становится реальностью. Их клинки сверкали, как звезды, и их глаза горели тем же огнем, что и глаза их повелителя.

Ад обрушился на Гданьск. Это было не сражение – это была буря, которая смела все на своем пути. Демоны и воины Аль-Ахмара сошлись в центре улицы, и их столкновение было похоже на удар двух волн, которые встретились в открытом море. Звук был оглушительным – звон стали, рев демонов, крики умирающих, грохот магии, которая рвала воздух. Я видел, как воин Аль-Ахмара рассекает демона пополам, как его клинок проходит сквозь плоть, как кость ломается, как кровь заливает мостовую. Я видел, как демон разрывает воина на части, как его когти впиваются в плоть, как свет гаснет в его глазах.

Воздух был наполнен запахом крови, серы и озона. Я слышал, как магия гудит, как она шипит, как она поет свою песню смерти. Я чувствовал, как вибрация проходит через мои ноги, через мои руки, через мою душу. Где-то рядом взорвался паровой голем, и его осколки разлетелись по мостовой, как осколки стекла. Я видел, как один из воинов Аль-Ахмара падает, пронзенный десятками копий, как его тело рассыпается в прах, как его дух возвращается к своему повелителю.

Игорь и Людмила сражались как двое, которые танцевали вместе всю жизнь. Их клинки мелькали, как молнии, и каждый их удар находил свою цель. Игорь был быстр, как ветер, и его движения были плавными, как вода. Людмила была точна, как стрела, и ее клинок всегда находил слабое место в броне врага. Я видел, как они кружатся, как они переплетаются, как они создают вокруг себя стену смерти. Игорь отбил удар огромного демона, и Людмила тут же вонзила свой клинок в его горло. Кровь хлынула фонтаном, и я слышал, как демон ревет, как он падает, как его тело сотрясает землю.

Коловрат и Анна шли в центре, пробивая коридор для остальных. Его топор рубил все, что попадалось на пути, и каждый его удар был как гром, который сотрясает небо. Она была рядом с ним, ее клинок сверкал, как лед, и ее движения были точными, как у хирурга. Я видел, как они сражаются, как они прикрывают друг друга, как они становятся единым целым. Коловрат рубил демона, и Анна добивала его, пока он падал. Их движения были синхронными, как у двух частей одного механизма.

Песец и остальные держали фланги, отбивая атаки демонов, которые пытались обойти нас с тыла. Его револьвер грохотал, и каждый выстрел находил свою цель. Я видел, как Васька Кулак крушит демонов своим артефактным кулаком, как кости ломаются под его ударами. Вадим и Мухтарыч сражались в тишине, их клинки мелькали, как тени, и их движения были точными, как у тех, кто привык убивать без лишнего шума.

Аль-Ахмар парил над полем боя, и его огненная аура освещала все вокруг. Он был как солнце, которое сошло с неба, и его присутствие вдохновляло его воинов и ужасало его врагов. Он взмахнул своим клинком, и волна огня прокатилась по улице, сжигая демонов, которые не успели укрыться. Я видел, как они горят, как их тела превращаются в пепел, как их крики затихают в огне. Он был великолепен в своей ярости, и я чувствовал, как его сила течет сквозь меня, как она наполняет меня, как она превращает меня в живое оружие.

Я стоял в центре этой бури и смотрел на все это. Я чувствовал, как моя сила течет сквозь меня, как она касается моей кожи, как она проникает в мое сознание. Я был готов. Я был готов идти вперед. Я был готов встретиться с Волундом.

– Со мной! – крикнул я, и мой голос разнесся над грохотом битвы. – Мы идем к ратуше!

Мы двинулись вперед, пробивая себе путь сквозь демонов. Каждый шаг давался с трудом, каждый удар требовал усилий, но мы шли. Мы шли, и я чувствовал, как мои друзья рядом со мной, как их дыхание смешивается с моим, как их сердца бьются в унисон с моим.

Мы пробились к ратуше через полчаса кровавой резни. Здание было старым, его стены помнили еще войны с тевтонцами, и в их трещинах пряталась история. Высокие окна были темными, и я чувствовал, как из них исходит холод, который не имел ничего общего с зимой. Я поднялся по ступеням, и мои шаги гулко отдавались от камня. За мной шли мои друзья, их дыхание было прерывистым, их глаза горели тем же огнем, что и мои.

Я толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом, как дверь в склеп. Внутри было темно. Только свет с улицы проникал сквозь высокие окна, освещая пляшущие пылинки. В центре зала стоял Волунд. Он был одет в свой изысканный черный фрак, который сидел на нем, как вторая кожа. В одной руке он держал трость с серебряным набалдашником в виде змеи, кусающей свой хвост. В другой – бокал с темным вином, которое сверкало, как кровь, в свете утра.

– Здравствуй, Соломон, – сказал он, и его голос был мягким, почти ласковым. – Я ждал тебя.

Я не стал ждать. Я не стал говорить. Я просто атаковал. Мой клинок вспыхнул, и я рванул вперед, вкладывая в удар всю свою силу, всю свою ярость, всю свою надежду. Я сорвал Первую Печать, и мир вокруг меня взорвался золотом. Моя аура вспыхнула, как звезда, и я чувствовал, как моя сила течет сквозь меня, как она наполняет меня, как она превращает меня в живое оружие. Золотой свет залил зал, и я видел, как тени разбегаются от него, как они прячутся в углах, как они боятся этого света.

Волунд парировал удар своей тростью. Серебряный набалдашник сверкнул, и я почувствовал, как его сила касается моего клинка, как она отбрасывает меня назад. Я отлетел к стене, но я не остановился. Я рванул вперед снова, сорвав Вторую Печать. Моя аура стала ярче, моя сила стала больше, и я чувствовал, как мир вокруг меня замедляется, как каждое движение становится идеальным. Я видел, как Волунд поднимает трость, как его рука движется в замедленном времени, как его глаза – черный и зеленый – следят за мной.

Мы сошлись в центре зала. Наш бой был похож на танец – быстрый, яростный, неистовый. Наши клинки встречались снова и снова, и каждый удар порождал взрывную волну, которая сотрясала стены. Я чувствовал, как моя сила растет, как она становится все более уверенной, все более опасной. Я был быстр, как молния, я был силен, как ураган, я был яростен, как пламя. Но Волунд был сильнее. Он был быстрее. Он был точнее. Его движения были плавными, как вода, и я не мог предугадать их.

Я сорвал Третью Печать. Моя аура вспыхнула ослепительным светом, и я почувствовал, как моя сила достигает своего предела. Я был быстр, как мысль. Я был силен, как гора. Я был яростен, как сам ад. Мой клинок мелькал, как язык пламени, и я наносил удар за ударом, пытаясь пробить его защиту. Но Волунд был спокоен. Он был непоколебим. Он был как скала, о которую разбиваются волны. Его трость двигалась с той же легкостью, с какой дышит ветер, и каждый мой удар находил лишь пустоту.

Он сделал шаг вперед, и его трость сверкнула в свете моей ауры. Я не успел увернуться. Я не успел защититься. Его удар пришелся прямо мне в глаз – в мой единственный глаз. Боль была невыносимой. Она была похожа на огонь, который проникает в самое сердце, на лед, который сковывает кровь, на тьму, которая поглощает свет. Я закричал, и мой крик был похож на вой раненого зверя. Я упал на колени, и я чувствовал, как мир вокруг меня исчезает, как он становится темным, как он становится пустым.

Я слышал крики. Они доносились откуда-то издалека, как сквозь толщу воды, как сквозь стену огня. Это были голоса моих друзей – Коловрата, Анны, Игоря, Людмилы. Они кричали мое имя, и в их голосах звучала боль, которая была глубже, чем любая рана. Я чувствовал, как они бегут ко мне, как их шаги сотрясают пол, как их дыхание сбивается от страха и ярости.

– Соломон! – кричал Коловрат, и его голос был грубым, как скрежет камней. – Держись!

Я попытался встать. Мои ноги дрожали, и я чувствовал, как мир плывет передо мной – темный, пустой, беззвездный. Я не видел ничего. Только тьму. Только пустоту. Только ту бесконечную ночь, которая теперь была моим единственным зрением. Я слышал, как мое сердце бьется в ушах, как кровь стучит в висках, как дыхание становится все более прерывистым.

– Мы здесь, – сказала Анна, и ее голос был тихим, почти задушевным. – Мы не оставим тебя.

Я почувствовал, как ее руки касаются моего лица, как она пытается остановить кровь, которая текла из моей пустой глазницы. Я слышал, как она шепчет заклинания, как она пытается исцелить меня, но я знал, что это бесполезно. Рана была слишком глубокой. Слишком древней. Слишком окончательной. Я чувствовал, как ее пальцы дрожат, как ее дыхание сбивается, как она пытается найти слова, которые могли бы утешить меня.

– Берегитесь! – закричал Игорь, и я услышал, как его клинок встречается с чем-то твердым, как металл, как камень, как сама тьма.

Аль-Ахмар приближался. Я чувствовал его присутствие, как жар, который исходит от огня, как свет, который проникает сквозь тьму. Я слышал, как его воины сражаются вокруг нас, как они гибнут, как их крики смешиваются с криками демонов. Я чувствовал, как его сила угасает, как он отдает последние капли своей энергии, чтобы защитить нас.

– Соломон, – сказал Волунд, и его голос был таким же спокойным, как и раньше. – Ты проиграл.

Я попытался ответить, но слова застряли в горле. Я чувствовал, как моя сила утекает, как она тает, как снег весной. Я слышал, как падают мои друзья, как их тела ударяются о пол, как их дыхание становится все более редким. Я чувствовал, как мир вокруг меня исчезает, как он становится темным, как он становится пустым, как он становится тихим.

– Мы уходим, – сказал Коловрат, и его голос был твердым, как сталь. – Мы возвращаемся. Мы отступаем.

Я почувствовал, как его руки подхватывают меня, как он поднимает меня на ноги. Я слышал, как Анна кричит, как она призывает магию, которая должна была открыть портал. Я чувствовал, как воздух вокруг нас гудит, как он колеблется, как он разрывается, как он открывает проход в другой мир. Я слышал, как Аль-Ахмар ревет, как он отдает последние силы, чтобы задержать Волунда.

– Быстрее! – крикнула Людмила, и я услышал, как ее клинок рубит воздух, как она пытается задержать демонов, которые рвутся к нам.

Мы шагнули в портал. Я чувствовал, как мир вокруг нас меняется, как он становится темным, как он становится пустым, как он становится тихим. Я слышал, как крики затихают, как они становятся все более далекими, как они исчезают, как эхо, которое тает в ночи.

А потом была только тьма. Я лежал на чем-то мягком. Трава? Снег? Я не знал. Я не мог видеть. Я чувствовал только боль, которая пульсировала в моей пустой глазнице, как второе сердце. Я слышал голоса моих друзей, но они были далекими, как сон, который ускользает, когда ты пытаешься его запомнить.

– Он потерял сознание, – сказал Коловрат.

– Нужно доставить его в безопасное место, – ответила Анна.

Я чувствовал, как меня поднимают, как несут куда-то, как мир качается вокруг меня, как качается корабль в бурном море. Я слышал, как ветер свистит в ушах, как снег падает на лицо, как земля уходит из-под ног.

– Мы вернемся, – прошептал я, и мой голос был тихим, почти беззвучным. – Мы обязательно вернемся.

Я не знал, услышали ли они меня. Я не знал, верили ли они в это. Но я знал, что это была правда. Мы вернемся. Мы победим. Мы не остановимся, пока не уничтожим его. А потом была только тьма. И тишина. И ожидание.

Глава 15

Петербург встретил меня запахом гари. Я ощутил его ещё за несколько вёрст до столицы – этот запах въелся в мою одежду, в мою кожу, в самое нутро, став столь же привычным, как собственное дыхание. Он преследовал меня от самого Кёнигсберга, через поля, усеянные обломками големов и человеческими телами, через города, которые превращались в пепел, прежде чем я успевал произнести их имена. Смесь дыма, холодного пепла и той сладковатой гнили, которую оставляют после себя демоны, – теперь это был запах моего мира, запах поражения, запах конца.

Паровоз застонал, выпуская клубы пара, и я почувствовал, как состав замедляет ход. Мои пальцы сжали подлокотник кресла – единственную точку опоры в этом мире, который я больше не видел. Тьма перед моими глазами была абсолютной. Не той мягкой полутьмой, что опускается с закатом, а плотной, давящей чернотой, которая не оставляет ни единой надежды на рассвет. Волунд забрал мой последний глаз. И теперь я видел мир иначе – через звук, через запах, через дрожь земли под ногами. Через боль, которая стала моим единственным зрением. Через холод, который проникал в кости и напоминал о том, что я всё ещё смертен.

– Мы прибыли, государь, – голос Коловрата прозвучал глухо, словно доносился из-за толстой каменной стены. Его рука легла на моё плечо, тяжелая и тёплая, привычная. Он знал, что я не видел лестницы, не различал ступеней, не мог отличить перрон от платформы. Он стал моими глазами за эти недели отступления. Моими ногами. Моей волей, когда моя собственная истощилась до дна.

– Помоги мне встать, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который слишком долго молчал. В горле пересохло, язык казался чужим и непослушным.

Он подхватил меня под локоть, и я почувствовал, как его мышцы напрягаются, принимая часть моего веса. Каждый шаг давался с трудом – левая нога подволакивалась после ранения под Гданьском, когда демон-берсерк успел полоснуть меня по бедру, прежде чем я отправил его в небытие. Регенерация работала, но медленно. Слишком медленно. Враг не давал нам времени на отдых, на лечение, на скорбь по павшим.

– Здесь холодно, – сказал я, вдыхая воздух, который обжигал лёгкие. Вокзальный зал гудел голосами, но в них я слышал ту же ноту, что и в каждом городе, который мы сдавали: страх. Тихий, липкий страх, который пробирался под кожу и заставлял людей цепляться за последние остатки надежды.

– Зима, государь. Самая лютая за последние сто лет. – В голосе Коловрата слышалась усталость, которую он не пытался скрыть. Он нёс меня через вокзал, и я слышал, как наши шаги отдаются эхом от высоких сводов. Запах пыли и старого дерева смешивался с тем же запахом гари, который преследовал меня повсюду. Где-то вдалеке плакал ребёнок, и этот звук был похож на предсмертный крик города. – Город готовится. Мы сделали всё, что могли.

– Всё, что могли? – переспросил я, и в моём голосе прозвучала та горькая усмешка, которую я так часто слышал в голосе Николая. – Мы потеряли Кёнигсберг, когда обещали его удержать. Мы потеряли Варшаву, хотя говорили, что это неприступная крепость. Мы потеряли Минск, Смоленск, даже Москву заставили драться на улицах. Всё, что могли, Олег? Я не уверен, что мы сделали хоть что-то правильно.

Он промолчал. Что он мог сказать? Правда была слишком горькой, чтобы произносить её вслух. С тех пор как Волунд обрушил на нас всю мощь своей армии, мы только отступали. Каждое сражение было проиграно, каждый город – сдан. Демоны наступали с неумолимостью прилива, и мы, как жалкие песчинки, откатывались назад, оставляя за собой лишь пепел и мёртвых. Я слышал, как войска маршируют по улицам, как их шаги сливаются в единый грохот, как они готовятся к последней битве. И в этом грохоте мне слышался погребальный звон.

Мы вышли на улицу, и ветер ударил в лицо – холодный, колючий, пропитанный гарью и солью. Я вдохнул воздух Петербурга – тот самый воздух, который я так хорошо помнил по первым дням в этом теле. Тогда он казался мне чужим, враждебным, пропитанным интригами и ложью. Теперь он был единственным знакомым запахом в этом мире, который стремительно рушился. Я слышал, как кричат чайки, как их голоса смешиваются с воем сирен, как где-то вдалеке взрывается здание. Город умирал.

– Экипаж ждёт, – сказал Коловрат, и я почувствовал, как он ведёт меня к карете. Дверца открылась, и я ощутил запах старой кожи и воска. Я забрался внутрь, чувствуя, как тело ноет от каждого движения. Коловрат сел напротив, и я слышал, как его дыхание становится ровнее, как он пытается успокоиться.

– Сколько у нас времени? – спросил я. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря.

– Два дня. Может быть, три. Волунд не торопится. Он хочет, чтобы мы видели, как всё рушится. Он хочет, чтобы мы чувствовали каждое поражение, каждый потерянный город, каждую смерть. Это его метод – не просто победить, а сломать. Он хочет, чтобы мы сами потеряли надежду, чтобы мы сдались до того, как он нанесёт последний удар.

– Он знает, что делает, – сказал я, и в моём голосе не было гнева. Только констатация факта, ледяная и спокойная. – Он стар. Он умён. Он видел империи, которые падали, и знает, что страх – это оружие, которое острее любого клинка. Он не просто враг. Он – зеркало, в котором мы видим собственное поражение.

Карета тронулась, и я слышал, как колёса стучат по мостовой, как ветер завывает за окнами, как где-то вдалеке кричат чайки. Город жил своей жизнью – последней жизнью перед тем, как всё закончится. Я слышал шаги прохожих, голоса торговцев, звон колоколов. И в этом шуме мне слышалась та же самая нота, которую я слышал в каждом городе, где мы терпели поражение: страх. Тихий, липкий страх, который пробирался под кожу и заставлял людей цепляться за последние остатки надежды. Я слышал, как женщины плачут, как дети спрашивают у матерей, когда всё это закончится. И я знал, что у меня нет для них ответа.

– Мы потеряли Москву, – сказал я, и мой голос был пустым. – Я до сих пор не могу в это поверить. Москва. Сердце Империи. Она пала за три дня. Три дня, Олег. Мы готовились месяцами, а она пала за три дня.

– Мы сделали всё, что могли, – повторил он, и в его голосе звучала та же усталость, которую я слышал весь день. – У них было больше сил. Больше магии. Больше големов. Мы не могли удержать город.

– Я знаю, – сказал я, и мой голос дрогнул. – Но я всё равно чувствую себя предателем. Я обещал им защиту. Я обещал им безопасность. А они остались там, в этом аду.

Карета остановилась. Коловрат помог мне выйти, и я ступил на знакомый камень, помнящий шаги императоров, которые давно превратились в прах. Запах воска и ладана ударил в нос, смешиваясь с тем же запахом гари, который теперь стал моим вечным спутником. Зимний дворец встречал меня тишиной – той особенной тишиной, которая бывает только перед бурей.

– Министры ждут, государь, – сказал Коловрат, и я почувствовал, как его рука сжимает моё плечо. – Они собрались в Малом Тронном зале. Генералы, адмиралы, главы ведомств. Они хотят знать план.

– У меня есть план, – сказал я, и мой голос был твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле. – Но сначала мне нужно побыть одному.

– Государь…

– Полчаса, Олег. Всего полчаса. Я не прошу многого. Я просто хочу собраться с мыслями. Я хочу почувствовать этот город, прежде чем он исчезнет.

Он помолчал, и я слышал, как его дыхание становится глубже. Потом он вздохнул – тяжело, как человек, который привык нести на себе груз, но уже не уверен, что сможет донести его до конца.

– Я буду у дверей. Если что-то случится…

– Я знаю.

Он повёл меня по коридорам, и я считал шаги, запоминая повороты. Лестница – семнадцать ступеней. Коридор – двадцать шагов. Дверь – налево. Мои покои. Я узнал их по запаху – старого дерева, воска, и тому едва уловимому аромату цитруса и можжевельника, который всё ещё витал в воздухе, хотя Валерия не была здесь уже несколько дней. Она была в безопасном месте, в подземельях дворца, где её охраняли лучшие маги и охотники. Она была в безопасности. Я должен был верить в это.

Коловрат открыл дверь, и я вошёл внутрь, чувствуя, как тишина смыкается вокруг меня. Дверь закрылась, и я остался один.

Я стоял посреди комнаты, и тьма перед моими глазами была такой же густой, как в тот момент, когда Волунд выжег мой последний глаз. Я слышал своё дыхание – прерывистое, неглубокое, как у человека, который боится, что следующий вдох может стать последним. Я чувствовал, как сердце бьётся в груди, как кровь стучит в висках, как мышцы дрожат от усталости и напряжения. Запах воска смешивался с запахом пыли, и я вдыхал этот воздух, чувствуя, как он наполняет мои лёгкие, как он напоминает мне о том, что я всё ещё жив.

Я подошёл к окну – я знал, где оно находится, даже не видя его. Мои пальцы коснулись холодного стекла, и я почувствовал, как лёд покрывает его снаружи. Где-то там, за этим стеклом, лежал Петербург. Город, который я поклялся защищать. Город, который я должен был спасти. И я чувствовал, как его судьба давит на мои плечи тяжелее любой короны. Я слышал, как ветер завывает за окном, как он стонет, как он плачет. Это был голос города, который прощался со мной.

– Я сделал всё, что мог, – прошептал я в пустоту. – Я отдал всё. Я отдал свои глаза, свою силу, свои мечты. Я отдал свою душу, сражаясь с тьмой. И что осталось? Только эта пустота, которая заполняет меня изнутри. Только этот холод, который проникает в кости. Только эта боль, которая стала моим единственным спутником.

Я слышал, как где-то вдалеке воют сирены – предупреждение о том, что враг приближается. Я чувствовал, как дрожит земля под ногами – отзвук тяжёлых шагов паровых големов, которые маршировали по улицам, готовясь к последней битве. Я вдыхал воздух, который пах гарью и смертью, и знал, что это только начало. Я слышал, как люди кричат, как они зовут своих близких, как они молятся богам, которые, возможно, уже покинули этот мир.

– Прости меня, – сказал я, обращаясь к Валерии, к моей дочери, к Николаю, к Мак, к каждому, кто верил в меня. – Я пытался. Я действительно пытался. Я сражался до последнего, я отдал всё, что у меня было. Но этого оказалось недостаточно. Я подвёл вас. Я подвёл всех.

Тишина была моим единственным ответом. Только ветер за окном, только сирены вдалеке, только моё собственное дыхание, которое становилось всё более прерывистым.

А потом я услышал шаги за дверью. Тяжёлые, неспешные, но неумолимые. Рябоволов. Я узнал бы его походку среди тысячи других – та же уверенность, та же скрытая сталь, которая была в каждом его движении. Он не торопился, но и не медлил. Он просто шёл, как человек, который знает, что время истекает.

Дверь открылась, и я почувствовал его присутствие, как холод, который проникает в комнату вместе с ним. Запах его одеколона – сдержанный, дорогой, почти незаметный – смешался с запахом воска и пыли. Я слышал, как он дышит – ровно, спокойно, как человек, который привык к самым худшим новостям.

– Государь, – сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. – У меня новости.

– Если это ещё одно поражение, Юрий Викторович, я предпочёл бы услышать его завтра. – Я не хотел слышать ещё одну плохую весть. Я не мог вынести ещё одного поражения.

– Это не поражение, государь. Это… это чудо.

Я замер. Слово «чудо» прозвучало так странно в его устах, что я на мгновение усомнился, правильно ли я его расслышал. Рябоволов никогда не говорил о чудесах. Он говорил о фактах, о цифрах, о вероятностях. Он говорил о поражениях и победах, о стратегиях и тактиках. Но никогда – о чудесах. И если он сказал это слово, значит, произошло нечто, что выходило за пределы его понимания. Нечто, что не укладывалось в его холодную, рациональную картину мира.

– Говори, – сказал я, и мой голос был резче, чем я хотел. Внутри меня что-то дрогнуло – надежда, которую я считал давно умершей.

Он подошёл ближе, и я почувствовал, как его дыхание касается моего уха. Его голос был таким тихим, что я едва различал слова.

– Императрица рожает, государь. Вы успели.

Мир остановился.

Я слышал, как бьётся моё сердце – громко, тяжело, как кузнечный молот, который выковывает новую реальность. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, как воздух становится плотнее, как время замедляется до состояния патоки. Валерия рожает. Моя дочь появляется на свет в тот самый момент, когда мир рушится вокруг нас. В тот самый момент, когда всё, что я строил, превращается в пепел. Жизнь продолжалась. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

– Веди, – сказал я, и мой голос был твёрдым, как сталь. – Немедленно.

Рябоволов взял меня за руку – жест, который был для него невероятно необычным, почти противоестественным. Но сейчас он не думал о протоколе. Он вёл меня через коридоры, и я слышал, как его дыхание становится более частым, как его шаги ускоряются. Он был взволнован – я чувствовал это по тому, как дрожала его рука. Мы спускались по лестницам, проходили через анфилады комнат, минуя охрану, которая молча расступалась перед нами.

– Она в подземельях, – сказал Рябоволов, и его голос был прерывистым. – Мы подготовили покои в самом защищённом месте. Там есть всё необходимое. Лучшие повитухи, лекари, маги-целители. Она в безопасности, государь.

– Она сильная, – сказал я, и в моём голосе звучала та же уверенность, которую я чувствовал в сердце. – Она справится. Она всегда справлялась.

Мы спустились по последней лестнице, и я почувствовал, как воздух становится влажнее, прохладнее. Запах сырого камня и земли смешивался с ароматом свечей и лекарственных трав. Где-то вдалеке слышались голоса – приглушённые, взволнованные. Я слышал, как кто-то плачет, как кто-то шепчет молитвы. Жизнь и смерть боролись в этом подземелье, и я чувствовал их дыхание на своей коже.

– Мы пришли, – сказал Рябоволов, и я почувствовал, как он останавливается. – Я оставлю вас здесь, государь. Дальше вы должны идти сами.

Я кивнул, не произнося ни слова. Моя рука нащупала дверную ручку – холодный металл, покрытый узорами, которые я не мог увидеть, но чувствовал кончиками пальцев. Я открыл дверь и шагнул внутрь.

Комната пахла потом, кровью и жизнью.

Я стоял у двери, и тьма перед моими глазами была всё той же – густой, непроглядной, давящей. Но теперь я чувствовал её по-другому. Я слышал голоса – приглушённые, торопливые, но не панические. Повитухи. Лекари. Они говорили о схватках, о дыхании, о том, что «ещё немного, ещё чуть-чуть». Я слышал, как вода льётся в таз, как кто-то шепчет заклинания, как кто-то молится. И в этом шуме я слышал дыхание Валерии – прерывистое, но сосредоточенное, как у воина перед боем.

И потом – крик Валерии.

Он прорвался сквозь каменные стены, сквозь расстояние, сквозь саму ткань реальности. Это был не крик боли – это был крик силы, крик женщины, которая рождает новую жизнь в самом сердце ада. Я слышал в нём ту же сталь, которую я так любил в ней, ту же несгибаемую волю, которая делала её Валькирией, моей Валькирией. В этом крике была вся её ярость, вся её любовь, вся её надежда.

– Ты справишься, – прошептал я, и мои пальцы сжали Кольцо на моей руке. Оно было тёплым, пульсирующим в такт моему сердцу. Я чувствовал, как Мак внутри него напряжена, как она следит за каждым движением, как она готова вмешаться, если что-то пойдёт не так. – Ты сильная. Ты справишься.

Я сел на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. Моя рука всё ещё сжимала Кольцо, и я чувствовал, как его тепло разливается по моим пальцам, как оно проникает в мою душу, как оно напоминает мне о том, что я ещё жив. Где-то за этой стеной рождалась моя дочь. Моя дочь, которая должна была унаследовать этот мир – или то, что от него останется.

– Дыши, Валерия, – услышал я голос одной из повитух. – Глубоко. Ещё один раз. Ты почти закончила.

И снова крик. Громче, чем раньше. Сильнее. И в этом крике я слышал не только боль, но и радость – ту первобытную радость, которая приходит только в момент рождения, когда ты чувствуешь, что мир меняется навсегда. Я слышал, как Валерия дышит, как она борется, как она побеждает. Она была воином, и она сражалась за свою дочь так же яростно, как сражалась за Империю.

А потом – другой крик.

Тонкий, пронзительный, полный жизни. Это был крик моего ребёнка. Моей дочери.

Сирены завыли за окнами, предупреждая о приближении врага. Где-то вдалеке взорвалось здание, и я почувствовал, как земля дрожит под ногами. Но я слышал только этот крик. Этот голос, который пробивался сквозь тьму, сквозь страх, сквозь саму смерть. Он был громче любого взрыва, сильнее любого заклинания. Это был голос жизни, которая победила.

– У неё светлые волосы, как у матери, – услышал я голос повитухи. – И глаза… такие же янтарные, как у отца.

Я попытался улыбнуться. Я хотел заплакать от счастья. Но слёз не было – мои глаза были выжжены, и только тьма оставалась на месте того, что когда-то было зрением. Я слышал её голос, этот тонкий, пронзительный крик, и знал, что она жива. Она здорова. Она пришла в этот мир, чтобы увидеть его последние мгновения. Она пришла, чтобы подарить нам надежду.

– Я здесь, – сказал я, обращаясь к ней, хотя она не могла меня слышать. – Я здесь, моя маленькая. Я не вижу тебя, но я чувствую тебя. Ты – свет в моей тьме. Ты – надежда в этом аду.

Я почувствовал, как внутри меня что-то меняется. Та ледяная пустота, которая заполняла меня после битвы с Волундом, начала отступать. Не исчезать – нет, она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть. Но она становилась меньше, уступая место чему-то другому. Чему-то теплому. Чему-то живому. Чему-то, что я считал потерянным навсегда.

Я встал на ноги и открыл дверь.

Тьма перед моими глазами была всё той же – густой, непроглядной, давящей. Но я чувствовал её по-другому. Я слышал, как повитухи шепчутся, как они улыбаются, как они готовят всё необходимое для матери и ребёнка. Я слышал дыхание Валерии – прерывистое, но уже более ровное. Я слышал, как моя дочь плачет – громко, требовательно, как настоящий воин.

– Она прекрасна, государь, – сказала одна из повитух, и в её голосе звучала та же радость, которую я чувствовал в сердце. – Полный вес, здоровые лёгкие. Она будет сильной.

Я сделал несколько шагов вперёд, протянув руки перед собой, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Я слышал, как Валерия дышит – тяжело, но уже не с той болью, которая была раньше. Я чувствовал, как она смотрит на меня, и знал, что она улыбается.

– Коля, – сказала она, и её голос был слабым, но счастливым. – Ты здесь. Ты успел.

– Я всегда успеваю к тебе, – ответил я, и мой голос был хриплым от напряжения. – Ты как?

– Уставшая, – сказала она, и в её голосе послышалась та же улыбка, которую я так любил. – Но счастливая. Я хочу, чтобы ты её подержал.

Я почувствовал, как кто-то кладёт в мои руки что-то тёплое, мягкое, живое. Моя дочь. Она была такой маленькой, такой хрупкой, такой невероятно реальной. Я чувствовал, как её сердце бьётся в такт моему, как её дыхание касается моей кожи, как её пальцы сжимают мой палец – крошечные, но уже сильные.