Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

– Тебе и не нужно этого делать, – сказал я спокойно. – Твое присутствие – уже приговор. Исполнители найдутся. Но видеть – ты должен. Чтобы помнить. – Я сделал паузу, подбирая слова. – Луначарский… он был достойным противником. Умным, фанатично преданным своей утопии. Идеологический враг – самый опасный. Его нельзя купить. Его сложно запугать. Его можно только уничтожить. Потому что культ, Николай, любая слепая вера – это самое страшное оружие. Оно оправдывает любое зло. И это самый могущественный щит – ибо за ним человек не видит ни страха, ни сострадания, ни реальности. Простить можно ошибку, слабость, даже предательство из страха или корысти. Но враждебную идеологию, посягающую на сами основы твоего мира? Никогда. Ее нужно выжигать каленым железом, пока есть силы. Пока не поздно.

Николай с задумчивостью на лице налил себе еще вина. Рука его, крепкая в новом теле, была чуть менее уверенной, чем минуту назад. Вино и тяжесть разговора делали свое дело.

– Вот поэтому ты в последние дни так яростно засел за книги? – спросил он, указывая подбородком на груду фолиантов, возвышавшуюся на соседнем столике у окна. Толстой. Бердяев. Достоевский. Чаадаев. Соловьев. Даже Хомяков и Леонтьев. Труды по истории, философии, богословию. – Война и мир? Русская идея? Братья Карамазовы? Философические письма? Ты там ищешь ответ? Или просто пытаешься понять этот… этот «культурный код», как ты говоришь? Идею, которая могла бы стать нашим щитом?

Я отломил кусочек копченого осетра, дал ему растаять на языке, почувствовать соленую мощь этой земли, этой воды. Потом ответил, глядя на портрет Юрия Соболева, висевший над камином. Молодой, сильный, с теми же янтарными глазами, что загорались у меня в бою. Как много общего. И как много различий.

– Да, – признался я честно. – И то, и другое. Мне нужно понять душу этой земли. Ее нерв. Ее… стержень. Чтобы найти ту самую «русскую идею», которая не будет утопией Луначарского, но станет скрепой, смыслом. Опорой для твоей власти и будущего Империи. Но, Николай… – Я покачал головой, чувствуя всю сложность задачи. – С русскими все невероятно сложно. Ты сам знаешь. Многонациональная, многоконфессиональная держава, раскинувшаяся на одной шестой части суши Земли… Какая единая идея может объять все это? Кочевника степей и архангельского рыбака? Татарского муллу и русского старообрядца? Горца Кавказа и сибирского охотника? Вечные отстающие от Запада… вечные недовольные Востоком… Вечные зрители на перекрестке миров, обладающие правом выбора, но вечно сомневающиеся в нем… Это уникальный сплав. Взрывоопасный. И прекрасный.

Я поднял бокал, поймал отблеск огня в темном вине.

– А Православие… – продолжил я, и в голосе моем прозвучали искренние ноты уважения. – Это уникальная и замечательная религия. Глубокая. Трагичная. Полная мистического света. Она идеально легла на психотип русского человека – с его широтой души, жаждой справедливости, готовностью к страданию и покаянию, поиском высшего смысла. Синтез государства, церкви и… живой, не казенной, а глубокой философской мысли… – Я сделал паузу, представляя эту идеальную картину. – Да, такой синтез мог бы дать невероятные плоды. Духовную крепость. Нравственный ориентир. Ту самую «соборность», о которой пишут твои философы.

Николай нахмурился. Он отложил бокал, его пальцы сжали ручки кресла.

– Но ты же сам! – воскликнул он. – Ты же яростно выступал против возвышения церкви после того, как инквизиция помогла нам бить демонов! Ты говорил Рябоволову, что «попы с кадилами у трона – это путь к новому мракобесию»! Ты запретил Патриарху даже думать о восстановлении былого авторитета церкви в полном объеме! Противоречишь сам себе, Соломон!

Я согласно кивнул.

– Против возвышения? Да. Против сращивания церкви и государства в том виде, в каком это было до Петра? Безусловно. Но я не против союза. Против духовной основы власти. – Я подчеркнул слово. – Власть светская должна быть сильной, независимой, опирающейся на закон и разум. Но она должна иметь… сакральное измерение. Истинная власть, Николай, – это не просто приказы и штыки. Это нечто священное. Она должна восприниматься не как навязанная сила, а как нечто высшее… данное свыше, освященное традицией и верой. Это то, что отличает Царя от удачливого бандита с большой дубиной. Культы, идеологии, религии… – Я махнул рукой. – Все это лишь формы, личины. Маски, под которыми скрывается древний архетип Бога-Царя, Помазанника, Хранителя Порядка и Справедливости. Люди нуждаются в этой вере. В этом высшем оправдании власти. Задача – не отдать церкви бразды правления, а сделать так, чтобы светская власть сама стала носительницей этого сакрального начала. Чтобы твои указы воспринимались не только из страха, но и с чувством долга перед чем-то большим, чем ты сам. Перед Богом. Перед Империей как Божьим Замыслом. Вот о каком синтезе я говорю. Государство обеспечивает порядок и силу. Церковь – духовную основу, нравственный закон. Философы – осмысление пути. А Император стоит в центре, как живой символ этого единства. Как Помазанник.

Николай слушал, завороженный. В его глазах мелькало то понимание, то сомнение, то почти мистический страх перед такой ответственностью.

– Бог… – прошептал он. – Ты веришь, что Он есть? Здесь? В этом мире? Или это просто… политический инструмент?

Я взглянул на Кольцо на своей руке. Оно было теплым. Мак спала там, в своем Саду, ухаживая за чудовищным Древом Скверны и «огурцами».

– Я верю в высшую Силу, Николай, – ответил я честно. – В Порядок. В Закон, управляющий мирами. В Высшую Справедливость, которая рано или поздно настигает всех – и героев, и демонов. Называй это Богом, Абсолютом, Вселенной… Суть не меняется. Власть, лишенная связи с этим Высшим, лишенная сакральности, обречена на вырождение. Она становится просто мафией. Как ЛИР. Как банда Свинца. Разница только в масштабах. Ты должен быть не просто главным чиновником. Ты должен быть Царем. В самом глубоком, древнем смысле этого слова. А для этого… тебе нужна не только армия и карательный аппарат. Тебе нужна Идея. Одухотворяющая Идея. Я ищу ее в книгах твоих мудрецов. И в душах твоих людей.

Я внимательно посмотрел на Николая, потом резко передвинул черную королеву. – Шах, – сказал я тихо. – И мат. Через три хода, если не пожертвуешь ладьей. Но это лишь отсрочка.

Николай ахнул, вглядываясь в доску. Потом с досадой махнул рукой.

– Ладно, признаю поражение. Хотя в твоем состоянии это почти оскорбительно. – Он отхлебнул вина, пытаясь скрыть досаду. – Эти наши с тобой беседы порою сводят меня с ума! Давай поговорим лучше о мирском – о моих новых министрах. Которых я, по твоим недвусмысленным указаниям, подбирал последний месяц.

– Именно, – я откинулся в кресло, чувствуя, как волна усталости накатывает с новой силой. Холод в костях усилился. – Как успехи? Завтра после… утреннего мероприятия… я с ними познакомлюсь?

Николай кивнул, уже более деловито.

– Да. Все готово. Портфели распределены по твоим критериям: компетентность, лояльность, проверенная лично Рябоволовым, отсутствие связей со старыми кланами и ЛИР, и… что там у тебя было последним пунктом? Ах да: «способность думать головой, а не тем местом, где спина теряет свое благородное название». Нашел таких. Не без труда, но нашел. Инженер-путеец встанет вместо старого князя на посту министра путей сообщения. Бывший управляющий крупнейшей мануфактуры будет министром торговли и промышленности. Ученый-агроном из Московского университета станет министром земледелия. Даже военным попробовал поставить не потомственного аристократа, а капитана Долохова, того самого, что отличился в Москве. Некоторые чуть не взорвались от возмущения, но Рябоволов их быстро утихомирил. А что до финансов… тут сложнее. Я нашел банкира, который не разорился во время паники, вызванной ЛИР. Умный и жесткий. Как ты и любишь.

Я кивнул, удовлетворенный. Николай учился. Учился быстро. Он усвоил главное: кадры решают все. Старая знать, погрязшая в интригах и сословных предрассудках, должна уступить место эффективным управленцам. Это был болезненный, но необходимый процесс.– Хорошо, – сказал я. – Очень хорошо. Потому что скоро… мне придется покинуть двор. На время.

Николай замер с бокалом на полпути ко рту. Его глаза расширились от изумления и… паники.

– Что⁈ – вырвалось у него. – Покинуть? Куда? Когда? Надолго? Соломон, ты с ума сошел! Ты же еле ходишь! И… и бросить меня тут одного? С этой сворой новых министров, со старыми интриганами, с Рябоволовым, который смотрит сквозь меня как через стекло⁈ Ты не можешь!

– Успокойся, – я поднял руку, стараясь вложить в голос все свое спокойствие и авторитет. – Я не навсегда. И я буду на связи. Через Кольцо. Через Мак. Через шифрованные депеши Тайному Отделу. А Рябоволов и министры… они будут тебе помогать. Консультировать. Исполнять приказы. Но помни: это твоя страна, Николай. Ты – Император. И в конечном счете, вся ответственность лежит только на тебе. Пора привыкать нести ее без моей постоянной подсказки.

Николай отставил бокал в сторону. Вино его больше не интересовало.

– Но зачем? – спросил он, и в его голосе звучала почти детская обида и недоумение. – Зачем тебе куда-то ехать в таком состоянии? Куда?

Я посмотрел на карту Империи, висевшую на стене. Мой взгляд устремился на восток, за Урал, в бескрайние просторы, обозначенные скупыми буквами: «Сибирь».

– Туда, – сказал я просто. – В Сибирь. Скоро будут войны, Николай. Большие войны. Турки на юге – лишь начало. Шведы и англичане выжидают. Японцы на Дальнем Востоке шевелятся. Империи нужна сила. Не только армия и флот. Нужна… личная сила. Того, кто стоит во главе. Того, кто может стать щитом и мечом. А моя сила… – я сжал кулак, чувствуя дрожь в пальцах, – … иссякает. Это тело разрушается. Мне нужно… укрепить его. Восстановить Источник. А для этого…

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

– … мне нужны битвы. Жестокие тренировки на пределе возможного. И плоть демонов. Много плоти демонов. Самых сильных. Сибирь… – я усмехнулся, – … это кладезь мощных порталов. Их нужно закрывать. А их Князей… желательно поглотить. Это мой путь к силе. К выживанию. К выполнению миссии. И заодно, – я добавил с легкой иронией, пытаясь снять напряжение, – я присмотрюсь к душе русского человека поближе. В его, так сказать, естественной среде обитания. Отсюда, из дворца, ее не разглядеть.

Николай замолчал на несколько мгновений, переваривая услышанное. Потом его взгляд стал хитрым, почти насмешливым.

– Сибирь… Порталы… Демоны… Понятно. Героический путь. Но ты забыл упомянуть кое-что важное, Соломон. А именно… помолвку. С Орловской. Она ведь назначена через пару дней? Торжественный бал, обручальное кольцо на палец «спасительницы Империи» и прочая мишура. Ты что, собираешься после бала махнуть рукой и сбежать в тайгу? Оставив меня здесь краснеть и извиняться перед оскорбленной невестой? Или… – его глаза расширились от догадки, – … ты возьмешь ее с собой? К демонам? Ты совсем спятил!

Я потянулся за виноградом, стараясь выглядеть невозмутимым.

– Все в силе, Николай. И бал, и помолвка. А сразу после… да, я тайно, вместе с Валерией, отправлюсь к черту на рога. Она знает о порталах и демонах больше многих. Она сильный боец. И… – я запнулся на мгновение, – … ей можно доверять. Когда вернемся – сыграем свадьбу. Как и положено.

Лицо Николая выражало крайнюю степень неодобрения и замешательства.

– Орловская… как женщина… – он закатил глаза, – … да, безусловно, она… впечатляет. Ростом, статью, этими ледяными глазами и холодной аристократической красотой… Но, Соломон! Позволь! Когда ты выполнишь свою миссию, когда уйдешь… – он понизил голос, – … мне что, придется делить с ней ложе? Это же абсурд! Мы так не договаривались! Я не хочу быть подставным мужем для твоей… твоей возлюбленной! Это унизительно!

Я вздохнул. Этот вопрос был неизбежен.

– Успокойся. Я ей все расскажу. В путешествии. Когда мы будем далеко от ушей знати и дворцовой суеты. Я открою ей правду. Всю. Обо мне. О тебе. О нашей сделке. А когда я выполню свою миссию… – я посмотрел на огонь, в котором сгорало прошлое, – … ты будешь свободен выбирать себе спутницу жизни. Орловская… я думаю, она поймет и отойдет в сторону. Она умна. И ей дорога Империя больше, чем личные амбиции или чувства к конкретному мужчине в конкретном теле. Хотя… – я усмехнулся, – … не забывай, Николай. Политический брак всегда был твоей участью. Как Императора. Ты не сможешь жениться на первой попавшейся дворянке только потому, что у нее красивые глаза. Выгода государства – прежде всего.

Николай вспыхнул.

– Ага! Вот оно! – он ткнул пальцем в мою сторону. – Двуличие и лицемерие! Ты и сам не планируешь политический брак! Где твоя иноземная принцесса, а? Немецкая? Английская? Японская? Которая принесла бы союз, технологии, золото и так далее? Ты выбираешь Орловскую! Капитаншу охотников! Сильную, да. Полезную, да. Но какая политическая выгода? Никакой! Ты просто… – он вдруг засмеялся, громко и искренне, – … ты просто влюбился, старый болван! Признайся! Гроза демонов, Царь Соломон, хладнокровный политик – и попался на удочку какой-то «Валькирии» с револьверами! Ха! Вот это поворот! И причем – резкий! От Анны к Валерии! Ну, и ветреность!

Его смех раскатился по тихим покоям, смешавшись с треском дров в камине. И в этом смехе была не только насмешка, но и какое-то облегчение. Признание чего-то человеческого в нечеловеческой ситуации. Я не стал спорить. Просто улыбнулся в ответ, подняв бокал в немом тосте за его проницательность. Пламя отражалось в темном вине и в моих, все еще пылающих янтарем, глазах.

Влюбился ли я? Возможно. Но это была правда лишь отчасти. Орловская была… правильным выбором. Для Империи. Для будущего. И для меня. Здесь и сейчас. А Сибирь ждала. Своими морозами, порталами и надеждой на силу, которая так отчаянно была нужна, чтобы успеть закончить начатое.

Глава 2

«Самый ценный капитал – это люди… Кадры решают всё.»

И. В. Сталин

Когда я спустился в подземелья Зимнего, холодное, серое утро уже цеплялось своими когтями за шпили Петербурга. Воздух в этом месте всегда пах сыростью, тленом и отчаянием. Ступени скользили под ногами.

Бдительная стража стояла у тяжелой, окованной железом двери. Это были не арканисты в своих глупых красных мантиях, а суровые ветераны Тайного Отдела Рябоволова Завидев меня, они молча отдали честь. Их глаза, привыкшие видеть лишь тени и предательство, скользнули по моему лицу, задержались на янтарном отсвете в моих зрачках. Я почувствовал их страх, щедро смешанный с чем-то вроде… благоговения.

Ключ с лязгом повернулся в скрипучих замках. Дверь с тяжелым стоном распахнулась, впуская меня в каменное чрево.

Внутри было темно и душно. Единственный тусклый магический фонарь бросал дрожащие тени на стены, покрытые плесенью и копотью.

Посреди камеры, прикованный цепями к стене, сидел Арсений Луначарский. Без двух кистей рук. Культи были грубо перевязаны грязной тряпкой, сквозь которую проступали бурые пятна запекшейся крови. Лицо его, всегда такое аскетичное и интеллигентное, было изможденным до неузнаваемости – землистым. Глаза, запавшие глубоко в орбиты, все еще горели тем же ледяным, пронзительным огнем. Огонь идеи, огонь поражения, огонь обреченности – не разобрать. Он поднял голову, услышав шаги. Его взгляд уперся в меня, будто скальпель, которым он недавно препарировал империю.

– Пришли напоследок поглумиться над поверженным врагом, Ваше Величество? – Хрипло пробурчал узник. Он даже попытался усмехнуться, но это вышло лишь болезненной гримасой. Потом покачал головой, цепь звякнула. – Хотя нет… Это не в твоем стиле. Ты не мелкий палач. Ты стратег. Палачи глумятся. Стратеги… приходят по делу. Или из любопытства… Ты выше всего этого.

Я остановился в шаге от него. Сырость стен, запах крови и немытого тела, холодная аура его ненависти – все это давило. Но давила сильнее тяжесть момента. Передо мной был умнейший враг, идеалист, который ошибся масштабом и ценой. Но не трус.

– Пришел выразить свое уважение, Арсений, – сказал я тихо, но четко. Звук моего голоса гулко отразился от камней. – Я думаю, перед концом твоего пути это важно. Для нас обоих.

Его глаза расширились на мгновение. Потом в них мелькнуло что-то теплое, почти человеческое. Горькая благодарность. Он кивнул, цепь снова звякнула.

– Спасибо, – прошептал он. – Не ожидал. От тебя. От… кого угодно в этих стенах. Уважение… Это дороже пощады, которую я не просил и не приму.

Он помолчал, изучая мое лицо. Его взгляд скользнул по черному императорскому мундиру, по моим плечам, по глазам, в которых, я знал, горел нечеловеческий свет.

– Ты ведь не настоящий царь, – заявил он вдруг, не как обвинение, а как констатацию факта. – Николай Соболев был слабым, изнеженным, глуповатым юношей с комплексом неполноценности перед тенью великого отца. Его психологический портрет я изучил вдоль и поперек, прежде чем поднять знамя ЛИР. Тот, кто стоит передо мной… – Он качнул головой. – Другая сущность. Древняя. Чуждая. Кто ты такой? Откуда?

Вопрос повис в воздухе. Я мог солгать. Уйти. Но перед этим человеком, перед его умом и его концом, лукавство казалось недостойным. Да и какая разница теперь?

– Я древний дух, – сказал я прямо, глядя ему в глаза. – Дух иного государя, скитавшийся между мирами. Вселенная вложила меня в эту оболочку, чтобы спасти вашу… нашу Империю от Темной Энтропии. От хаоса, который вы, сами того не желая, приближали своими действиями.

Мужчина напротив не удивился. Лишь глубже вжался спиной в холодный камень.

– Древний дух… – повторил он задумчиво. – Это объясняет многое. Силу. Знания. Холодный расчет. Тогда… почему? – Его голос внезапно зазвенел старой и непогасшей страстью. – Почему ты сделал ставку на самодержавие? Почему ставка на Империю? Почему не на демократию? Не на республику, где власть принадлежит народу, а не одному человеку, пусть даже древнему и мудрому? Разве ты не видишь, что Империя – это гниль, застывшая в позолоте? Что самодержавие – анахронизм, ведущий в тупик⁈

В его словах не было злобы. Была искренняя, почти отчаянная жажда понять. Идеалист до конца. Это заслуживало честного ответа.

– Потому что монархический строй, Арсений, – сказал я, делая шаг ближе, – это самый устойчивый каркас для огромных, разнородных территорий. Это честный строй. Без красивых, но лживых либеральных лозунгов о всеобщем равенстве и братстве, которые всегда разбиваются о скалы человеческой алчности, глупости и страха. В монархии власть видна. Она персонифицирована. Ее не спрячешь за спины комитетов и партий. Ее грехи и победы – на виду. Народ знает, кого благодарить или ненавидеть. Империя же… – Я развел руками, очерчивая незримые границы. – Это не тюрьма народов, как вам внушали. Это огромный котел, лучший из возможных, где разные племена, веры, культуры могут вариться вместе, не теряя себя, но создавая нечто большее. В Империи – при сильной, справедливой руке! – меньше насильственного уравнительства, а значит, больше подлинной свободы внутри традиционных укладов. Больше, чем кажется тем, кто видит лишь цепи. Она побеждает в марафоне истории, Арсений, потому что основана на глубоких архетипах власти, вере, иерархии, которые живут в душах людей веками. Демократия блестяща в спринте – в моменты кризисов, революций. Но государство – это всегда игра в долгую. Империя выдерживает этот бег. Проверено. Веками. Ваша республика… она разорвала бы страну в клочья в борьбе за власть еще до того, как вы успели бы построить хоть что-то монолитное. Вы предлагали спринт там, где нужен выносливый марафонец. Вот и всё.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря – неприятия, сомнений, попыток оспорить… и горечи осознания, что мои слова находят отклик в какой-то глубокой, рациональной части его ума. Наконец, он опустил голову.

– Значит, – прошептал он так тихо, что я едва расслышал, – все это время… я заблуждался? Весь мой путь… вся борьба… была выстроена на ложных посылах?

– Получается, так, – ответил я без злорадства, с тяжелой прямотой. – Но ты сражался честно, Арсений. По своим убеждениям. И мастерски. Это заслуживает уважения, даже в поражении.

Он резко вскинул голову. Глаза его горели.

– Я не могу этого принять! – вырвалось у него, голос сорвался на крик. – Даже перед смертью! Это будет значить… что я прожил жизнь зря! Что все смерти, все жертвы ЛИР… напрасны! Что я вел людей в пропасть с красивыми словами на устах! Я не могу!

В его голосе тлела агония духа. Крушение всего, во что он верил.

– Принятие своих ошибок – не слабость, – сказал я твердо. – Это высший признак гражданской отваги. Немногие на нее способны. Особенно в пылу войны, когда легче умереть с криком «Да здравствует!» на устах, чем признать: «Я ошибался». Я тебя понимаю. И не виню за твою веру. Она была искренней. Но твоя жизнь… – Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. – Она не будет вычеркнута. Она будет вписана в историю России. С негативной точки зрения, как предупреждение о пути, ведущем в бездну. Но и с поучительной – тоже. Как пример страстной, но трагически ошибочной преданности идее. Я… я тебя буду помнить, Арсений Луначарский.

Я видел, как дрогнули его губы. Как слеза – одна-единственная – скатилась по грязной щеке. Он больше ничего не сказал. Просто закрыл глаза, откинувшись на холодный камень, всем видом показывая, что разговор окончен. Я постоял еще мгновение, впитывая мрачную атмосферу камеры, тяжесть этого прощания. Потом развернулся и вышел. Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, отрезая мир света и власти от мира тлена и конца. Последнее, что я услышал перед звоном засовов, был его сдавленный, надломленный шепот, обращенный в пустоту:

– Помнить… Какая ирония.

* * *

Я не сразу пошел во дворец. Решил прогуляться. Мне нужно было… прочувствовать. Увидеть финал этой истории не глазами императора, а глазами человека, вернее – того древнего духа, который когда-то тоже вершил суд и расправу. Я растворился в утренней толпе, закутавшись в темный, неброский плащ, плотно натянув капюшон на лицо. Невидимый. Неощутимый. Тень среди теней.

Сытный рынок тонул в шуме. Он пах рыбой, квашеной капустой и свежим хлебом. Воздух вибрировал от возбуждения, зловещего любопытства и страха. В центре площади, наскоро сколоченный из грубых досок, чернел эшафот. На нем, неподвижный, как истукан, стоял палач. Широкоплечий, в кожаном фартуке, с тяжелым топором, лезвие которого тускло поблескивало в скупом утреннем свете. Рядом с ним кучковалась группа знатных особ: Рябоволов, бледный и замкнутый в себе, с новым деревянно-механическим протезом вместо руки, несколько мрачных генералов, придворные с каменными лицами. И, конечно же, мое альтер эго. Николай.

Он стоял чуть впереди, в императорском мундире, прямой, подтянутый. Но даже с расстояния я видел мертвенную бледность его лица под легким слоем грима, неестественную скованность в позе. Его глаза, широко открытые, были устремлены на народ. Он играл свою роль – роль государя, вершащего правосудие. И играл хорошо, через силу, через ужас. Я мысленно послал ему одобрение.

– Держись, Николай. Эта часть короны… самая тяжелая.

Толпа гудела, как разворошенный улей. Крики сливались в гулкий гомон:

– Палач! Где твое милосердие⁈ – орал какой-то молодой человек с лихорадочным блеском в глазах.

– Тиран! – визжала женщина, размахивая кулаком.

– Что за дикость? Что за варварство? Головы рубить вздумал⁈ – вторил ей грузный мужик.

Но были и другие голоса, тихие, пробивающиеся сквозь шум:

– Это справедливо… – шептал старик, крестясь. – Бунтовщик… народу горя принес…

– Бог ему судья… – вздыхала старуха.

– Да замолчите вы! Скоро начнется! – перебил их кто-то с нетерпением.

А кто-то просто глухо рассмеялся, предвкушая зрелище.

И оно не заставило себя ждать… Стража Тайного Отдела – суровые, безликие люди в сером – вывели Луначарского на помост. Он шел медленно, но твердо. Его голова была высоко поднята. Лицо, несмотря на ужасную бледность и следы пыток, выражало ледяное спокойствие. Оковы звякали на его щиколотках. На нем была чистая, но простая рубаха с длинными рукавами, удачно скрывающими культи.

Народ завопил еще громче, оскорбления стали яростнее. Кто-то швырнул тухлое яблоко. Оно угодило ему в плечо. Он даже не вздрогнул, лишь повернул голову в сторону бросившего, и на мгновение в его глазах мелькнуло то самое, знакомое презрение. Бросивший съежился и потерялся в толпе.

Николай сделал шаг вперед. Наступила почти полная тишина. Она прерывалась лишь сдержанным шепотом и шарканьем ног. Он развернул свиток. Его голос, усиленный простым акустическим заклинанием, прозвучал над площадью, чисто, молодо, но крепко:

– Арсений Викторович Луначарский! Вы предстали перед судом Российской Империи и перед лицом ее народа! Вам вменяется в вину государственная измена, организация вооруженного мятежа под знаменем так называемой «Либеральной Истинной России», повлекшего гибель тысяч верных подданных Империи, разорение земель, поджог Москвы и попытку насильственного свержения законной власти! Вы сеяли смуту, ложь и ненависть! Вы ввергли страну в пучину братоубийственной войны! Суд постановил: признать Арсения Викторовича Луначарского виновным по всем пунктам обвинения и приговорить к высшей мере наказания – смертной казни через обезглавливание! Приговор окончателен и обжалованию не подлежит! Да свершится правосудие!

Он свернул свиток. Его рука чуть дрогнула. Но он выдержал. Выдержал взгляд Луначарского, устремленный на него с эшафота. Взгляд, полный той самой древней, ледяной ясности, которую я видел в камере. Николай не отвел глаз.

Палач шагнул вперед:

– Последнее слово, осужденный. Говори.

Луначарский обвел взглядом площадь. Толпа замерла, затаив дыхание. Шепот стих. Даже ветер, казалось, перестал свистеть. Арсений вдохнул полной грудью.

– Граждане! Люди России! – Выкрикнул он и сделал паузу, собираясь с силами. – Я… прошу у вас прощения. Не за идею свободы, равенства и братства – в нее я верю до последнего вздоха. Я прошу прощения… за кровь. За ту кровь, что пролилась по моей вине и по вине моих соратников в этой безумной борьбе. За смерть невинных. За страдания, причиненные Империи. Мы хотели света… но несли огонь. Мы хотели свободы… но сеяли хаос. Простите меня… если можете.

Он замолчал. Я не услышал ни криков, ни свиста. Тяжелое, гнетущее молчание повисло над площадью. Даже его ярые ненавистники на мгновение онемели. Потом палач, не дав толпе опомниться, резким, отработанным движением ударил его под колени. Луначарский рухнул перед плахой. Палач поднял топор. Солнце, выглянувшее на миг из-за туч, блеснуло на лезвии. Мелькнула короткая, страшная дуга…

Топор опустился с глухим, влажным «чвяк».

Голова покатилась по доскам эшафота. Тело безвольно рухнуло. Фонтан алой крови хлынул на темные доски, закапал вниз. Толпа ахнула – единым, сдавленным, ужасным стоном. Кто-то завыл. Кто-то рухнул в обморок. Кто-то истово начал креститься, бормоча молитвы. Многие просто стояли, остолбенев, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища. Смех стих навсегда. Наступила тишина. Тишина шока, оцепенения, внезапно нахлынувшего ужаса перед необратимостью смерти и тяжестью казни. Даже воздух казался густым от крови и страха. Я видел, как Николай на эшафоте сжал кулаки так, что костяшки побелели, как мел. Как Рябоволов опустил голову. Как палач бесстрастно вытер лезвие о рукав. Казнь свершилась. Но заплатил кровавую цену только Луначарский. Остальные его пособники останутся гнить в тюрьмах – смерть была слишком легкой карой для них, и слишком мощным символом для народа. Этой казни хватило. Для устрашения. Для памяти. Для отчета самой Истории.

Я развернулся и пошел прочь, растворяясь в толпе, которая медленно, как опьяненная, начинала расходиться. Запах крови преследовал меня повсюду.

Обратный путь в Зимний дворец был как переход через мираж. Яркий, шумный, смердящий жизнью город казался нереальным после мрака камеры и кровавой прямоты эшафота. Каждый шаг отзывался тупой болью в висках, слабостью в ногах. Тело Николая, и без того изношенное до предела, отчаянно сигнализировало: хватит! Источник, тот самый резервуар магической силы, что позволял мне творить чудеса, был пуст. Боль была фоновым гулом, настойчивым и изматывающим. Каждая трещина в камне мостовой, каждый крик торговца, каждый скрип колеса телеги – все било по нервам, усиленное Абсолютным Слухом до нестерпимости.

Я добрался до своих покоев, едва не рухнув на пороге. Просторная, роскошная комната с высокими окнами, гобеленами и камином вдруг показалась душной и враждебной. Золото и бархат давили. Я сбросил плащ, с трудом расстегнул мундир, почувствовав, как пальцы дрожат. Боль накатывала волнами. Нужно было… восполнить силы. Хотя бы на время.

Закрыв глаза, я сосредоточился. Мысленно нырнул сквозь слои реальности, в знакомый, теплый, наполненный энергией поток. Пространство Кольца встретило меня знакомым гулом мощи и… возмущенным писком.

– Господин! Опять⁈ – Мак материализовалась прямо перед моим мысленным взором, уперев костлявые ручонки в бока. Ее перламутровые косички растрепались, фиалковые глаза сверкали негодованием. Она ткнула лейкой в сторону гигантского Древа Скверны, чей черный, ослабевший ствол по-прежнему был опутан золотыми цепями, ведущими к кристаллу-фильтру.

– Ты же видишь, огурчик требует ухода! Ты и так его подъел. И ты опять пришел за добавкой! Это же уже третья склянка за месяц! – Она подбоченилась, изображая грозную няньку. – Привыкание будет! Организм привыкнет к искусственной подпитке – и все, хана! Он расслабится и скажет: «А зачем мне самому работать?» Потом – бац! – и Источник атрофируется совсем! Или взорвется! Не проще ли найти новое тело и вселиться? Здоровое, крепкое? Я присмотрю какое-нибудь богатырское! – Она с энтузиазмом замахала лопаткой. – И никаких мучений!

Я мысленно усмехнулся. Ее забота трогала, даже сквозь нытье и вечную жажду «мочить демонов».

– Нет, Мак, – ответил я твердо. – Не проще. С этим телом… есть связь. Связь от перехода, от души Николая, от самого астрала. Только через эту оболочку, через ее боль и пределы, я смогу восстановить ВСЮ свою силу. Настоящую. Ту, что была до падения. Другие тела… – Я мысленно покачал головой. – Они просто сосуды. В них не будет этой связи. Они не выдержат моей истинной мощи. Рассыплются в прах, не дойдя и до половины пути. Это только кажется легким выходом. На деле – тупик.

Мак надула губки, явно недовольная.