Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

Глава 18

«Человек, о котором сложена легенда, получает паспорт на бессмертие»

Уильям Сомерсет Моэм

Ад бушевал во мне. Каждая клетка этого чудовищного тела горела, рвалась на части под напором моей воли и древней, ненасытной Скверны Архидемона. Я бежал…

Крыши. Скользкая черепица, острые гребни, пропасти между домами. Мои когти впивались в камень: мышцы, не мои, но подчиненные, выталкивали четырехметровую тушу вперед с чудовищной силой. Внизу, в дымящихся улицах, метались огоньки – факелы, заклинания, выстрелы. Они палили по мне. Все, кто видел багровую тушу, увенчанную сколотыми рогами и пылающими углями глаз.

Очередное жужжание патрона. Пуля отрикошетила от янтарного сияния, окутывающего меня как второй панцирь. Третья Печать Солнца. Она тлела внутри, как миниатюрная звезда, выжигая Скверну, выжигая меня, но давая силу держать щит.

Очередной свист – и ледяной шип арканиста вонзился в барьер и затрещал, рассыпавшись в алмазную пыль. Огненные пульсары пиромантов ударили снизу в жалких попытках разъесть мою энергию. Щит дрожал, но держался. Держался ценой адской боли, от которой хотелось выть.

Я прыгнул через пропасть между особняками. Ветер засвистел в ушах. Рядом показался Адмиралтейский шпиль – игла, вонзенная в багровое небо. Она показалась мне подходящим убежищем.

Одним махом, оттолкнувшись от карниза так, что камень раскрошился, я взмыл вверх, зацепился когтями за позолоту и вполз на узкую площадку под самым шпилем. Высота и простор ударили в глаза. Весь искалеченный, но все еще величественный Питер оказался как на ладони. Снизу сотни взглядов выживших синхронно поднялись на меня. На чудовище.

Мозг резанул тонкий, испуганный, но ясный голос Николая:

'Соломон⁈ Где ты⁈ Что это за… что ты сделал⁈ Портал… он исчез! Но ты… ты…

Облегчение, острое, как нож, ударило в сердце. Парень был на месте. В Зимнем. Живой.

– Николай! Как Рябоволов? Он жив? – спросил я.

– Жив! Еле-еле, но жив! Его нашли в руинах недалеко от дворца… Без руки, вся грудь разворочена, но дышит! Лекари борются за него!

Это были приятные новости. Серый Кардинал выжил. Он был ценной и важной фигурой для меня.

– Ты узнал, где прячется Юсупов? Рябоволов, наверняка, знает. Где его особняк. Где⁈

Повисла долгая пауза. Я почувствовал, как Николай куда-то обернулся и стал с кем-то перешептываться. Затем он вновь обратился ко мне:

– На Невском… Дом 124. Там его подвал и лаборатория… Но Соломон, что ты задумал? Ты же в этом… теле…

– Готовься, – сказал я жестко. – Приготовься к моему появлению во дворце. К твоему самому важному заданию.

– К чему именно⁈ – запаниковал Николай, явно желая, чтобы все поскорее закончилось. – Что я должен сделать⁈

– Убить меня.

– Что⁈ – взвизгнул царевич. – Убить… тебя⁈ Но ты же… Я… как⁈ Это безумие!

– Это план, Николай! – начал вдалбливать я, чувствуя, как хватка Скверны на моем сознании усиливается. – Архидемон рвется к поверхности, он чует мою слабину. Ты должен будешь убить это тело. Молнией. В сердце. А затем – немедленно перенестись в Кольцо к Мак! Все будет в порядке! Просто верь мне!

– Но…

Я оборвал связь. Резко, жестоко. У меня не было времени на уговоры. Оставалось только довериться царевичу…

Внизу поднялся новый шум. Маги скопились, навели щиты и каналы силы, готовясь к новой атаке.

Я бросился со шпиля вниз на крышу ближайшего здания. Каменные плиты треснули под моим весом. И я вновь побежал… Но в этот раз – за душой гребанного чернокнижника.

* * *

Особняк на Невском был погружен в хаотичную суету, контрастирующую с его обычно ледяной, музейной тишиной. В парадной зале, где когда-то давались балы, способные затмить императорские, теперь царил беспорядок. Дорогие ковры были свернуты в неуклюжие рулоны. Фарфоровые вазы, лишенные привычных мест, стояли на полу, обернутые в грубую холстину. Ящики с книгами, свитками и странными приборами, излучавшими слабый запах магии и горелой плоти, заполняли пространство.

Князь Алексей Владимирович Юсупов метался между ящиками, как паук, застигнутый пожаром в своей паутине. Его обычно аскетичное, бесстрастное лицо было искажено гримасой ярости и страха. Тонкие, иссохшие пальцы нервно перебирали пергаменты, то швыряя их в ящик, то роняя на пол.

– Андрей! Василий! – его скрипучий голос, обычно тихий и вкрадчивый, теперь визжал. – Кристаллы стабилизаторов! Где они? В черном ларце с рунами Поглощения! Не в этот ящик, идиоты!

Близнецы, обычно такие уверенные и жестокие в бою, теперь двигались с непривычной растерянностью. Андрей, темноволосый, с хищным оскалом, пытался запихнуть в дорожный сундук пару тяжелых артефактных пистолетов, не обращая внимания на хрупкие приборы рядом. Василий, со шрамом через бровь, укладывал свитки в футляр: его пальцы слегка дрожали.

– Отец, – прорычал Андрей, запихивая последний пистолет так, что дерево сундука треснуло. – Мы теряем время! Похоже, твой портал рухнул! Скоро сюда заявятся гвардейцы, и нам не поздоровится! И если Рябоволов вдруг выжил… Нам точно конец!

– Молчи! – Юсупов резко обернулся, его карие глаза, лишенные привычной глубины, горели лихорадочным блеском. – Я знаю! Знаю лучше тебя! Но без кристаллов… без данных… все насмарку! Пятнадцать лет исследований! Ключ к чистой Скверне! И он… он сдох! На столе! У меня на глазах! – Князь схватился за голову, его пальцы впились в седые волосы. – Ничтожество! Слабак! Не выдержал даже базового стресса! Я… я просчитался… Не учел деградацию источника… – Он закашлялся…

– Отец, – на этот раз голос Василия был ровнее, но не менее напряженным. – Мы можем все восстановить. В Крыму. В подземельях Ай-Петри. У нас есть база. Армия наемников, личная гвардия. Мы соберем новые образцы… Найдем другого носителя…

Юсупов опустил руки. Его взгляд упал на собственные ладони, покрытые старыми ритуальными порезами и свежими царапинами от недавней битвы с Рябоволовым.

– Другого Императора? – он горько усмехнулся. – Нет, мальчики. Он уникален. Солнечная стихия – ключ к абсолютной силе… к бессмертию… Я был так близок… – Его голос сорвался в шепот. – Проклятие! Все пропало… – он резко выпрямился, и в его глазах вспыхнул прежний холодный огонь расчетливости. – Но вы правы. Нужно выжить. Добраться до Крыма. Перегруппироваться. Армия… ресурсы… Мы отыграемся. Соберем новую Скверну… Найдем способ… – Он потянулся к небольшой шкатулке из черного дерева на ближайшем столе. В ней лежали фиолетовые кристаллы, тускло мерцавшие изнутри. Ключ к его исследованиям. Последняя надежда.

Именно в этот момент стена особняка – массивная, каменная, усиленная заклинаниями, – взорвалась внутрь.

Какая-то чудовищная, нечеловеческая сила раскурочила ее… Четырехметровая тень ворвалась в залу в облаке пыли, щебня и искрящейся магической энергии сорванных щитов. Каменные глыбы, размером с человека, отлетели в стороны, сокрушая мебель, ящики, хрупкие артефакты. В проеме, залитом багровым светом уличных пожаров,появился настоящий монстр… Архидемон.

Он был изрядно потрепан. Рваные крылья безжизненно повисли, раны дымились и плохо затягивались. Но его глаза горели неутолимой ненавистью и… знакомым, леденящим душу разумом.

Юсупов замер. Шкатулка выпала из его оцепеневших пальцев, упала на ковер. Его лицо, мгновение назад полное яростной решимости, стало маской абсолютного, немого ужаса. Он узнал этот взгляд. Взгляд неотвратимой смерти.

– Н-не… – прошелестели его губы. – Не может… быть…

Андрей и Василий среагировали мгновенно, как и подобает бойцам их уровня. Шок сменился адреналином, страх – яростью. Они синхронно атаковали.

Андрей рванулся вперед, его двуручный клинок просвистел в воздухе, оставляя за собой шлейф лютого холода. Он нанес удар снизу вверх, желая распороть демону живот, выплеснуть кишки на дорогой паркет.

Василий растворился в тени у стены и появился сбоку от чудовища в вихре огненных вспышек, его рапиры выписывали смертоносную сеть, метя в сухожилия на ногах, шею и глаза. Их атака была отточенной и смертельной.

Но Архидемон даже не шелохнулся. Все атаки завязли в его ауре, как мошки в меде. Он взглянул на Андрея. Янтарная вспышка, невыносимо яркая даже сквозь пелену Скверны, пронзила ледяной клинок, магическую защиту охотника, его плоть и кости. Двуручник взорвался в руках княжича в облако алмазной пыли.

Андрей замер на миг, его тело пронзили десятки невидимых игл чистого солнечного света, смешанного с адской мощью. Он не успел вскрикнуть. Его могучая фигура просто… рассыпалась… В кучу обугленных, дымящихся обломков, смердящих серой и горелым мясом.

– АНДРЕЙ! – с ненавистью закричал Василий. Его огненные рапиры вонзились в бок Архидемона. И… застряли. Хитиновая броня, прокаленная внутренним огнем, выдержала. Демон медленно повернул к нему свою ужасную голову. Когтистая лапа, быстрая, как молния, смахнула Василия, как назойливую муху. Княжич влетел в стену с чудовищной силой. Раздался тошнотворный хруст костей. Стена треснула. Тело Василия, бесформенное, с неестественно вывернутыми конечностями, сползло на пол, оставляя кровавый след. Его глаза, еще секунду назад полные огня, остекленели.

На миг повисла гнетущая тишина. Юсупов застыл от шока. Две жизни. Его сыновья. Его наследники. Его орудия. Они были уничтожены за мгновения. Как букашки. Архидемон шагнул вперед, к нему. Его багровая тень накрыла князя.

Юсупов отступил. Его спина уперлась в разбитый стол. Безумие страха и осознания полного краха боролись в его глазах с последними проблесками рассудка. Он поднял дрожащие руки. Зачарованные перстни на его пальцах вспыхнули багровым и ядовито-зеленым светом. Он что-то зашептал, слюна брызгала с его губ, готовя последнее, самое страшное заклятье.

Но Архидемон не дал ему договорить.

* * *

Предатели!

Мысль была холодна, как лезвие. Андрей и Василий. Их смерть не вызвала во мне ни капли сожаления. Они знали. Знали о планах отца. О Скверне. О жертвах. Они были соучастниками. А предательство Империи и служение силам, что рвут этот мир на части – не прощается. Никогда. Их участь была лишь началом моей расплаты.

Юсупов зашевелил губами, собирая последние крохи своей подлой силы. Я почувствовал волну отвратительной, гнилостной энергии. Он попытался что-то выжечь. Проклясть. Унести с собой.

Но нет…

Моя лапа взметнулась. Когти сомкнулись в воздухе перед его ртом и сжались. Сила Воли. Сила Печати. Я сломал его заклинание на корню, раздавил формирующийся сгусток энергии в его горле. Князь захлебнулся собственным колдовством, кровь хлынула у него из носа и рта. Его глаза округлились от невыразимого ужаса и боли, но он смог взять себя в руки и повесил щит.

Далее события понеслись вскачь… Завязалась драка. Юсупов выплюнул в меня клубы едкого черного тумана, пытаясь ослепить или растворить. Мои янтарные лучи, прорезая тьму, врезали по его щиту. Он метал сгустки багровой энергии, рвал пол подо мной жилами Скверны – я взмывал вверх, обрушивая потолок ему на голову, или просто принимал удар на щит, который трещал, но держался, питаемый моей агонией и его отчаянием.

Мы вынеслись на Невский проспект через гигантскую дыру в стене особняка. Багровый свет пожаров лизал фасады некогда величественных зданий. Тротуарная плитка трескалась под нашими тяжелыми шагами. Он пытался бежать. Бежать! По главной улице гибнущей столицы! Но я настигал его. Мои удары были не столько точными, сколько сокрушительными. Разрушающими. Я ломал его щиты – сложные, многослойные узоры из льда, тьмы и искаженного пространства – одним ударом когтистой лапы, заряженной солярной яростью. Он отлетал, врезался в колоннаду, вылетал на мостовую. Его изящный черный фрак превратился в лохмотья, лицо было залито кровью и копотью.

Он поднялся на колени посреди Невского, у фонтана, чьи воды были красны от отражения пожаров. Его дыхание хрипело. В глазах уже не было страха. Только пустота. Понимание конца. Он поднял руку, не для заклинания. В ней был один из тех фиолетовых кристаллов. Он смотрел на него. На крушение своих несбывшихся надежд.

Но в моем сердце не осталось места для жалости. Не для него. Я рванулся вперед. Моя лапа пронзила его последний, жалкий щиток, как бумагу. Мои когти впились ему в плечи. Я поднял его. Легко. Как тряпичную куклу. Он болтался в моей хватке, его ноги судорожно дергались в воздухе. Наши взгляды встретились. Его – мутные, угасающие. Мои – пылающие адским янтарем в обрамлении демонической личины.

– Это все было ради людей… – прошипел он, и в его голосе звучала лишь горькая насмешка.

– Сдохни, предатель! – ответил я голосом, который был ревом Архидемона и холодом Соломона одновременно.

Я рванул. Вверх и в стороны. С нечеловеческой силой. Раздался чудовищный хруст. Теплая влага окатила мою багровую шкуру. В моей лапе осталось его бездыханное тело. Его голова, с выражением вечного недоумения и краха всех надежд, покатилась по окровавленному граниту Невского проспекта и шлепнулась в красную лужу у фонтана.

Тело князя обмякло в моей хватке. Я бросил его наземь, как ненужный хлам. Воздух пах кровью, гарью и… пустотой. Ужасной, всепоглощающей пустотой.

Я был высушен. Выжжен. Третья Печать Солнца, тлеющая во мне белым пламенем, погасла. Ее энергия ушла на щиты, на бег, на убийство близнецов, на слом Юсупова. Она иссякла. Осталась только… Скверна. Густая, черная, липкая. Она хлынула в освободившееся пространство, заполняя каждую клетку этого демонического тела. Архидемон ликовал. Его древнее, хищное сознание, до сих пор сдавленное моей волей и силой Печати, рванулось на свободу. Оно затопило мой разум волной первобытной ярости, голода, жажды разрушения. Кровь! Плоть! Крушить! Жечь!

Я застонал. Нет, это зарычал Архидемон. Мои когти впились в собственную грудь, пытаясь выдрать из нее слабеющее человеческое «Я».

– Проваливай, Соломон… Это МОЕ тело… МОЙ мир…

Как раз в этот момент с обочин Невского, из переулков, из полуразрушенных зданий высыпали люди. Охотники в потрепанной броне. Гвардейцы в изорванных мундирах. И… Инквизиторы. В белых, уже запачканных сажей и кровью балахонах, с железными крестами на груди. Их ауры резали воздух холодной, безжалостной верой.

– Демон! – кто-то орал. – Архидемон! Добейте его! Он убил князя!

– Стреляй! Маги, огонь!

– Во имя Света, уничтожь нечисть!

Они залили меня огнем. Со всех сторон. Пули – серебряные, зачарованные – цокали по моей хитиновой броне, оставляя вмятины, срывая чешуйки. Заклинания – ледяные копья, огненные шары, сгустки чистой силы – били в меня, заставляя шататься, вырывая клочья плоти, опаляя шкуру. Щита не было. Только грубая плоть демона, уже регенерирующая, но не успевающая за уроном. Боль. Дикая, всепоглощающая боль. Но это была только физическая боль. Ее затмевала боль ментальная – яростный рев Архидемона в моей голове, его торжество: Видишь⁈ Они ненавидят тебя! Они боятся! УБИВАЙ ИХ!

Я зарычал в ответ, готовый броситься в эту толпу, разорвать, растоптать…

И увидел Ее.

Среди белых балахонов инквизиции. Рыжие волосы, собранные в строгий узел, выглядывали из-под капюшона. Фарфоровое лицо, покрытое сажей и каплями чужой крови. Холодные льдинки голубых глаз, в которых не было страха. Только сосредоточенность. Холодная, смертоносная сосредоточенность. Анна Меньшикова. Как???

Она спокойно подняла руку. Ее пальцы сложились в знакомый, изящный жест.

Сгусток абсолютного холода, сконцентрированный до размеров пули, пронзил пространство. Он был быстр, как мысль. Точен, как приговор. Моя демоническая реакция замешкалась на долю секунды – шок от встречи, от ее вида, от этого взгляда.

ШШШУХ!

Ледяная агония ворвалась в мое правое плечо. Абсолютный нуль, разрывающий плоть изнутри, парализующий. Хитин треснул. Мышцы замерзли и лопнули. Кость… скрипнула от мороза. Я взвыл от боли и ярости. Архидемон взревел во мне с триумфом: «СМЕРТЬ! ОТМЩЕНИЕ! УБЕЙ ЕЕ!»

Но это был звонок будильника…

Я развернулся, игнорируя рев Архидемона, игнорируя новые удары, сыпавшиеся на мою спину и побежал. К Зимнему. Сквозь боль, сквозь нарастающий туман Скверны в сознании, сквозь яростное сопротивление демона, который уже считал это тело своим. Я бежал, раскидывая пытавшихся преградить путь гвардейцев и охотников, как тряпичных кукол. Их хрупкие тела хрустели под моими когтями, их крики тонули в моем реве.

Сколько их было? Я не считал. Не мог. Не смел. Но остановиться – значило сдаться Скверне окончательно. Значило – погубить все.

Через несколько минут такой безумной пляски я увидел Зимний дворец. Его фасад, изуродованный битвой, но все еще величественный, возник впереди.

Гвардейцы на часах стояли в растерянности. Я не стал идти напролом, а просто прыгнул вверх. На балкон второго этажа. Стекло и рамы разлетелись на куски. Когда я оказался внутри, в глаза ударили роскошные, закопченные галереи.

Я побежал. Я чуял его. Чуял Николая. Его страх. Его решимость. Сквозь анфилады залов, мимо окаменевших от ужаса придворных и лекарей, перевязывающих раненых слуг. В Тронный зал.

Он был там. Николай. Мое новое тело. Он стоял у подножия трона, бледный как смерть. Вокруг него столпилась кучка верных гвардейцев, несколько придворных магов с перекошенными от страха лицами. И Рябоволов. Он сидел в кресле, сбоку от трона, смертельно бледный, с культей правой руки, перевязанной окровавленными бинтами. Он остался без протеза. Его пронзительно-синие глаза, полные боли и невероятной усталости, встретились с моими – демоническими.

Архидемон во мне взревел при виде добычи, человеческой плоти и власти. ТРОНА! Он рванулся вперед. Я собрал все. Последние крохи своей воли. Последние искры Соломона. Я отключил сердце демону. Нарушил связь. На миг. На один, отчаянный миг.

– НИКОЛАЙ! СЕЙЧАС!!! УБЕЙ МЕНЯ И ПРЯЧЬСЯ В КОЛЬЦО!!!

Мысленный крик сорвался с моей сущности. Я видел, как Соболев вздрогнул. Его глаза расширились от ужаса и… решимости. Он поднял руку.

Я прыгнул. На него. Четырехметровое чудовище, покрытое кровью, дымящееся, с горящими углями глаз, летело на хрупкого человека у трона. Гвардейцы бросились вперед – бессмысленно, героически. Я смахнул их одним движением лапы, как ветошь. Мои когти были в сантиметрах от Николая.

Но он не отступил. Его губы шевельнулись в последнем заклинании.

Молния – сконцентрированный луч чистого, белого света – сорвалась с его пальцев, прошила пространство и пронзила багровую шкуру Архидемона. Пронзила то место, где должно было биться сердце. Там, где я на миг разорвал связь.

– СЕЙЧАС, МАК! – мысленно взревел я, уже не в Архидемоне, а в… нигде. И везде.

Я почувствовал, как сознание Николая – его страх, его ясность, его жизнь – рвется из тела, втягиваясь в вихрь Кольца на моей… на его… на нашей руке. В душу ударила пустота. Мгновенная, всепоглощающая пустота в теле Николая.

И я устремился в нее. Как вода в пробитую плотину. Как дух в приготовленный сосуд.

Через мгновение я открыл глаза уже в человеческом теле. Я стоял у подножия трона. Пальцы дымились, еще теплые от разряда молнии. Передо мной, на паркете Тронного зала, лежало огромное, бездыханное тело Архидемона. Дым поднимался от черной дыры в его груди. Его голова была обращена к трону. Угли глаз потухли.

Опустилась гробовая тишина. Он прерывалась только треском пожаров за окнами и тяжелым дыханием раненых. Все смотрели на меня. На Императора. На труп демона у моих ног. Какая буря эмоций! Шок. Непонимание. Ужас. Благоговение!

Я сделал шаг вперед. Подошел к туше Архидемона. Посмотрел вниз. Затем медленно, с ледяным спокойствием, поставил свою ногу – в изящном, но пыльном императорском сапоге – на его багровый, рогатый череп. Что-то хрустнуло.

Я поднял взгляд. Встретил испуганные, потрясенные лица гвардейцев, придворных. Встретил пронзительный взгляд Рябоволова, в котором читалось невероятное уважение. Встретил, где-то сбоку, в проеме двери, взгляд Орловской. Ее глубокие глаза были широко раскрыты.

Мой голос зазвучал громко, четко, заполняя мертвую тишину зала:

– Архидемон пал. Портал закрыт. Предатели мертвы. Москва за нами! – Я надавил ногой на череп, подчеркивая свои слова. – Столица… спасена.

Пафосно ли это было? Пожалуй. Но сейчас на свет рождалась новая легенда. В этот миг, в этом зале, в глазах потрясенных людей – родился не просто император. Родился Миф. И я, Соломон, стоял в его эпицентре, попирая ногой голову поверженного Ада.

Иван Ладыгин
Бремя власти IV

Глава 1

«Мы принадлежим к числу наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».

Николай Бердяев.

Поздний август в Петербурге – это прощание солнца с Невою, предчувствие багрянца и первые, едва уловимые нотки гниющих листьев в воздухе… Он еще теплый, но уже без летней наглости.

Я сидел в глубоком кожаном кресле перед камином в своих личных покоях – не в тронном зале, не в кабинете, а именно тут, где стены помнили не скучные указы, а тишину, прерываемую лишь треском поленьев и скрипом старых паркетов. Огонь плясал за решеткой, отбрасывая на стены гигантские, неспокойные тени, в которых мерещились то рога Архидемона, то клыки Химеры, то холодные глаза Луначарского. Тени прошлого. Они были вездесущи.

Передо мной, за низким столиком из черного дерева, сидел Николай. Вернее, его воплощение – новое тело доппельгангера, куда более устойчивое, чем прежняя теневая копия. Плотное, здоровое, с румянцем на щеках и ясным взглядом.

Совсем не та высохшая рыжеволосая развалина, с вечно уставшими янтарными глазами, что сидела в кресле напротив. Это я про себя. Тело Николая III служило мне верой и правдой, вынесло битвы, интриги, Печати Солнца… и теперь тихо разрушалось изнутри. Я чувствовал это каждой клеткой. Словно невидимые черви точили мои кости, высасывая силу. Частые срывы Печатей, битва с Архидемоном, в которую я вложил все – цена оказалась слишком высока. Я умирал. Медленно, но неотвратимо. И пока об этом знал только я. И Мак, конечно. Она чувствовала все колебания моего Источника через Кольцо.

Мы играли в шахматы. Я – черными. Николай – белыми. Его новое тело позволяло ему быть здесь, с вином и закусками. Мы разделили бремя власти поровну – так мы успевали делать многое. Пока я изучал слабости государства и принимал важные решения, Николай получал поздравления какого-нибудь посла или подписывал бумаги в кабинете под бдительным оком Рябоволова. Народ и двор уже шептались. Слухи росли как грибы после дождя: Император – чудотворец! Он может быть в двух местах сразу! Он одолел Архидемона голыми руками! Он – живое воплощение мощи Российской Империи! Ее оплот!

На краю столика, заваленного тарелками с икрой, копченым осетром, пирожками и сырами, лежала свежая газета «Петербургский Вестник». Николай ткнул в нее пальцем, отхлебнув из хрустального бокала темно-рубинового крымского вина. Голос его звучал чуть гулко в новом теле, но ирония была прежней, острой, как стилет.

– Послушай-ка, Соломон, – он зачитал, явно наслаждаясь: – … и так, силою духа и несокрушимой волей нашего Монарха, Архидемон повержен, мятеж ЛИР раздавлен, а общество, вдохновленное подвигом Царя-Освободителя, сплотилось в едином порыве служения Отечеству… – Он фыркнул, откинувшись на спинку кресла. – Царь-Освободитель! Несокрушимая воля! Ха! Никогда не думал, что смогу обрести такие почести! Но посмотрели бы они на тебя сейчас. Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из могилы, да и то не факт, что вовремя. А «сплоченное общество»… – Николай махнул рукой в сторону окна, за которым темнел августовский вечер. – Оно там, это общество, в шикарных особняках и трущобах, по-прежнему трещит по швам, как старый дирижабль в «черной буре». А недовольные просто пока боятся.

Я передвинул черного слона, угрожающе нависшего над его пешкой. Боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках, отдавалась холодом в кончиках пальцев. Источник, когда-то пылавший ярко, теперь тлел едва заметным угольком, зажатым в тисках Скверны и собственного истощения.

– Внешность обманчива, Николай, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без привычной стали, но и без слабости. – Многие видят в нашем подвиге символ. Силу. Победу. А символы… символы должны быть несокрушимыми. Даже если внутри – пустота и прах. Так устроена власть. И да, – я кивнул в сторону газеты, – пока они боятся. И это хорошо. Страх – цемент, скрепляющий кирпичи порядка после таких потрясений. Пусть трещины есть. Главное – не дать им разойтись в пропасть.

За окнами мерцал город, отстроенный с невероятной скоростью: золото казны и магия мастеров земли творили чудеса. Восстановленные фасады скрывали страх, сплетни и недовольство конфискациями у сторонников ЛИР. Зарубежные «друзья» не рискнули пойти на открытую войну – вид поверженного Архидемона на ступенях Зимнего и разгромленная армия Луначарского под Москвой в столь короткий срок быстро остудили пыл стервятников. Но они продолжали пакостить исподтишка. Я это знал наверняка: донесения Тайного Отдела говорили о вспыхнувших бунтах на Кавказе. Турки подбросили огня, вооружив недовольных радикалов, натравив их под лозунгами «свободы» от «неверных» москалей'. Это был маленький огонек, который мог разгореться в большой пожар, если дать ему волю. Благо губернаторы на местах пока справлялись и без моего личного участия.

– Так-то все прекрасно, – проворчал Николай, смакуя иронию собственных слов. Он передвинул коня, защищая пешку. – Улицы блестят, как новые монеты. Послы заискивают. А ты… ты сидишь тут и таешь, как свечка. И играешь со мной в шахматы вместо того, чтобы спать. И проигрываешь, кстати! – Он торжествующе хлопнул себя по колену. – Уже третью партию за вечер! Пей вино, старина. Оно лечит. Или не лечит… Но точно помогает забыть о проблемах!

Он протянул мне графин. Я налил себе, позволив терпкому аромату наполнить ноздри. Сделал глоток – огненная дорожка пробежала по горлу, даруя временное отвлечение от внутреннего холода.

Николай был прав. Я проигрывал. Мысли путались, концентрация была не та. Боль и усталость брали свое. Да и переход в этот мир сильно шандарахнул по моей психике – я это понял только сейчас. Я был не стабилен. Но я и не мог просто спать. Мне нужно было это: вино, закуски, шахматы. И его общество. Общество призрака, ставшего мне… кем? Союзником? Другом? Единственным существом в этом мире, кто знал всю правду обо мне? Пожалуй, да. Все это сразу…

– Ты просто завидуешь моему новому телу, – Николай подмигнул, наливая себе еще. Его щеки порозовели. – Силач! Красавец! Ни тебе головной боли, ни этой твоей вечной усталости… Хотя, – он вдруг помрачнел, – ответственность… эта проклятая ответственность за все, что ты на меня взвалил… она тяжелее твоих Печатей, Соломон. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: а что, если я не справлюсь? Когда ты… – Он запнулся, не договорив. Мы оба знали, о чем он. – Когда ты уйдешь.

Я посмотрел на доску. Моя позиция действительно была слабой. Как и моя собственная жизнь в этом дряхлом теле.

– Ты был рожден для этого… – попытался я его успокоить в который раз. – Ты единственный представитель древней династии… Так что мужайся.

– Хм… Завтра утром, – сказал Николай, вдруг сменив тему. Он отодвинул шахматную доску чуть в сторону, как будто она мешала серьезному разговору. Его новое лицо, обычно столь живое и ироничное, стало сосредоточенным. – Я должен лично… присутствовать? При казни Луначарского? Нельзя ли… ну, знаешь, подписать бумажку и забыть? Пусть Рябоволов или кто-нибудь еще из знати…

Я отпил вина, чувствуя, как его тепло растекается по холоду внутри, не достигая, однако, самой глубины, где гнездилась боль и ледяная пустота истощенного Источника.

– Обязательно должен, – ответил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко, как удар молота по наковальне. – Ты должен быть там. Не подписывать, а присутствовать. Все видеть. Это не жестокость, Николай. Это урок. Самый важный урок власти. Для тебя. И для них. – Я кивнул в сторону невидимого двора, города, Империи. – Элита… знать… генералы… министры… они должны видеть своего Императора. Видеть, что он не боится смотреть в глаза последствиям своих решений. Что он принимает на себя не только блеск короны, но и ее тяжесть. И кровь на ней.

Николай поморщился, будто от кислого вина.

– Ответственность… – он произнес слово с явным отвращением. – Твоя любимая тема. «Важнейшая черта элиты, позволяющая ей выживать». Цитирую тебя почти дословно. Но, Соломон, это же… варварство! Публичная казнь? В наше время? Это отбрасывает нас назад, в темные века!

– Варварство? – Я усмехнулся, коротко и беззвучно. – Луначарский хладнокровно планировал уничтожить все, что ты знаешь как свою Родину. Он приказал казнить десятки фамилий в Москве. Его идеология – это вирус, Николай. Вирус, который оправдывал любую жестокость во имя призрачной «Республики». Его руки по локоть в крови лучших людей Империи. Публичная казнь – это не акт мести. Это акт справедливости. Видимый и понятный каждому мужику на базаре и каждому князю в своем особняке. Это сигнал: предательство и разложение, доведенное до уровня государственной идеи, будет искореняться без пощады. И Император – первый, кто не отводит глаз от этой необходимости. Это и есть ответственность. Тяжелая, кровавая, но необходимая. Да и к тому же… Насилие – это естественное явление для человечества. И, причем, вечное и честное явление. Оно всегда берет свое начало из лучших помыслов, и его жестокость не спрятать под яркими догмами либерализма. Смирись.

Я отодвинул бокал. Философия политики была моей стихией, моей старой, как мир, игрой. Макиавелли, Гоббс, Сунь-Цзы… Их тени витали в дыму камина.

– Политика, Николай, – продолжил я, глядя на пламя, – это предельное ремесло. Здесь ГОСПОДИН – самый несвободный человек. Его воля скована необходимостью, долгом, интересами миллионов. Он не может позволить себе слабость, сантименты, иллюзии. Каждое его решение – ставка. И ставка эта – жизнь. Его подданных. Его страны. Его собственной. Только играя на таких ставках, можно добиться чего-то стоящего. Мира. Порядка. Силы. Процветания. Луначарский играл на таких же ставках. И проиграл. Теперь он платит по счету. И ты, как Император, должен взять этот платеж. Это цена любой короны.

Николай долго молчал, разглядывая узор на своем бокале. Вино колыхалось в нем, как темная кровь. Потом он тяжело вздохнул.

– Ты чертовски убедителен, Соломон. Как всегда. И, черт возьми, ты прав. – Он поднял взгляд. В его глазах, обычно насмешливых, читалось понимание и… принятие. Горькое, неохотное, но принятие. – Я буду там. Я увижу. Но пачкать руки… резать веревку или нажимать на рычаг… я не смогу. Это слишком.