Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

Он сделал рывок. Слишком быстрый, слишком мощный для его исполинских размеров. Его коготь, длинный и острый, как бритва, метнулся прямо к моему лицу. Удар был рассчитан на обезглавливание.

Я уклонился. Инстинкт, вышколенный тысячами боев, сработал. Но не до конца. Я не учел его хвост.

Справа резанула острая, обжигающая боль. Мир на мгновение погрузился во тьму, потом вспыхнул алым невыносимым светом. Что-то горячее и липкое залило половину моего лица.

Я отпрыгнул назад, пошатываясь, натыкаясь на обломки. Рука сама потянулась к лицу. На месте правого глаза была кровавая, пульсирующая боль и мокрое месиво. Я нащупал там обломок его шипа, вонзившийся мне в глазницу, с хрустом вырвал его и швырнул на пол. Боль была всепоглощающей, огненной, безумной. Но вместе с ней пришла и странная, холодная, абсолютная ясность. Ясность воина, загнанного в угол, раненного зверя, отца, защищающего свое будущее. Эта боль стала моим топливом.

– Глаз… – хрипло, с усилием прошипел я, выплевывая сгусток крови. – Ты только что задолжал мне глаз… А это очень дорогой… подарок… Я запомню.

Демон противно рассмеялся.

– Это только начало, Соломон! Начало твоего долгого падения!

Он снова пошел в атаку, еще более яростный, уверенный в своей победе. Но что-то изменилось. Боль… она не сломила меня. Она заставила сосредоточиться до предела. Обострила все остальные чувства до сверхъестественного уровня. Я видел его движения одним глазом четче, чем раньше двумя. Я слышал малейший скрип его чешуи. Я чувствовал колебания воздуха перед его ударами, улавливал малейшие изменения в его ауре.

Когда он занес свою огромную лапу для следующего сокрушительного удара, я сделал шаг навстречу. Вложил в свой клинок всю оставшуюся силу Солнца, всю мощь Скверны, всю свою ярость, всю свою боль, всю свою любовь к Валерии и нерожденной дочери, все свое отчаяние и всю свою надежду. В этот клинок я вложил свою вернувшуюся душу.

Мой меч вспыхнул так, что затмил мрак портала, свет битвы призраков и демонов, свет самого Аль-Ахмара. Он стал маленьким, рукотворным солнцем в моей руке. Он прошел сквозь его лапу, отсек ее по локоть с тихим шипением, и не остановившись, не встретив никакого сопротивления, вонзился ему в грудь. Точнехонько в то место, где, как я почувствовал, билось его демоническое сердце.

Повелитель замер. Его лунные глаза, полные торжества, расширились, наполнились невероятным ужасом и тотальным непониманием. Он посмотрел на культю своей руки, из которой хлестала черная субстанция, смешанная с искрами угасающей мощи. Потом его взгляд медленно опустился на рукоять моего меча, торчащую из его груди. Из раны уже лился не фонтан, а река – поток чистой, черной энергии, его сущности, его извращенной жизни.

– Н-не-воз-мож-но… – прохрипел он, и его голос потерял всю свою могущественность, став просто скрипом умирающего механизма. – Я… божество…

– Возможно, – просто сказал я, и моё слово прозвучало громче любого раската грома. И я выдернул клинок.

Я отрицал его право на существование.

Из раны хлынул неистовый поток чистой, черной энергии. Он закричал. Его тело начало неестественно разбухать, светиться изнутри адским багровым светом, трескаться. Кожа лопалась, обнажая бушующую энергию хаоса. Его корона из плоти зашипела и начала рассыпаться, глаза на ней лопались один за другим. Я сполна вернул долг…

Я не стал дожидаться, пока процесс завершится полностью. Я метнулся к порталу. Его спираль начала терять форму и биться в конвульсиях. Без своего повелителя он ничего не стоил.

Я встал перед ним и раскинул руки в стороны. Я открыл себя навстречу двум потокам: умирающей энергии Повелителя и нестабильной, вышедшей из-под контроля мощи портала. Это был безумный, самоубийственный риск. Моя плоть горела, разум помутнел от боли и лавины чужой, враждебной мощи. Во мне боролись свет и тьма, порядок и хаос, моя воля и инстинкты поглощаемых сущностей. Я видел лица демонов, слышал их проклятия, чувствовал их голод. Я видел воспоминания Повелителя – рождение в хаосе, войны с другими божествами, бесконечную жажду власти.

Но я держался. Я держался за образ Валерии. За свет моей дочери. За холодную сталь долга. Я был якорем в этом шторме. Я был алхимическим тиглем, переплавляющим ад в собственную силу.

Портал сжался и затрепетал, его гудящий звук стал выше, тоньше, болезненнее. И в какой-то момент он медленно схлопнулся.

Грохот схватки между призраками и Архидемонами мгновенно стих. Все они замерли, глядя на меня, на место, где секунду назад был портал. Архидемоны, лишившиеся источника силы и воли повелителя, начали медленно рассыпаться в прах, словно пепельные статуи. Призраки Аль-Ахмара стояли молча, их белые клинки медленно опускались.

А потом цитадель начала рушиться. По-настоящему. Стены затрещали, своды стали обрушиваться целыми глыбами пульсирующей плоти и кости. Без энергии портала и его повелителя, это чудовищное сооружение не могло больше существовать. Пол подо мной затрясся, пошел трещинами.

Аль-Ахмар подошел ко мне.

– Здесь мы закончили. – иронично подметил он. – Что дальше?

– Дуйте обратно к дирижаблю! Люди на нем должны остаться в живых, что бы не случилось…

Он кивнул, и его воинство растворились в воздухе, словно их и не было.

Я стоял на коленях и истекал кровью. Но я был жив. И я был невероятно силен. Сильнее, чем когда-либо прежде. Сила Повелителя и часть энергии портала теперь бушевала во мне усмиренным могуществом. Это была опасная мощь…

Я медленно поднялся, превозмогая боль. Магический купол над моей головой сдерживал удары падающих блоков. Нужно было выбираться. Я посмотрел на то место, где был трон. От Повелителя осталась лишь лужица темной слизи и оплавленный обсидиановый осколок.

Я сделал шаг, потом другой, направляясь к гигантской бреши в стене, которую я сам и создал своим солнечным копьем. Крепость рушилась, погребая под собой остатки демонической армии. Впереди был ясный день. И путь домой. Во всяком случае, я очень наделся на это…

Иван Ладыгин
Бремя власти V

Глава 1

«Война – это продолжение политики иными средствами, но в ней всегда есть место тому, что неподвластно ни политике, ни расчету – духу армии, гению полководца, слепой ярости случая»

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц

В шатре стоял густой запах табака и кофе – привычные ароматы для какого-нибудь наргиле! Но никак не для военно-полевого лагеря…

Реджеп-эфенди с наслаждением потягивал из крошечной чашки тёмную наваристую гущу. Он сидел в глубоком кресле, завернувшись в толстую шерстяную шаль. Его лицо, освещенное дрожащим пламенем масляной лампы, сейчас напоминало лик усталого торговца, присевшего отдохнуть после свершения хитрой сделки. Морщины легли точно по линиям долгих размышлений и скрытых улыбок.

Чарльз Морроу занимался тем же, что и его визави – молчал и усиленно думал. Но если молчание Реджепа было подобно глубокой воде в тенистом пруду, то тишина англичанина напоминала тонкий слой льда на поверхности. Хрупкий, готовый треснуть в любой миг. Он курил трубку, и дым кольцами уплывал в полумрак шатра, где терялся среди теней от складок шелка.

За тяжелым полотном шатра тихо урчал лагерь. Десятки тысяч человек, две тысячи лошадей, сотни машин – всё это непрерывно гудело и раздражало. Иногда в этот гул вплетался окрик на турецком, лязг железа или отрывистая команда на гортанном наречии одного из горских племен.

– Осталось совсем немного, – сказал наконец Реджеп. Его голос был тихим, вкрадчивым, идеально вплетающимся в общий гул. Он поставил чашку на низкий столик из черного дерева. – Горцы устали. Их сопротивление становится… точечным и бессистемным. Через месяц, господин Морроу, вы сможете прислать сюда своих картографов, чтобы они рисовали наши новые границы. А ваши корабли будут заходить в Батуми, как в родной порт. Мы честные союзники.

Морроу вынул трубку изо рта. Он долго смотрел на тлеющий табак, словно пытался прочесть в его красном узоре что-то важное.

– Мои начальники, эфенди, – начал он раздраженно. – смотрят не на карты, а на отчеты. В отчетах за последнюю неделю – три тысячи убитых. Семьдесят два паровых голема обращены в металлолом. Некоторые могущественные артефакты, которые мы доставили с таким трудом и риском, даже не распакованы. Они лежат в ящиках под брезентом, пока ваши солдаты гибнут в ущельях. В Лондоне это называют не ведением войны, а расточительством. Или некомпетентностью.

Реджеп взял со стола янтарные четки. Гладкие, теплые бусины застучали, перекатываясь между его пальцами.

– Вы пытаетесь измерить эту войну в валюте, господин Морроу… – сказал он с легкой снисходительностью. – Это благородная ошибка. Я и сам грешил этим в молодости. Но Россия – это стихия. Такая же, как степной ветер или зимняя стужа. В неё можно стрелять, но её нельзя победить. Её можно только перетерпеть.

И вы, наверняка, спросите – почему? Тогда вспомните того чеченца, что вчера подорвал вашего голема ценой собственной жизни. Он сделал это потому, что та гора, на которой он стоял, принадлежала ему, потому что камень в его руке был частью той же скалы, где похоронен его дед и где родится его внук. И такую верность не купишь и не отменишь указом. Она просто есть, как есть восход.

Или тот сумасшедший русский поручик в ущелье. Помните? Вы думаете, его держал воинский устав? Его держала простая мысль, мол если он отступит, то какой-нибудь Пашка, Сашка или рыжий Ванька, что лежат здесь, погибли зазря. Их смерть станет просто строчкой в отчёте. А так – она будет иметь значение. Он стоял за мёртвых товарищей, за выцветшую фотографию в кармане, за ощущение, что есть вещи, которые нельзя предать, даже если очень хочется жить.

Вот с такой дикостью мы и воюем. Не с армией, а с простым, упрямым чувством: «Это моё. Здесь мои мёртвые. Здесь мой дом». Вы можете сжечь дом. Но чувство останется. И каждый новый камень на этом пепелище будет ложиться со словами: «А всё-таки моё».

Поэтому все ваши големы, вся ваша магия – это молот, который бьёт по воде. Вода расступится, но сомкнётся вновь. Наша задача – бить так долго и так упорно, чтобы у самой воды усталость появилась. Чтобы она подумала: «Может, и не стоит?» Это спор двух упрямств. А для этого нужно очень много средств.

Европа воюет логикой. А Россия – правдой. А это самый дешёвый и самый дорогой вид оружия на свете. И самый редкий.

Морроу вежливо кивнул, принимая совет. Но его глаза оставались плоскими и холодными, как два кусочка речного льда, вмерзшие в грязь.

– Философия, эфенди, не оплачивает счетов. Моя королева вложила в ваше предприятие значительную часть казны. И ожидает возврата инвестиций. Если через месяц перевалы не будут под контролем Порты, наши финансовые договоры… пересмотрят. Со всеми вытекающими последствиями. Англия не привыкла терять деньги. И не прощает тем, кто заставляет ее это делать.

Бусины в пальцах Реджепа замерли на миг. Потом движение возобновилось, но теперь оно было чуть быстрее.

– Угрозы – это язык отчаяния или глупости, дорогой Чарльз, – мягко сказал советник. – Я не думаю, что вы отчаянный человек. И уж точно не глупый. Давайте говорить как взрослые люди, которые понимают сложность игры. Молодой русский император… да, он проблема. Талантливая, неожиданная проблема. Но он один человек. И даже самый быстрый меч не может парировать десять ударов, нанесенных одновременно с разных сторон.

– Мой человек в Сибири, – чуть наклонившись вперед, произнес Морроу. – сообщает, что на прошлой неделе, пока его двойник координировал оборону на Турецкой линии, настоящий Николай находился в центре своей Империи. И лично запечатал демонический разрыв Икс-класса.

Реджеп задумчиво открыл ладонь. Янтарные четки легли на колени, поблескивая тусклым золотым светом.

– Этого… не может быть, – в его голосе не осталось ни бархатной убедительности, ни снисходительности. – Порталы Икс-класса – это не дыры в стене, господин Морроу. Это раны на теле реальности. Их можно прижигать. Сдерживать ценой тысяч жизней. Но зашить… Это все равно что заставить реку течь вспять. Или остановить восход солнца силой мысли.

– С тех пор как этот мальчик надел корону, – отчеканил Морроу. – реки текут куда ему угодно. А солнце встает, когда он этого пожелает. И это создает нам проблему, эфенди. Очень конкретную, очень дорогую проблему. Мы потратили годы, чтобы создать в Европе образ России как темной империи. А теперь этот юноша одним жестом превращается из источника угрозы в… спасителя. Представьте, если весть о Сибири разойдется по всему миру. Каждый мелкий правитель, чьи поля пожирают демонические туманы, каждый политик, чей электорат сходит с ума от шепота из разломов, будет смотреть не на Лондон и не на Париж. Они будут смотреть на восток. И думать: зачем платить нам за защиту, если есть тот, кто может заткнуть саму Пасть Бездны? Наша красивая, сложная игра, эфенди, рушится. И есть только один способ ее спасти. Закончить здесь быстро и бесповоротно. Пока миф не стал сильнее реальности.

Реджеп закрыл глаза. Он сидел совершенно неподвижно, только легкая дрожь в веках выдавала бурю, бушевавшую за этим спокойствием.

– Я понимаю. – выдохнул он. – Мы поторопимся и будем действовать более радикально…

Именно в этот момент за пологом палатки что-то взорвалось. Бабахнуло так, что шатер слегка накренился от ударной волны.

Чарльз Морроу резко вскочил: его кресло опрокинулось назад. На мгновение английское чопорное лицо исказила предательская растерянность. Потом сработали годы тренировок. Рука сама потянулась под плащ, и пальцы обхватили рукоять короткого жезла из черного дерева.

Реджеп двигался медленнее, но без единого лишнего движения. Он отставил в сторону чашку, положил четки на стол, поправил складки шали. Потом взял свою саблю в ножнах, висевшую на центральном столбе шатра. И только когда его пальцы сомкнулись на знакомой резной рукояти, он метнул быстрый взгляд на Морроу.

Они синхронно вышли наружу.

Поначалу картина не складывалась в единое целое. Мозг отказывался верить.

Над лагерем, в низком сером небе, завис дирижабль. Он был мал. Жалок. Его обшивка представляла собой лоскутное одеяло из заплат, грубых швов и ржавых пятен. Корпус покосился набок, будто корабль был пьян. И на этом убогом сооружении развевался черно-желтый флаг с двуглавым орлом. Четкий, яростный, невероятно яркий на фоне выцветшего неба.

Турецкая армия, закаленная в последних стычках, не растерялась. Дисциплина сработала быстрее мысли. С земли взметнулись первые залпы – точные, выверенные очереди из паровых пушек новых английских големов. Стальные крабы размером с амбар подняли свои орудийные конечности, и воздух наполнился воем раскручивающихся гироскопов и резкими хлопками выстрелов.

Маги в расшитых мундирах выстроились в линию. Их руки взметнулись в унисон, вычерчивая в промозглом воздухе сложные, огненные пиктограммы. Воздух зашипел и завибрировал, как от жара костров.

Но все это великолепие силы быстро разбилось о невидимый барьер.

В метре от потрепанной обшивки дирижабля существовала особая граница. За нее ничего не проходило. Снаряды сплющивались в воздухе, превращаясь в горячие металлические лепешки, которые падали вниз, глухо стукаясь о мерзлую землю. Лучи магии, способные прожечь броню, угасали, словно их дул легкий, равнодушный ветерок. Ни вспышек, ни гула отраженной энергии. Магический щит даже не колыхнулся…

А потом с правого борта корабля ответили: оттуда сошла тонкая бледно-голубая полоса света. Она коснулась позиции артиллерии, и новейшие стальные големы, один за другим, сложились, как консервные банки.

Затем по линии окопов пробежала странная рябь в воздухе. Солдаты, застигнутые ею врасплох, мгновенно замерли. Потом, один за другим, они начали ронять оружие, падать на колени и тыкаться лицами в холодную землю. Многие из них затихли навсегда. Позже, когда все кончилось, медики не нашли на них ни одной царапины. Они просто умерли… будто устали от жизни.

Несмотря на внешнюю хладнокровность, разум английского посла сейчас бился в истерике. Он наблюдал нарушение всех законов магии, тактики и простой логики. Его пальцы вцепились в подзорную трубу: он поднес ее к глазам, и мир сузился до дрожащего кружка стекла.

На командном мостике уродливого дирижабля, за грязным штурвалом, стоял молодой человек в простом светлом мундире без знаков различия. Что странно, он находился в гордом одиночестве. На корабле кроме него, не было ни души. Незнакомец просто смотрел вниз. А его аура…

Морроу отшатнулся. Труба едва не выпала из его пальцев. Он видел сильных магов. Видел пробужденные артефакты, светившиеся, как маленькие солнца. Но это… это было иным. Это была глухая беззвучная и абсолютная пустота, обведенная по самому краю тончайшей нитью золотого света. Смотреть на это было мучительно. Это вытягивало из глаз влагу, заставляло сердце биться неровно и тревожно. Это была аура неслыханного магического шторма! А не человека!

– Будь я проклят, это он! – хрипло выдохнул Морроу. – Сам Николай Соболев!

Реджеп, стоявший рядом, вырвал у него из рук трубу. Его движения потеряли всю свою размеренную грацию. Он вскинул окуляр к глазам и взглянул в сторону дирижабля.

– Шутите?

– Из всех орудий! Пли!!! – закричал Морроу, и его голос взметнулся над грохотом битвы. Вся холодная ярость, все накопленное раздражение, весь страх выплеснулись наружу в этом крике. Он вскинул свой жезл. Рубины, вправленные в черное дерево, вспыхнули ярким светом. – Сконцентрируйтесь на щите! Разорвите его в клочья! РАЗОРВИТЕ!

Морроу вмиг забыл о дипломатии. Он стал тем, кем был в глубине души – Магистром Оксфордского Коллегиума и ученым войны. Он открыл рот, и из его глотки полилась странная противоестественная последовательность диссонансов, разрывов, какофонических аккордов, которые должны были разорвать ткань любой магической конструкции. Это была песня о конце связей и распаде, о возвращении всего сущего в состояние первородного хаоса. Воздух вокруг него заплакал, завизжал и задрожал, будто бы был живым существом.

Но это сработало, и щит над дирижаблем дрогнул.

Вещество барьера одновременно засветилось всеми цветами радуги, закрутилось безумным вихрем, застонало тонким стеклянным звоном, а затем магическая граница лопнула, как мыльный пузырь, который больше не может удерживать внутри себя целый мир.

Реджеп тут же увидел брешь и вонзил в нее всю свою ярость. Он выкрикнул одно древнее, родовое слово, которое передавалось в его семье от отца к сыну с тех пор, как их предки воевали с джиннами в песках Аравии. Слово власти над камнем и огнем.

Воздух под дирижаблем пришел в движение. Затем из ниоткуда появилась гигантская ладонь, слепленная из раскаленного грунта и скальных пород: она сомкнулась над кораблем. Раздался скрежет рвущегося металла, ломающихся балок, послышались хлопки лопающихся стекол и разрывающихся паровых труб. Каменные пальцы сжались в кулак. Подержались так, быть может, секунду. А затем швырнули обломки вниз.

На землю рухнула бесформенная и дымящаяся груда, состоящая из обломков того, что минуту назад было кораблем. Дым поднялся черным жирным столбом, смешавшись с низкими облаками.

Тишина упала тяжело и неестественно, как вакуум после грома. Потом её разорвал один-единственный крик. Рваный, из самой глотки. Затем другой. Третий. И лагерь взорвался ликованием. Солдаты поднимались, тыкали штыками в небо, хватали друг друга за плечи и радостно скалились, смакуя победу.

Но Чарльзу Морроу было не до смеха. Он сжимал жезл и смотрел на дымящуюся груду обломков.

– Слишком просто, – прошептал он. – С такой силой… так быстро не умирают.

Реджеп тяжело дышал, опираясь на ножны сабли. На его высоком лбу, под тюрбаном, блестела испарина. Все-таки родовое заклинание далось ему непросто и сожгло кучу эфиров. Мужчина провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль.

– Может быть, мы… – начал он…

Но тут с неба упала молния, мгновенно заткнув ему рот.

Яркая вспышка врезалась в землю в сотне шагов от командного шатра с таким грохотом, что Морроу на миг почувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир превращается в немой белый фон. Ударная волна подхватила его и с силой отшвырнула в сторону. Он ударился спиной о ящики с боеприпасами: острая боль пронзила ребра. Воздух вырвался из легких со свистом, а в глазах потемнело.

Когда зрение вернулось, мир состоял из пыли, криков и ослепительных, коротких вспышек белого света, которые резали глаза даже сквозь закрытые веки. Свечение выглядело холодным и безжалостным. Оно выжигало тени, выскребывало реальность до голой безликой основы.

Кашляя, Морроу попытался встать. Его личный щит, активированный в последний миг, загудел, покрывшись паутиной трещин, но все еще держался. Мужчина встал на колени, вытер с лица липкую смесь пыли и крови из разбитой губы.

Дым начал рассеиваться.

Послышались неторопливые шаги.

Из белесой мути возникла фигура, и Николай зашагал вперёд – медленно, неуклонно, будто шел не через поле боя, а гулял в тихом саду на рассвете. На его светлом мундире не было ни пятнышка. Ни пыли, ни копоти. Лишь на сапогах, по самые голенища, налипла темная, влажная земля. В правой руке, опущенной вдоль бедра, он держал сферу чистого немыслимого сияния. Она была маленькой, размером с яблоко, и от нее не исходило тепла. Но энергии было столько, что можно было спокойно сжечь несколько городов.

Соболев шел прямо через лагерь. Мимо падающих солдат, которые пытались вскинуть винтовки и вдруг замирали, хватаясь за горло. Мимо магов, чьи защитные барьеры рассыпались в пыль от одного его взгляда. Его единственный янтарный глаз был прикован к одной точке. К Чарльзу Морроу.

Англичанин попытался подняться на ноги. Мышцы не слушались. Они дрожали мелкой, предательской дрожью. Он почувствовал во рту давно забытый вкус страха, который не имел ничего общего с опасностью для жизни. Это был ужас перед чем-то большим. Перед явлением, которое не укладывалось ни в одну из известных ему категорий. Он смотрел на идущего к нему человека и понимал, что все его расчеты, вся его дипломатия, вся тонкая игра держав – всего лишь пыль, кружащаяся в луче того холодного света.

Николай сделал еще один шаг. Их разделяло двадцать метров. Пятнадцать. Вокруг, в клубящейся пыли, продолжали вспыхивать короткие, беззвучные вспышки. Крики затихали, превращаясь в хрип, а потом в ничто…

Десять метров…