Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

Глава 10

«Отчаяние нередко выигрывало сражения»

Вольтер

Прохладный и колючий ветер с востока рвал полы моего генеральского плаща, натянутого поверх мундира. Я стоял на вершине холма и вглядывался в Москву через тяжелую латунную подзорную трубу с толстыми линзами.

Город, этот осиный улей мятежа, лежал передо мной, окутанный предрассветной сизой дымкой и… новым, тревожным заревом.

План работал. Работал с леденящей душу точностью часового механизма, чьи шестерни были смазаны страхом и кровью.

Вчерашний спектакль с казнью Дмитрия Шуйского и демонстрацией знатных пленников перед стенами Кремля дал свои горькие плоды. На Златоглавую лег не просто страх. А настоящая паника. Раскол. Вот истинная польза террора!

Сквозь линзы я видел очаги хаоса, вспыхивающие внутри, казалось бы, неприступных стен. Над кварталами Верейских и в районе штаба ЛИР, что находился у Яузских ворот, вздымались столбы черного, маслянистого дыма, прорезаемые вспышками боевой магии – зелеными молниями, кроваво-красными сферами, ледяными шрапнелями. Звуки битвы – глухие взрывы, треск залпов, дикие крики – долетали сюда, приглушенные расстоянием, но от этого они не становились менее зловещими.

– Святые Георгий и Андрей… – прошептал рядом со мной капитан Долохов. Я сделал его своим номинальным начальником штаба. Сейчас его лицо напоминало цвет морского мела. Он тоже смотрел в свою трубу, рука его заметно дрожала. – Они… они режут друг друга? Внутри? Это же… братоубийство чистой воды!

– Бессмысленный и беспощадный, русский бунт… – тихо резюмировал я, внимательно наблюдая за обстановкой.

Кровные родственники тех самых пленников, что дрожали вчера на холме под моим взглядом, не выдержали. Страх за судьбу близких, ярость от унижения, подогретые слухами о моей беспощадности и, вероятно, тайными агентами Рябоволова, перевесили страх перед Луначарским и Верейскими. Они подняли свои домовые гвардии, свои наемные отряды магов и головорезов. Их цель была простой и довольно отчаянной: вырвать своих из лап «Брусилова», а для этого – устранить верхушку ЛИР, посеяв еще больший хаос и заслужив тем самым пощаду.

«Глупцы, – подумал я с ледяным удовлетворением. – Но полезные глупцы. Каждый их удар по ЛИР – это минус к обороне стен, минус к морали защитников. Каждая капля крови, пролитая ими в городе – это масло в топку моего наступления.»

И вот он, самый сладостный момент. На Спасской башне, над еще дымящимися воротами, которые вчера распахнулись для самоубийственной атаки Шуйских, заколебалось алое знамя ЛИР. И упало. Его место занял стяг одного из мятежных княжеских родов – черный конь на золотом поле. Вслед за этим несколько ворот на восточном участке стены распахнулись изнутри. Из них хлынул поток людей – нестройный, но яростный. Конные дружины в пестрых ливреях, пехота в артефактной броне, с мушкетами наперевес, несколько неуклюжих паровых големов, явно доморощенного производства. Они не шли строем. Они бежали. Бежали прочь от горящей, ревущей Москвы, прочь от междоусобной бойни. Прямо к моим позициям. К «спасителю» Брусилову, надеясь на милость в обмен на предательство ЛИР и спасение своих заложников.

Я опустил трубу. На моем лице, под маской усталого, решительного генерала, застыла усмешка – тонкая, как лезвие бритвы. Холодная. Победоносная.

– Видите, капитан? – сказал я Долохову, голосом, лишенным всяких эмоций, кроме ледяной уверенности. – Даже крысы покидают тонущий корабль. Они поняли, где сила. Где порядок. Где их единственный шанс на спасение.

Долохов сглотнул и кивнул, не в силах отвести взгляд от бегущей к нам толпы. В его глазах читался ужас от цинизма происходящего и смутная надежда, что этот адский расчет сработает.

Именно в этот момент теплое золото Кольца на моем пальце взорвалось ледяным жаром. Сигнал беззвучной тревоги был такой силы, что я невольно выругался. Мир вокруг померк, звуки битвы отступили. Вместо них в мой разум ворвался визгливый, переполненный ужасом и яростью голос Мак:

«Господин! ГОСПОДИН! СТОЛИЦА! ПИТЕР ГОРИТ!!!»

Образы хлынули потоком, наложившись на видение бегущих к холму мятежников. Я увидел:

Искаженное, жемчужно-перламутровое личико Мак, полное недетского ужаса.

За ее спиной цвел не традиционный Сад в Кольце, а настоящий Лавкрафтоский кошмар. Гигантская, пульсирующая багрово-черная рана мрачно зияла в небе Петербурга, прямо над Кировским районом. Из нее извергались тени с многочисленными конечностями и крыльями из лоскутьев тьмы. Очертания многих незваных существ беспощадно резали человеческий разум. Пожалуй, для полноты картины не хватало только Ктулху.

Улицы, знакомые по ночным побегам из дворца, превратились в ад. Плавился камень Невского, скручивались в спирали рельсы конки. Люди… люди мутировали на глазах, их тела вздувались, кости ломались и выходили наружу, кожа покрывалась чешуей или струпьями. Мутанты и демоны резали, рвали и пожирали невинных.

И в центре этого ада стоял Рябоволов. Его протез сверкал в отблесках пожаров, лицо было искажено холодной, безупречной яростью. Он рубил тростью-артефактом, выписывая в воздухе руны льда и силы, сдерживая волну тварей у входа в полуразрушенное здание.

Рядом с ним, бледный как смерть, но сжимающий в дрожащей руке пистолет, стоял… Николай. Настоящий Николай Соболев в теле доппельгангера. На царевиче белоснежным пятном сверкал императорский китель, вокруг него полыхала огненная аура. Видимо, уроки с Мак не прошли для мальчишки даром. Правда, в глазах парня плескался живой страх. Но он старался его держать в узде. Подрос… Ничего не скажешь. Он стрелял в тварь с головой гиены, крича что-то невнятное. Вокруг них рубились дворяне и гвардейцы. Дело знатно смердело керосином.

Мысленный крик Мак пронзил мой мозг раскаленной кочергой:

– Рябоволов сказал, что это дело рук Юсупова! Юрий Викторович вместе с Николаем и остальными людьми пытается сдержать прорыв, но демонов МНОГО! ОЧЕНЬ МНОГО! Господин, мне бы почву удобрить в колечке! Выпусти погулять!

Весть ударила, как обух по темени. Петербург. Моя столица. Истинное Сердце Империи! Теперь оно находилось в руках Рябоволова и… моего нерадивого ученика? Зачем он полез в самую гущу? Но вопросы отступили перед леденящей сутью: Алексей Юсупов. Слухи о его безумных экспериментах со Скверной окончательно подтвердились – Юрий врать не станет. Этот вероломный князь, наверняка, что-то затевал и хотел отвлечь внимание. И он добился своего. Пока я играл в генерала под Москвой, он открыл Ад в самом центре власти. Надо было раньше прикончить мерзавца!

– Никакой прогулки, Мак. Жди и подпитывай Николая. Ты принесла скверные новости… – прошипел я сквозь зубы так, что Долохов невольно вздрогнул. Благо он не расслышал контекста.

Вести из Петербурга были не просто скверными. Они были катастрофическими. Но отступать было некуда. Промедление смерти подобно. Только стремительный, сокрушительный удар здесь и сейчас мог переломить ход войны и дать мне шанс успеть на север.

Адреналин, горький и обжигающий, смешался с яростью и холодной решимостью. Ноющая боль в Источнике, вечный спутник последних дней, отступила перед натиском моей воли. Я резко развернулся к Долохову, маска Брусилова треснула, обнажив сталь истинного «Я» в моих глазах.

– Капитан! Сигнал артиллерии и големам: огонь на подавление оставшихся батарей на стенах! Коннице – прикрыть подходы для этих… перебежчиков. Пусть тоже повоюют на нашей стороне! Пехоте – построиться к штурму! – Мои слова рубили воздух, как сабли. – Город горит изнутри, защита рухнула. Наш час настал! За Империю! За Петербург!

Я не стал ждать ответа. Моя рука с Кольцом взметнулась вверх. Не шашка, а сама моя воля стала оружием. Я сконцентрировал толику силы, данную Мак ранее, и послал импульс через Кольцо прямо к Орловской и отдал короткий, жгучий, как удар тока, приказ:

– Начинай. СЕЙЧАС!

Затем я мысленно рванул к Мак, ворвавшись в ее панику:

– Мак! Слушай! Держись! Помогай Рябоволову и Николаю! Я скоро буду! Горит не только Питер – горит и Москва!

* * *

Глушь проклятых болот в десяти верстах от восточных стен Москвы раздражала своей фальшивой тишиной. Воздух, и без того спертый и густой от испарений гнилой воды, теперь буквально вибрировал от гудящего роя мошкары. Пахло тиной, торфом и… кровью, которой только предстояло пролиться.

Валерия Орловская стояла в эпицентре этого медленно вянущего кошмара. Ее небесно-синий мундир был забрызган грязью и прожжен искрами. Волосы, выбившиеся из-под строгой шишки на голове, липли к вспотевшим вискам. Но в ее ледяных глазах горел огонь, куда более страшный, чем пламя, плясавшее в магических кругах вокруг.

Они стояли недвижимо – она и дюжина лучших магов огня из ее отряда, выживших после адского марша через топи. Их лица были искажены гримасами нечеловеческого напряжения, жилы на шеях вздулись, как канаты. Руки, поднятые к небу, дрожали. Перед ними, на расчищенном пятачке сырой, чавкающей земли, горел сложнейший пентакль, выжженный солями, порохом и их собственной кровью. В его узлах пылали жаровни с углями, раскаленными добела. Воздух над кругами искривился, как над раскаленной сковородой, густой гул заполнял уши, вытесняя все другие звуки – стрекот сверчков, кваканье лягушек, даже далекие раскаты боя в Москве.

– Концентрация! – крикнула Валерия, ее голос, обычно холодный и четкий, был хриплым от натуги. – Ведите потоки! В точку сингулярности! Не отпускать!

Она чувствовала, как ее собственный Источник, могучий резервуар мага льда, выворачивается наизнанку. Ритуал «Призыва Феникса» требовал чудовищного вливания чистой энергии огня. А она… она была льдом – скрепляющим каркасом. Противоречие било по нервам, как молотом. Но ярость была сильнее. Ярость за давний позор на дуэли с Соломоном. Ярость за погибших охотников в прошлом. Ярость за этот проклятый болотный ад, через который он их провел. Ярость за его приказ, за его холодную уверенность, что она сможет. И ярость… за тепло его пальцев на ее запястье в подсобке, за его слова: «Тоже хотел кое-что проверить».

«Нет! – пронеслось в ее сознании. – Чувства – слабость! Долг! Империя! Превыше всего!»

Она вцепилась в эту мысль, как в якорь. Впилась взглядом в центр пентакля, где воздух уже не просто дрожал, а рвался, образуя черную, мерцающую точку небытия.

– ВСЕМ! – завопила она, вкладывая в крик всю свою волю, всю свою боль, всю ненависть к хаосу и демонам, к человеческой глупости и жестокости, всю… странную преданность этому загадочному Императору. – ДАВИТЕ!!!

Маги огня рядом с ней взревели от боли и усилия. Из их рук, из их ртов, из самих их тел вырвались снопы багрового пламени, ударив в черную точку. Валерия не кричала. Она выла. Не огнем, а ледяным гневом, преобразованным через адский ритуал в чистую силу разрушения. Ее холод, ее суть, сгорала в этом плавильном котле, питая чудовищный синтез.

Черная точка взорвалась ярким светом. Ослепительным, всепоглощающим, багрово-золотым сиянием, что выжег сетчатку, отбросил магов огня в сторону, как тряпичных кукол, и сбил с ног саму Валерию. Она упала на колени в липкую грязь, заслоняясь рукой, но свет прожигал веки.

И тогда раздался Рев.

Это был звук рождающейся звезды, лопнувшей планеты, вопль самого мироздания. Из эпицентра света, из разрыва реальности, вырвался Он.

Феникс.

Но не мифическая птица возрождения. А Феникс Разрушения. Существо из чистого, неистового плазменного огня. Его крылья, раскинувшиеся на сотни метров, были сплетены из солнечных протуберанцев и молний. Его тело казалось гигантским сгустком белого каления. Глаза стихии горели двумя черными дырами, втягивающими весь утренний свет. Его появление испарило болотную жижу вокруг на километр, обнажив трескающуюся от жара землю. Воздух загорелся. Некоторые деревья тоже запылали.

Феникс взмыл в предрассветное небо с ревом, от которого содрогнулась земля под Москвой. Он оставлял за собой не шлейф, а волну раскаленного воздуха, испаряющего все на своем пути. Его курс был неумолим – багровое сердце мятежной столицы, Кремль и штаб ЛИР.

Валерия Орловская, обессиленная, с дымящимися прядями волос, глядела вслед адскому созданию. Физическая боль от истощения Источника была ничтожной по сравнению с экстатическим ужасом содеянного. В ее ледяных глазах, обычно таких сдержанных, горела отраженная ярость Феникса и собственная, леденящая душу решимость. Капли грязи и пота стекали по ее лицу. Она прошептала сквозь обожженные губы:

– Гори… Гори дотла… Мятежный дух…

* * *

Над Москвой взошло второе солнце. Багровое. Безумное. Несущее не жизнь, а кару.

Феникс Валерии врезался в небо над Кремлем, как божественная молния. На миг все замерло. Даже грохот боя внутри города стих, подавленный неземным ужасом. Потом… Потом начался армагеддон.

Хлынул огненный ливень. Ливень из сгустков белой плазмы, раскаленных до ядра планеты камней, жидкого огня. Он обрушился на Кремль, на район Яузских ворот, на опорные пункты обороны ЛИР. Защитные купола, мерцавшие над важнейшими зданиями – детище магов Луначарского и Верейских – вспыхнули ослепительно и… затрещали. Как тонкий лед под копытом. По их поверхности поползли черные паутины разломов. Один купол, над зданием, похожим на бывшую богадельню, где, по данным разведки, находился один из штабов, – рухнул с оглушительным грохотом, похожим на стон гиганта. Внутрь хлынул поток адского пламени. Взрывы сотрясли землю даже здесь, на холме.

Время застывшей паузы истекло. Войско у моих ног – артиллеристы у орудий, кавалерия в седлах, пехотинцы с примкнутыми штыками – взорвалось единым, животным ревом:

– УРААААААААААА!!!

Это был не просто боевой клич. Это был вопль мести, ярости, безнадежной отваги и внезапно вспыхнувшей надежды, подожженный видом гибнущего Кремля и ревом Феникса.

Я взметнул вверх шашку Брусилова. Лезвие поймало первый луч настоящего, бледного рассвета и кровавое зарево с неба.

– ВПЕРЕЕЕЕЕЕЕД! – заорал я, вкладывая в крик всю мощь Источника, всю силу воли Царя Соломона, всю ярость за горящий Петербург. Голос, усиленный магией, прокатился над полями, заглушая грохот: – ЗА ИМПЕРИЮ! ЗА СПАСЕНИЕ СТОЛИЦ! НА ШТУРМ! СМЕРТЬ ИЗМЕННИКАМ!

Тяжелая шеренга армии рванула с места, как один организм. Волна стали, порохового дыма и ярости покатилась с холма навстречу чистилищу. Земля задрожала под копытами конницы, лязгом гусениц первых диковинных паровых танков, многотысячным топотом солдатских сапог. Артиллерия била с ходу, посылая ядра и шрапнель туда, где еще держались очаги сопротивления на стенах.

Я был в самой гуще. Моя маска треснула и сползла под натиском моей истинной ярости. Я был Соломоном. Гневом Солнца. Моя рука с Кольцом была поднята высоко вверх. С нее слетали сгустки чистой солнечной энергии – не ослепительно-золотые, использованные когда-то против Химеры, а сжатые, раскаленные добела иглы, прожигавшие каменные зубцы стен, испарявшие баррикады, выкашивающие кучки стрелков. Каждый выброс силы отдавался жгучей болью в Источнике, но я глушил ее волей. Каждый взрыв, каждый крик гибнущего солдата ЛИР был шагом к завершению гражданской войны. И шагом к спасению Петербурга.

Мы врезались в первые баррикады у восточных предместий. Моя магия снесла ворота вместе с куском стены, обрушив каменные глыбы на засевших за ними ополченцев ЛИР. Пехота с ревом ворвалась в пролом. Штыки, приклады, крики, хрипы. Ад кромешный.

Вдруг, сквозь грохот боя, сквозь ярость, я ощутил ее. Валерию. Ее Источник был как угасающая свеча на ветру, холодная искра в море огня. Боль. Пустота. Беззащитность там, с противоположной стороны города. Она блестяще выполнила приказ, несмотря на весь его ужас…

Мысль рванулась к ней, короткая, резкая, как удар кинжала, вложив в импульс через Кольцо единственный приказ… приказ – выжить:

– Держись, Валькирия. ЖИВИ. Я скоро буду. Держись.

Я не знал, услышит ли она меня в этой гуще сражения. Но я должен был послать ей весточку. Должен был.

Потом я обернулся, чтобы увидеть, как к пролому в стене, пробитому моими солдатами, подходят те самые мятежные княжеские гвардии. Их предводитель, седой боярин в изодранном кафтане, высоко поднял стяг с нарисованным, вздыбившимся конем. Его глаза искали меня, «Брусилова». В них стояла мольба. Надежда на пощаду. На спасение их людей.

Я кивнул ему, холодно, коротко. Жест командира, принимающего подкрепление. Не более. Судьба их родичей решится позже. Сейчас они были всего лишь пушечным мясом, бросаемым в топку моей спешки.

– Вперед! – снова заревел я, указывая шашкой вглубь пылающего, ревущего города, к багровому сердцу пылающего Кремля. – К центру! ВСЕ СИЛЫ – ТОЛЬКО ВПЕРЕД!

И я ринулся в огненный ад Москвы, ведя за собой армию, одержимую одной мыслью: закончить здесь кошмар, чтобы успеть на другой – в гибнущем Петербурге. Кольцо на моем пальце пылало ледяным предупреждением, а в ушах стоял рев Феникса и тихий, отчаянный шепот Мак: «Господин, поторопись…»

Глава 11

«Революция не постель из роз. Революция – это битва между будущим и прошлым.»

Фидель Кастро

Ветер на Боровицкой башне хлестал по лицу, будто бы пощечины предателей… София Верейская вцепилась в холодный каменный парапет, ее изумрудные глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь метались по пылающему городу внизу. Москва не «горела» в привычном понимании этого слова – она извергалась! Как вулкан! Хаос, которого София так жаждала для своих врагов, обрушился на ее собственные мечты. Ирония судьбы, не иначе…

Рядом, тяжело дыша, стоял отец, князь Олег Верейский. Его багровое лицо было землистым, руки дрожали, цепляясь за складки дорогого кафтана. С другой стороны, невозмутимый, как ледник, замер Арсений Луначарский. Его пронзительный взгляд за пенсне скользил по клубам дыма, вспышкам магии и бегущим в панике фигуркам – их фигуркам. Фигуркам их солдат, их сторонников.

– Смотрите! – прошипела София, и ее бархатный голос уродливо сорвался на визг. Она указала на восточные предместья, где к городу, словно стальная река, двигались имперские шеренги под черно-желтыми знаменами. – Родзянко! Строгановы! Оболенские! Все они! Смотрите, как они теперь несут его знамена! Как режут наших!

Отец простонал. Его коалиция князей, его надежда, его сила – рассыпалась в прах за одну ночь. Уловка этого брюзгливого старикашки Брусилова, этот чудовищный спектакль с казнью Шуйского и уничтожением его безумной дружины на глазах у всего города – все это сработало идеально.

Страх оказался сильнее денег, обещаний и ненависти к Меньшиковым. Страх перед этим генералом, чья жестокость граничила с демонической. Родственники пленных, которых тот держал как заложников, предпочли купить их жизни предательством. И теперь их дружины, вместо того чтобы ударить в спину имперцам, рубили спины республиканцам.

– Трусы! – выкрикнула София, и в ее голосе звенели слезы бессильной ярости. – Жалкие, ничтожные трусы! Как они посмели⁈

Луначарский не повернул головы. Его тонкие пальцы сжимали набалдашник трости с серебряной буквой «R».

– Сила страха, княжна, – произнес он ледяным тоном, – часто превосходит силу убеждения или жадности. Особенно когда ее демонстрируют столь… наглядно. «Брусилов» мастерски сыграл на инстинкте самосохранения стадных животных.

В этот момент по узкой лестнице башни взбежал молодой офицер, лицо его было искажено ужасом. Он едва успел отдать честь, задыхаясь:

– Господин Председатель! Князь! С востока! Со стороны болот… Радарные маги фиксируют… невероятный выброс энергии! Летит прямо на город! Это… это похоже на боевое заклинание стратегического уровня! Массивный энергетический сгусток – огненный… птица какая-то! Скорость запредельная!

София почувствовала, как земля уходит из-под ног. Стратегический уровень? Это означало уничтожение кварталов. Уничтожение Кремля.

Луначарский лишь слегка кивнул, будто ему доложили о доставке бумаг. Его лицо оставалось маской спокойствия.

– Феникс Разрушения, – констатировал он сухо. – Работа спаянной команды огневиков и очень талантливого мастера. Предсказуемо. «Брусилов» решил ударить еще одним отрядом нам в тыл. – Он сделал шаг к лестнице. – Мне стоит спуститься в командный пункт. Нужно попытаться перенаправить или ослабить удар. Каждая секунда на вес…

– Всё пропало! – вдруг завопил князь Верейский, хватая Луначарского за рукав. Его глаза были безумными, слюна брызгала с губ. – Слышишь⁈ Всё! Город пал! Союзники предали! Эта… эта огненная смерть летит прямо на нас! Нас сожгут заживо! Мы проиграли!

Луначарский остановился. Он медленно, с невероятным презрением, посмотрел на трясущегося князя. Его голос прозвучал тихо, но с режущей ледяной остротой:

– Тогда, князь, сделайте хоть это достойно. Умрите, как мужчина. А не как перепуганная дворняга.

София вздрогнула. Гнев, смешанный с диким страхом, хлынул в нее волной. Она резко шагнула между отцом и идеологом, ее голос, хоть и дрожал, но резал воздух:

– Арсений Витальевич! Наши шансы⁈ Есть ли хоть один шанс на победу⁈

Луначарский на мгновение задержал на ней взгляд. В его зеленых глазах, за стеклами пенсне, мелькнуло что-то вроде усталости и раздражения.

– Война, княжна София, – ответил он, уже спускаясь по ступеням, – это не шахматы. Это трагедия, где ходы судьбы непредсказуемы. Шансы меняются каждую секунду. Единственное, что от нас зависит – делать то, что должно. До конца. Пойдете со мной?

София бросила взгляд на отца. Унижение и животный страх на его лице лишили ее последних иллюзий. Она кивнула Луначарскому, резко, почти по-солдатски.

– Иду.

Она ринулась вслед за ним по лестнице, не оглядываясь. Через мгновение до них донесся всхлип и тяжелые, шаркающие шаги князя Верейского, последовавшего за дочерью жалкой тенью себя прежнего.

Они выскочили на кремлевскую площадь как раз в тот момент, когда небо на западе вспыхнуло. Не просто заалело – оно разорвалось. Гигантская птица из чистого пламени и сжимающейся материи, ревущая тысячей глоток, пронеслась над последними домами Замоскворечья. Воздух вокруг нее плавился, каменные стены домов, попадавших в зону ее чудовищного жара, мгновенно текли, как воск, обрушиваясь с грохотом. Феникс не снижал скорости. Он летел прямо на Кремлевскую стену, к ним.

София зажмурилась, подняв руку, не в силах отвести взгляд от этого летящего Апокалипсиса. Страх ледяной иглой вонзился ей в сердце. Но сильнее страха была ярость. Ярость бессилия. Ярость от того, что ее месть – месть за позор, за унижение на балу, за торжество Меньшиковой и этого ничтожного императора-марионетку – рассыпалась, не успев свершиться. Она не увидит их падения. Не насладится их горем. Адское пламя Феникса, пожиравшее Москву, стремилось пожрать и ее будущее.

* * *

Дым. Его вкус прилип к языку, едкий, сладковато-тошнотворный – запах горелого камня, дерева и… плоти. Николай Соболев стоял на Исаакиевской площади, в самом сердце ада, и старался не дышать ртом. Его искусственные легкие в теле доппельгангера работали исправно, но каждая молекула этого воздуха казалась отравленной.

Вокруг бушевал кошмар. Небо над Петербургом было изодрано багровой раной портала, из которой изливались тени – скользкие пожиратели душ с щупальцами вместо рук, кричащие гуманоиды с клыками и когтями, парящие твари, роняющие капли кислоты. Здания плавились под лучами искаженной энергии, исходящей от портала. Улицы были завалены обломками, усеяны трупами в гражданской и военной форме. И всюду выстреливали крики. Крики ужаса, боли и ярости умирающих.

Это был его город. Город его детства. Город, где погибли его отец, мать, брат. От рук таких же тварей из Бездны. И сейчас он горел, корчась в агонии.

Рядом, невозмутимый, как скала, стоял Юрий Рябоволов. Его деревянно-механический протез тихо щелкал, когда он жестом направлял потоки магии. Мощные кристаллические щиты, сплетенные десятком магов Тайного Отдела и элитных охотников, дрожали под ударами демонических атак, но держались, прикрывая островок порядка на площади. За этими щитами толпились перепуганные горожане – те, кого успели эвакуировать из горящих кварталов. Раненых перевязывали на ходу. Дети плакали.

– Держать строй! – крикнул Рябоволов, его голос, усиленный магией, резал грохот битвы. – Фланги, сомкнуть ряды! Маги огня – залп по скоплению у Большого театра!

Николай не напросился в эту мясорубку. Он потребовал. Сидеть во дворце, пока его народ гибнет? Пока его город пожирают? Нет уж… Увольте! После смерти отца, матери и Бориса… он понял: истинный государь не прячется за стенами, когда его земля стонет. Он разделяет ее участь. Пусть даже он – лишь призрак в искусственном теле, лишь тень настоящего правителя. Но эта тень будет стоять здесь насмерть!

Рябоволов не стал с ним препираться. Его синие глаза тогда лишь оценивающе скользнули по Николаю и он сказал: «Хорошо. Но даже шага в сторону от меня не делать. И во всем слушаться».

Николай тогда просто кивнул. А сейчас он стоял, стараясь выпрямиться во весь рост, подражая той царственной осанке, что видел у отца на портретах. Его доппельгангеровское лицо было бледным, но решительным. Он ловил на себе взгляды солдат, ополченцев, охотников – взгляды, полные страха, отчаяния, но и… надежды! Они видели Императора. Среди них. В этом аду.

«Государь есть первый слуга и первый солдат отечества», – всплыла в памяти цитата из какой-то старой книги, которую его заставила читать Мак. Сейчас она звучала не как красивые слова, а как жестокая необходимость.

Сжав кулаки, Николай сосредоточился. Уроки джинна… Они были мучительными, бесконечными, среди грядок с адскими «огурчиками». Но сейчас… Сейчас он чувствовал жар Источника в своей искусственной груди – крошечный, но его родной. Он поднял руку, представляя сложную руническую последовательность, которую часами отрабатывал в Саду Кольца.

– Солнечная сфера! – выкрикнул он, и из его ладони вырвался сгусток пламени, размером с кулак. Он пролетел метров десять и врезался в скользкую тварь, пытавшуюся обойти щит с фланга. Чудовище взвыло, забилось, охваченное огнем, и откатилось назад. Скромно. Уровень арканиста-недоучки. Но это была его победа. Его магия. Защищающая его город.

Рядом раздался хриплый одобрительный возглас старого ополченца. Николай почувствовал прилив странной силы – не магической, а обыкновенной – человеческой.

– Держитесь, Ваше Величество! – крикнул Рябоволов, отбивая ледяным клинком щупальце, пробившееся сквозь треснувший участок щита. Его протез блеснул, выпуская сноп искр, и демон отпрянул. – Я уже разослал приказы! Все Охотники Империи стягиваются к Петербургу! Каждого демона встретят сталью и огнем! Армия Брусилова, закончив с Москвой, развернется и придет к нам на помощь! Держитесь!

Николай знал, что Рябоволов мог просто приказать ему уйти. Или оглушить и унести. Но он этого не сделал. Он говорил с ним, как с… союзником? Как с Императором? Этот момент, этот ад – был его переломом. Его шансом перестать быть призраком, марионеткой, жалким наследником. Сделать хоть что-то настоящее!

Он вдохнул едкий дым, расправил плечи и указал рукой на группу раненых, которых пытались вытащить из-под горящих обломков кареты.

– Туда! – его голос, хоть и негромкий, прозвучал четко и властно. – Отряд гвардии! Помочь раненым! Отвести за щит! Маги-целители – к ним! – Он повернулся к группе охотников, отбивавшихся от стаи летающих тварей. – Вы! Укрепить левый фланг! Они прорываются у Александровской колонны! Используйте связующие чары! Рябоволов, нужен заградительный огонь по тому зданию! – Он указал на дом, из окон которого вели огонь странные гуманоидные создания, в руках они держали странные трезубцы. Разумные демоны. – Там чертовы ублюдки бьют по нашим!

Рябоволов, отстреливаясь ледяными иглами, бросил на него быстрый взгляд. И в тех бездонных синих глазах Николай увидел не привычную расчетливую холодность, а… подлинное уважение.

– Исполняю, Ваше Величество! – просто отозвался он, и его трость-артефакт вспыхнула холодным синим светом, нацеливаясь на указанный дом.

Вокруг гремели взрывы, ревели демоны, кричали люди. Но Николай Соболев, Призрак-Император, впервые за свою посмертную жизнь чувствовал себя живым. И нужным. Он стоял на пороге своего дома. И отступать не собирался.

* * *

Москва встретила нас воем сирен, грохотом орудий и смрадом горящей плоти. Я шел в первых рядах, в облике Брусилова – или того, что от него осталось после моего волевого напора. Маска держалась, но стоила энергии, как кровопускание. Каждый шаг по мостовой, залитой чем-то липким и темным, отдавался в висках тупой болью. Источник Николая, и без того истощенный битвой с Химерой и поддержанием доппельгангера, стонал под нагрузкой.

Но что такое боль для Царя Соломона? Старый знакомый. Стимул.

Мы вломились в восточные предместья, как таран. Мои приказы резали воздух: «Вперед!», «Клин на Кремль!», «Никакой пощады изменникам!». Солдаты, некоторые еще и не обстрелянные, шли за мной, подпитываемые яростью от вчерашнего спектакля с Шуйским и диким ревом Феникса, рвущегося к сердцу города. Их глаза были широко раскрыты – не от храбрости, а от животного ужаса, смешанного с адреналином.

Вокруг царил хаос, достойный полотен Босха. Улицы сужались, превращаясь в коридоры смерти. Из окон, с крыш, из подворотен строчили пулеметы ЛИР, свистели пули, рвались гранаты. Мои маги выставляли щиты, но они трещали под огнем.

Люди падали. Не всегда мгновенно. Иногда они катались по земле, хрипя, хватая ртом воздух, у некоторых были пробиты животы, из которых выглядывали кишки. А у других хлестала кровь из перебитой артерии.

Но запах… Боги, запах! Копоть, порох, испражнения, горелое мясо и эта сладковатая вонь страха, витающая над всем, как туман. Рядом молодой рекрут, только что метивший из винтовки во врага, вдруг упал на колени и его вырвало прямо на сапоги. Другой, чуть постарше, стоял в луже, стекавшей по его ногам из-под мундира, лицо его было маской идиотского ступора. Я видел, как фанатик ЛИР, с ножом в руке, кинувшийся на офицера, получил штык в живот и, умирая, обгадил галифе своего убийцы.

Лицо войны. Не парадное, не героическое. Грязное, кровавое, вонючее и бесконечно жалкое. Я видел его тысячу раз на Грани Миров. Но здесь, на улицах человеческого города, это выглядело… острее. Грубее.

Одним из первых моих приказов было: «Минимизировать потери мирных!». И тут меня ожидал сюрприз. На периферии, в рабочих кварталах, людей почти не было. Пустые окна, запертые двери. ЛИР, видимо, загнал их за стены Кремля или в подземелья, используя как живой щит или заложников. Цинично. Но для меня – облегчение. Меньше невинных на этой бойне. Значит, можно бить на поражение и не сдерживаться.