Текст книги ""Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Анна Шаенская

Глава 13

Гостиная была залита теплым светом, который струился из камина, сложенного из темного, почти черного камня. Огонь плясал на полированных боках поленьев, и его отсветы дрожали на стенах, обитых старым гобеленом, где были вытканы сцены охоты – всадники преследовали оленей, собаки рвали зайцев, соколы пикировали на уток. Тени плясали в такт пламени – они вытягивались, сжимались, переплетались, будто живые существа, которые наблюдали за происходящим с тихим, древним интересом. Камин был огромным – в него можно было войти, как в пещеру, и его жар разливался по комнате мягкой волной, которая касалась кожи, проникала под одежду, согревала кости. Запах горячего дерева смешивался с ароматом старого воска и ладана – кто-то зажег благовония в углу, и их дым поднимался к потолку, смешиваясь с тенями, которые танцевали на гобеленах.

Волунд сидел в глубоком кресле, обтянутом темно-красным бархатом, который был мягким на ощупь, как кожа, и холодным, как сталь. Его ноги были вытянуты к огню, и он чувствовал, как тепло касается подошв его сапог, как оно проникает сквозь кожу, как оно согревает кости. В правой руке он держал бокал с польским вином – темным, густым, почти черным, с ароматом вишни и дыма, с привкусом земли, которая помнила кровь. Вино было старым, выдержанным в дубовых бочках, и каждый глоток оставлял на языке долгое, горьковатое послевкусие, как память о чем-то потерянном. В левой – сигара, тонкая, как палец, с золотым кольцом у фильтра. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом горячего воска и старого дерева, и таял в воздухе, как мысли, которые не находят слов, как мечты, которые сгорают до того, как их успевают произнести вслух.

Вокруг него, в таких же креслах, сидели правители Европы. Их было пятеро – король Польши, король Швеции, султан Турции, премьер-министр Британии и президент Франции. Каждый из них был одет в свои лучшие одежды – бархат, шелк, золотое шитье, – но эти одежды казались теперь не более чем маскарадными костюмами, за которыми прятался страх. Свечи на люстре горели ровным светом, и я видел, как их пламя отражается в их глазах, как оно зажигает в них огонь, который не был ни добрым, ни злым – он был просто другим.

Король Польши был молод, его бледное лицо напоминало восковую маску, под которой пульсировала кровь. Ему было не больше тридцати, и он унаследовал трон всего год назад, после того как его отец скоропостижно скончался от сердечного приступа – или, как шептались при дворе, от яда, поднесенного в бокале с венгерским вином. Его пальцы нервно теребили край рукава, и он смотрел на огонь с таким видом, будто искал в нем ответы на вопросы, которые боялся задать. Я чувствовал, как его дыхание сбивается, как он пытается сохранить спокойствие, как его мысли мечутся, как стая испуганных птиц.

Король Швеции был старше, его лицо было изрезано морщинами, которые напоминали карту старых дорог – каждая линия была следом битвы, которую он выиграл или проиграл. Он держал свой бокал с достоинством, которое не могло скрыть дрожи в пальцах. Его глаза были прикованы к пламени, и я чувствовал, как он пытается сохранить спокойствие, как он боится показать свою слабость, как его гордость воюет со страхом, который живет в его душе с тех пор, как он впервые увидел демонов.

Султан Турции был грузным, его борода была аккуратно подстрижена и пахла дорогим маслом и табаком. На его пальцах сверкали перстни – рубины, сапфиры, изумруды, как капли застывшей крови, как звезды, которые упали на землю. Он смотрел на Волунда с уважением, смешанным со страхом, и я чувствовал, как этот страх проникает в его душу, как он вытесняет всю гордость, которую он когда-то носил. Его руки лежали на коленях, и я видел, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он пытается успокоить себя, как его дыхание становится все более частым.

Премьер-министр Британии был воплощением чопорности, его черный костюм сидел идеально, его галстук был завязан с безупречной симметрией. Его лицо было маской, которая не выражала ничего, и только глаза выдавали его страх. Он не пил, не курил – он просто сидел, сжимая бокал так, что костяшки его пальцев побелели, и смотрел на огонь с таким видом, будто хотел, чтобы пламя поглотило его, чтобы избавить его от этого кошмара.

Президент Франции был нервным, его руки были влажными от пота, и он прятал их под столом, как ребенок, который боится, что его накажут. Его глаза бегали по комнате, как у загнанного зверя, и я чувствовал, как он ищет выход, который не существовал. Его дыхание было прерывистым, и я слышал, как его сердце бьется слишком быстро, как оно стучит в такт его страху.

Они пили молча, и только огонь пел свою тихую песню. Дым от сигары Волунда поднимался к потолку, где смешивался с тенями, и я видел, как эти тени танцуют, как они становятся все более живыми, как они начинают приобретать формы, которых не было раньше. Где-то в углу тикали часы – старые, с маятником, который качался медленно и неумолимо, как время, которое текло сквозь их пальцы, как вода сквозь решето.

– Вкусное вино, – сказал Волунд, и его голос был мягким, почти ласковым. Он поднес бокал к свету, и я видел, как рубиновая жидкость переливается в отблесках огня, как она становится прозрачной на мгновение, а потом снова темнеет, как кровь, которая сворачивается на воздухе. – Вы знаете, почему поляки делают такое хорошее вино?

Король Польши поднял глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное со страхом. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука – его голос застрял в горле, как заноза, которую невозможно вытащить.

– Потому что их земля помнит страдание, – продолжил Волунд, и его слова падали в тишину, как камни в воду. – Она помнит войны, помнит голод, помнит кровь, которая проливалась на эти поля. И эта память дает плодам особый вкус. Горечь и сладость вместе. Как жизнь.

Он сделал глоток, и я видел, как его кадык двигается вверх и вниз, как вино касается его губ, как оно оставляет на них легкий рубиновый след. Его зеленый глаз сверкнул в свете камина, и я чувствовал, как он смотрит на каждого из них – по очереди, как учитель, который проверяет своих учеников, как судья, который уже знает приговор.

– Вы боитесь демонов, – сказал он, и его голос стал тише, почти задушевным. – Вы боитесь их когтей, их огня, их силы. Но скажите мне: что такого плохого в демонах?

Повисла тишина. Я слышал, как потрескивают дрова в камине, как ветер завывает за окном, как бьются сердца правителей. Где-то вдалеке пробили часы – один, два, три удара, как предупреждение, как напоминание о том, что время уходит.

– Они… они убивают, – наконец сказал премьер-министр Британии, и его голос сорвался на хрип. – Они разрушают.

Волунд улыбнулся, и его улыбка была похожа на трещину во льду – тонкая, почти незаметная, но я чувствовал, что за ней скрывается нечто большее, нечто, что он не хотел показывать.

– И люди не убивают? – спросил он, и его голос стал тверже. – Люди не разрушают? Вы, господин премьер-министр, подписали приказы, которые стоили жизни тысячам людей. Ваши руки не чище, чем когти демона. Разница только в том, что вы делаете это с улыбкой на лице, и вы называете это правосудием, а не жестокостью.

Премьер-министр опустил глаза, и я видел, как его пальцы сжимают бокал так крепко, что тот почти треснул. Волунд перевел взгляд на короля Швеции.

– Вы, ваше величество, правите страной, которая веками воевала со своими соседями. Вы отправляли людей на смерть ради куска земли. Вы подписывали мирные договоры и нарушали их на следующий день. Разве это не зло?

Король Швеции сжал зубы, и его лицо стало багровым. Он хотел что-то сказать, но его слова застряли в горле, как рыба, которая бьется в сети. Он просто сидел, и я чувствовал, как его гордость воюет со страхом, как его гнев борется с пониманием того, что Волунд прав.

– Зло не приходит из ада, – продолжил Волунд, и его голос стал глубже, как гул органа в пустом соборе. – Зло приходит из человеческого сердца. Все, что есть на этой планете – война, ненависть, предательство, жадность – все это рождается внутри вас. Это ваша суть. Это то, что вы есть на самом деле, когда снимаете маски, которые носите перед своими народами.

Он поставил бокал на столик и наклонился вперед. Его глаза – черный и зеленый – сверкнули в свете камина, и я чувствовал, как его взгляд проникает в их души, как он читает их мысли, как он видит их страхи.

– Я читал ваших философов, – сказал он, и в его голосе появилось что-то похожее на уважение. – Гоббс писал, что человек человеку волк. Макиавелли говорил, что цель оправдывает средства. Ницше учил, что мораль – это изобретение слабых, чтобы сдерживать сильных. Они все понимали, что зло – это не ошибка, не отклонение. Это основа. Это то, на чем строится мир.

Он взял сигару и затянулся. Дым кольцами поднимался к потолку, и я видел, как он смешивается с тенями, которые танцевали на гобеленах.

– Но люди не хотят принимать это, – продолжил он. – Они хотят верить, что они добрые. Они хотят верить, что они могут измениться. Они создают религии, законы, моральные кодексы – все, чтобы убежать от того, что они на самом деле. Они открещиваются от своего Я.

Он выдохнул дым, и я видел, как он растворяется в воздухе, как тают последние слова, которые он сказал.

– А демоны, – сказал он, и его голос стал мягче, почти нежным. – Они не притворяются. Они не прячутся за масками. Они такие, какие есть – честные в своей жестокости. И в этом их красота.

Правители молчали. Я чувствовал, как их страх становится плотнее, как он заполняет комнату, как он становится почти осязаемым. Они боялись не Волунда. Они боялись правды, которую он говорил. Правды о том, что они уже давно сделали выбор – и этот выбор был не в пользу света.

Внезапно воздух в гостиной изменился. Он стал плотным, тяжелым, как перед грозой, как воздух в комнате, где кто-то умер. Я чувствовал, как вибрация пробегает по полу, как она поднимается по стенам, как она касается потолка. Свечи на люстре заколебались, их пламя вытянулось вверх, будто приветствуя гостя. Тени на стенах задвигались быстрее, переплетаясь в причудливые узоры, и я слышал, как они шепчут – тихо, почти беззвучно, как шум ветра в листве.

Посередине комнаты воздух загудел, засветился, и из этого света – из самой его сердцевины – материализовалась фигура.

Она была огромной. Я чувствовал, как ее присутствие заполняет комнату, как оно давит на плечи, как оно заставляет сердца биться быстрее. Архидемон – я видел его облик: черная, как обсидиан, кожа, покрытая чешуей, которая переливалась в свете камина, как доспехи; рога, закрученные в тугую спираль, как корона, которая была старше всех корон Европы; глаза – два уголька, в которых горел тот же огонь, что и в камине, но более древний, более голодный. От него исходил запах серы и крови, запах, который был знаком каждому, кто видел войну.

Его аура была подобна урагану, который касается всего, что находится рядом. Я видел, как европейские правители вжимаются в свои кресла, как их лица бледнеют, как их руки начинают дрожать. Султан Турции инстинктивно отодвинулся, его пальцы сжали подлокотники кресла с такой силой, что дерево затрещало. Премьер-министр Британии побледнел, как мел, и его глаза расширились от ужаса. Король Швеции попытался встать, но его ноги подкосились, и он рухнул обратно в кресло, как мешок с костями. Король Польши закрыл глаза, будто надеялся, что это кошмар, который скоро закончится. Президент Франции начал что-то шептать – может быть, молитву, может быть, просто бессвязные слова страха.

Архидемон опустился на одно колено перед Волундом. Его голос был похож на скрежет камней, на грохот лавины, на рев водопада. Он был низким, глубоким, и я чувствовал, как он вибрирует в воздухе, как он касается стен, как он заставляет дрожать стекла в окнах. Его челюсти двигались, и я слышал, как его слова выходят из его глотки, как они обретают форму, как они падают в тишину, как камни в воду.

– Всё, как вы и говорили, повелитель, – сказал он, и его слова падали в тишину, как камни в воду. – Русский Император решил ударить первым. Четыре армии движутся на запад.

Я видел, как Волунд наклоняется вперед, его глаза сверкают в свете камина. Он не улыбнулся, но в его взгляде я чувствовал удовлетворение – то самое удовлетворение, которое приходит, когда ты предвидел ход противника и оказался прав.

– Подробнее, – сказал он, и его голос был тихим, но я чувствовал, как он разрезает тишину, как нож разрезает шелк.

Архидемон поднял голову, и его глаза встретились с глазами Волунда. Я чувствовал, как между ними проскальзывает искра понимания – древняя, как само время, как огонь, который горел до того, как появились люди.

– Одна армия движется на юг, в северное Причерноморье, – сказал он, и его голос был твердым, как сталь. – Она идет через степи, через земли, где когда-то кочевали скифы, через поля, которые помнят кровь. Вторая – на север, в сторону Литвы, через леса, которые шепчут на древних языках, через топи, которые скрывают кости павших. И две – к Румынии, через горы, которые хранят тайны старше, чем наши королевства.

Он сделал паузу, и я чувствовал, как его голос становится глубже, как он набирает силу.

– У них паровые големы, – продолжил он. – Их броня – сталь, их оружие – огонь. У них маги – сотни, тысячи, их глаза горят тем же светом, что и у их Императора. Они несут с собой артефакты, которые могут пробить нашу защиту. Численность впечатляет. Но нас гораздо больше.

Волунд медленно кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но я чувствовал, как его мысли работают быстрее, чем пламя в камине.

– Не стал дожидаться весны, – сказал он, и в его голосе появилась улыбка. – Интересно.

Он поднес сигару к губам и затянулся. Дым поднимался к потолку, и я видел, как он смешивается с тенями, которые танцевали на гобеленах.

– Соломон хочет застать нас врасплох, – продолжил он. – Он думает, что мы не готовы. Он думает, что его армия – это все, что ему нужно. Но он ошибается. Он всегда ошибался, когда думал, что может победить меня силой.

Он повернулся к европейским правителям. Я видел, как его глаза скользят по их лицам, как он оценивает их страх, их надежду, их отчаяние. Я чувствовал, как его взгляд касается каждого из них, как он задерживается на их тревоге, как он наслаждается их беспомощностью.

– Я хочу, чтобы вы собрали свои армии, – сказал он, и его голос был твердым, как сталь. – Идите навстречу врагу. Лично. Докажите, что вы достойны носить свои короны.

Они смотрели на него, и я чувствовал, как их страх становится еще плотнее. Король Польши попытался что-то сказать, но его голос застрял в горле. Султан Турции сжал кулаки, но не произнес ни слова. Премьер-министр Британии просто кивнул – коротко, механически, как марионетка, у которой обрезали нити.

– Мы сделаем это, – наконец сказал он, и его голос был пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель.

Король Швеции поднял глаза, и в них мелькнула искра гордости, которая боролась со страхом, но проигрывала.

– Но как? – спросил он. – Мы не знаем, что ждет нас там.

Волунд улыбнулся – той же улыбкой, которая была похожа на трещину во льду.

– Вы узнаете, когда придет время, – сказал он. – А теперь ступайте. Времени мало.

Правители поднялись с кресел. Их движения были скованными, как у людей, которые не могут контролировать свои тела, как у марионеток, которые двигаются по команде невидимого кукловода. Они двинулись к двери, и я слышал, как их шаги заглушаются шумом их собственного дыхания. Король Швеции споткнулся о ковер, и его спутник подхватил его под локоть, почти волоком выводя из гостиной. Султан Турции шел медленно, его лицо было бледным, как полотно, и я чувствовал, как его руки дрожат, как его пальцы сжимают край плаща.

Король Польши задержался у двери, и я видел, как его глаза смотрят на Волунда – с надеждой, со страхом, с отчаянием. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но Волунд поднял руку, и он закрыл рот, не успев произнести ни звука.

Когда они ушли, Волунд поднялся с кресла и подошел к камину. Огонь отражался в его глазах – черном и зеленом, и я видел, как они горят, как два камня, которые помнят огонь, из которого были выкованы. Его тень плясала на стене, как призрак, который не мог найти покоя, как тень его собственных мыслей.

Он повернулся к архидемону, который все еще стоял на коленях. Его голос был тихим, почти задушевным, но в нем слышалась сталь, которая была тверже любого клинка.

– Думаю, это ловушка, – сказал он, и его слова падали в тишину, как камни в воду. – Соломон не стал бы просто так посылать свои армии. Он хочет, чтобы мы думали, что это главный удар. Но настоящий удар придет оттуда, откуда мы не ждем. Он слишком умен, чтобы играть по правилам, которые я установил.

Он сделал паузу, и я чувствовал, как его мысли работают, как они перебирают варианты, как они ищут слабые места в плане врага.

– Подготовься к встрече гостей, – сказал он. – Уверен, основные силы Соломона ударят по нам.

Архидемон склонил голову, его глаза горели в свете камина, как два уголька, которые готовятся разгореться в пламя.

– Слушаюсь, господин, – сказал он, и его голос был глухим, как эхо в пустом зале.

Он поднялся – его фигура на мгновение закрыла свет камина, – и снова растворился в воздухе, оставляя после себя лишь запах серы и пустоту.

Волунд остался один.

Он сделал затяжку и выпустил кольцо дыма, которое поднялось к потолку, смешиваясь с тенями. Огонь плясал перед ним, и я видел, как его лицо освещается красными и оранжевыми отблесками, как его черты становятся резче, как его глаза сверкают в этом свете.

– Слаб человек, – сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. – Очень слаб.

Он стоял у камина, и я чувствовал, как его присутствие заполняет комнату, как оно становится единственной реальностью, как оно вытесняет все остальное. Дым от сигары поднимался вверх, тая в воздухе, как тают мечты, как тают надежды, как тают целые миры под тяжестью правды, которую никто не хочет слышать.

Глава 14

Холодный ветер с востока приносил запах снега, железа и чужой земли. Премьер-министр Британии стоял на заснеженном взгорке и смотрел вниз, на долину, где застыла его армия. Снег хрустел под его сапогами, и он чувствовал, как холод проникает сквозь подошвы, как он поднимается по ногам, как он касается костей. Его дыхание вырывалось облачками пара, смешиваясь с паром от сотен тысяч ртов, с паром от паровых големов, с паром от земли, которая дышала зимой.

Городок Яссы лежал за его спиной, его крыши были покрыты снегом, как белыми саванами, и из труб поднимался дым – редкий, одинокий, как последний вздох умирающего. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался неестественным среди грохота готовящейся к бою армии. Над городом висело низкое серое небо, и в его тяжести было предчувствие бури, которая уже собиралась разразиться. Премьер стоял неподвижно, и ветер трепал полы его темно-синего мундира, расшитого золотыми галунами. Его белая манишка сверкала в тусклом свете зимнего дня, и на ней, как звезды на ночном небе, сверкали ордена – свидетельства битв, которые он выиграл, и битв, которые он проиграл. В правой руке он сжимал клинок – легкий, с изящной гардой, и его лезвие тускло поблескивало в свете утра. Он смотрел на эту сцену, и в его груди закипала холодная ярость – не против врага, нет. Против неопределенности, которая витала в воздухе, как туман, как предчувствие беды, которую он не мог назвать.

Внизу, в долине, раскинулась объединенная европейская армия – сотни тысяч солдат, выстроенных в идеальные шеренги. Их мундиры сверкали, как чешуя гигантской рыбы, и их оружие блестело, как зубы хищника. Паровые големы застыли в боевых позах, их металлические тела покрывались инеем, но двигатели внутри них все еще гудели, готовые к бою. Маги стояли группами, их посохи были подняты к небу, и я видел, как их ауры сливаются в единое поле, как они создают защиту, которая должна была остановить любую атаку. Их глаза горели огнем, который не был ни добрым, ни злым – он был просто другим, как свет далекой звезды. Кавалерия держала фланги, и я слышал, как кони нервно перебирают копытами, как их дыхание вырывается облачками пара, как их глаза бегают по сторонам, ища угрозу, которую не могли увидеть.

А напротив них, на другом конце долины, стояли русские.

Они застыли в полной боевой готовности – их шеренги были ровными, как нож, их оружие было направлено вперед, и их лица были непроницаемыми. Но они не двигались. Они стояли так уже несколько дней – без еды, без обогрева, без воды. И это было странно. Это было неестественно. Премьер смотрел на них, и в его груди зарождалось сомнение, которое он не мог подавить. Он поднес к глазам подзорную трубу – изящную, с латунной оправой, – и всмотрелся в лица врагов. Они были неподвижны, как статуи, и в их глазах не было жизни. Они не дышали, не моргали, не шевелились. Они были похожи на манекены, на иллюзию, на сон, который не хотел заканчиваться.

– Что-то здесь не так, – прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. Он чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу, как его сердце бьется быстрее, как его пальцы сжимают трубу сильнее.

В этот момент к нему подбежал французский адъютант – молодой, с горящими глазами и лицом, покрытым испариной. Его мундир был помят, и на его щеке виднелась свежая царапина, как следствие недавнего падения. Он задыхался, его дыхание было прерывистым, и он смотрел на премьера с нетерпением, которое граничило с безумием.

– Все готовы к бою, господин премьер-министр! – выпалил он, и его голос сорвался на хрип. – Приказывайте.

Премьер опустил трубу и посмотрел на него. В его глазах – серых, как зимнее небо – мелькнула тень сомнения, но он подавил ее. Он был политиком. Он был солдатом. Он не мог позволить себе сомневаться. Он помнил, как его отец, старый генерал, говорил ему: «Сомнение – это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто не несет ответственности. Когда ты командуешь, ты должен быть уверен. Даже если ты ошибаешься, ты должен быть уверен. Это единственный способ вести людей за собой».

– Вперед, – сказал он, и его голос был твердым, как сталь. – На врага.

Он взмахнул клинком, и его движение было уверенным, как у человека, который привык командовать. Клинок сверкнул в свете дня, и его лезвие отразило серое небо, как зеркало, в котором не было ничего, кроме пустоты. Звук его голоса разнесся по долине, как эхо, как предупреждение, как приказ, который нельзя нарушить.

Внизу, в долине, армия пришла в движение. Это было похоже на пробуждение гигантского зверя, который спал вечность и теперь открыл глаза. Тысячи ног ступили вперед, и их шаги слились в единый грохот, который сотрясал землю. Паровые големы двинулись с лязгом, их металлические тела скрипели и стонали, как раненые звери. Маги подняли посохи, и их ауры вспыхнули, как звезды, которые упали на землю.

Они пошли на русских. Они бежали – не потому что их вела храбрость, а потому что их вел страх. Страх перед Волундом, страх перед поражением, страх перед неизвестностью, которая ждала их там, за линией фронта. Их крики слились в один протяжный вой, который поднимался к небу, как молитва, как проклятие, как отчаяние. Премьер смотрел на них, и в его груди закипала гордость. Его армия была прекрасна в своем движении, как волна, которая разбивается о берег.

И они врезались в русские шеренги.

Но русские не сопротивлялись. Они просто… исчезли. Как туман, который тает на рассвете. Как сон, который развеивается при пробуждении. Как иллюзия, которая больше не нужна. Премьер смотрел на это, и в его груди закипала ярость. Он видел, как его солдаты пролетают сквозь врага, как они падают, спотыкаясь о пустоту, как они поворачиваются, не понимая, что произошло. Он видел, как их лица искажаются от удивления, как их глаза расширяются от страха, как их руки сжимают оружие, которое не с чем сражаться.

– Какого черта? – воскликнул он, и его голос сорвался на крик. – Где настоящие воины⁈

Адъютант стоял рядом с ним, и его лицо было белым, как снег. Он смотрел на это зрелище, и его губы дрожали, как у ребенка, который увидел привидение. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова – его голос застрял в горле, как заноза, которую невозможно вытащить.

– Иллюзия, – наконец прошептал он, и его голос был пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель. – Это была иллюзия.

Премьер сжал клинок так, что его пальцы побелели. Он смотрел на пустые поля, на свои войска, которые стояли в растерянности, и в его груди закипала новая ярость – не против врага, а против самого себя. Он был обманут. Он был переигран. И это было хуже любого поражения. Он стоял на взгорке, и ветер хлестал его лицо, как пощечины. Снег падал на его плечи, и он чувствовал, как холод проникает в его душу. Где-то вдалеке кричали его солдаты – не от боли, нет. От страха. От того, что они не понимали, что происходит. От того, что они стали пешками в игре, которую не могли выиграть.

– Мы отступаем, – сказал он, и его голос был глухим, как эхо в пустом зале. – Мы возвращаемся в ставку. Нужно понять, что произошло. Что затеял этот безумец.

Адъютант кивнул и развернулся, чтобы передать приказ. Его ноги дрожали, и я видел, как он спотыкается о снег, как он пытается удержать равновесие, как его дыхание становится все более частым. Премьер смотрел на горизонт, на восток, откуда пришла эта иллюзия. Где-то там, за горами, за полями, за лесами, ждал враг, который был умнее, хитрее, сильнее. И премьер знал, что эта война только начинается.

* * *

Открыть портал на главную улицу польского Гданьска оказалось не сложнее, чем вдохнуть. Это было похоже на то, как если бы ты раздвинул тяжелые шторы и впустил свет – только вместо света я впустил нас. Слова заклинания вырвались из моей глотки, как древняя мелодия, и воздух передо мной заколебался, загудел, засветился. Края портала вспыхнули золотым светом, и я чувствовал, как магия течет сквозь меня, как она касается моей кожи, как она проникает в мое сознание. Это было похоже на то, как река прорывает плотину – мощно, неудержимо, окончательно.

Запах Гданьска ударил мне в лицо – соль, дым, холодная вода, смешанные с запахом крови, которая еще не пролилась, но уже витала в воздухе. Над городом висело низкое, свинцовое небо, и я чувствовал, как его тяжесть давит на плечи. Где-то вдалеке кричали чайки, и их крики были похожи на детский плач. Улицы были пусты – окна заколочены, двери заперты, и только ветер завывал между домами, как голос, который ищет, но не находит.

Коловрат шагнул вперед первым, его огромная фигура заслонила свет. Его руки сжимали топор – тяжелый, с широким лезвием, на котором были выгравированы руны, которые светились тусклым багровым светом. Его лицо было сосредоточенным, как у волка, который учуял добычу. За ним шла Анна, ее волосы были убраны под капюшон, и в руке она держала клинок, который мерцал, как лед. Ее дыхание было ровным, но я чувствовал, как ее сердце бьется быстрее, как ее пальцы сжимают рукоять, как ее глаза ищут угрозу, которая должна была появиться.

Мои соклановцы последовали за ними – Игорь и Людмила, их руки были сжаты, их глаза горели тем же огнем, что и мои. Васька Кулак сжимал свой артефактный кулак, и я слышал, как механизмы внутри него щелкают, готовые к бою. Песец стоял чуть поодаль, его единственный глаз сверкал в темноте, и он сжимал в руке револьвер, который был старше, чем многие из нас. Вадим и Мухтарыч замыкали группу, их лица были спокойными, но я чувствовал, как их ауры вибрируют от напряжения. Мы ступили на мостовую, и мои сапоги коснулись камня, который помнил войны древнее, чем наши королевства.

Из переулков, из окон, из теней, которые казались слишком густыми, чтобы быть просто тенями, хлынули демоны. Их было много – сотни, тысячи, десятки тысяч. Они были разных форм и размеров: маленькие, как крысы, с острыми когтями и желтыми глазами; огромные, как дома, с кожаными крыльями и пастями, полными игл. Они двигались, как волна, как прилив, как стихия, которая не знает пощады. Их рев был подобен грому, который сотрясает небо, и я чувствовал, как его вибрация проходит сквозь мои кости.

Игорь и Людмила врубились в сечу первыми. Их клинки сверкнули в свете утра, и я видел, как они рубят, как они режут, как они оставляют за собой кровавый след. Игорь был быстрым, как молния, и его движения были точными, как у хирурга. Людмила была грациозной, как кошка, и ее клинок мелькал между демонами, как язык пламени. Я видел, как она уворачивается от удара, как она подныривает под коготь, как она вонзает клинок в глазницу чудовища. Ее дыхание было ровным, но я слышал, как ее сердце бьется в такт ее движениям.

Коловрат и Анна устремились вперед, пробивая коридор в этой живой стене, и за ними последовали остальные. Я слышал, как они кричат, как они ругаются, как они призывают своих богов и проклинают своих врагов. Я чувствовал, как их ярость поднимается в воздух, как она смешивается с запахом крови и серы. Коловрат рубил топором, и каждый его удар был как удар молота, который сокрушает камень. Анна двигалась рядом с ним, и ее клинок сверкал, как лезвие, которое режет ткань реальности.

А я стоял в центре этой бури и чувствовал, как внутри меня закипает сила, которая была старше, чем эти демоны, старше, чем этот город, старше, чем сама память. Я закрыл глаза и потянулся внутрь себя, туда, где горел огонь, который я призвал так давно, и который все еще ждал своего часа.

Я поднял руку с кольцом и шепнул слова призыва. Они были древними, как само время, и я чувствовал, как они проникают в ткань реальности, как они касаются того мира, что лежит за гранью. Слова были гортанными, резкими, и я слышал, как они вибрируют в воздухе, как они создают рябь, которая расходится во все стороны.

– Аль-Ахмар, – прошептал я, и в моем голосе слышалась та же сталь, что и в моем клинке. – Явись.

Пространство передо мной загудело, засветилось, и из этого света – из самой его сердцевины – материализовалась фигура. Она была огромной, как гора, и ее присутствие заполнило улицу, как вода заполняет трещины в камне. Аль-Ахмар стоял передо мной в своей огненной броне, и его глаза горели тем же огнем, что и мое сердце. Его крылья были расправлены, и их тень падала на землю, как крыло ночи. Я чувствовал, как его жар касается моей кожи, как он проникает в мои кости, как он согревает мою душу.

– Я здесь, Соломон, – сказал он, и его голос был подобен грому, который сотрясает небо. – Что прикажешь?