Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

И еще семья у нас появилась. Миша, Оля, и Валечка. Миша и Оля – муж и жена, им лет по тридцать, а их дочке Валечке всего два годика. Она постоянно болела, с ней все бабы возились, тютюшкались; удовлетворяли, наверное, свой родительский инстинкт. Решающим для приема их в Башню стала профессия Оли – она врач. И хороший врач. Она навела порядок в нашей «аптеке» – в лекарствах, которые мы без счета и толка нагребли во время мародерки из окрестных аптек. А Миша стал заниматься генераторами, и вообще – механикой Башни. Ни батя, ни Володя, ни тем более Толик в технике особо не разбирались; к этому времени у нас из четырех генераторов оставался рабочим только один, хотя и топливо было, и включали на пару часов в день – через день. Механик нам тоже, как и врач, был, конечно, очень нужен.

Им повезло. Они убежали из одной из сельхозкоммун – как раз накануне эпидемии. Смогли. Многие вот не смогли. И все же и Оля, и Миша тоже были такие тихие, несмелые… Толян как-то спросил батю: «Ты их специально, что ли, подбирал таких – богом испуганных?», на что он обоснованно ответил:

– Толян, которые дерзкие и резкие, те уже или успокоились навечно, или уже где-то пристроились – к банде ли, к армии ли. Неприкаянные вот такие только и остались.

– Ну и зачем они нам? Они ж не бойцы.

– А для обеспечения тыла. Чтоб нам не заниматься ничем кроме войны и охраны. Это как в муравейнике: есть рабочие муравьи, есть воины. Вот мы и есть воины. Воины Башни. А? Звучит?

– На патетику мне положить, веришь? – отреагировал на это Толик.

Вообще тогда, насколько помню, интересный у них разговор получился. Батя сумел раскрутить Толика на целую речь по теме «что я вижу для себя в этой новой нашей действительности».

До этого Толик об этом и не задумывался, видимо. А тут проникся, – и выговорился: «Я, говорит, живу ради остроты ощущений. Ради, говорит, аромата жизни. А риск дает такой острый аромат, что только ради того, чтобы время от времени нюхать этот аромат, и стоит жить»

– Сам придумал, или прочитал где? – осведомился удивленный батя.

– Не, брателло, веришь – все сам! – отозвался польщенный Толян, – Единственно, говорит, цитата в тему: «Живи быстро и умри молодым», – вот, говорит, это – по мне!

– А чья цитата? – спрашивает батя.

– А мне пофиг! – с полной безмятежностью отвечает тот, – Для меня главное не кто сказал, а что сказано.

– Отморозь… – грустно вынес вердикт батя, – и я с ним согласился. Толян… Он иногда был просто запредельно жестоким, но не от садизма, а просто от такого своего понимания жизни. Напрасно батя его раньше обвинял в беспричинной и излишней жестокости, – он был не больше жесток, чем хорек в курятнике, режущий всех кур, хотя ему «на пообедать» вполне хватило бы и одной. Но он режет всех, и не потому, что он как-то по особому жесток, а просто он не видит оснований оставлять их в живых, – точно так же, как, скажем, для лисы нет оснований душить весь курятник, когда хватает одной несушки. Натура такая!

В общем, батя их – Крота и Олю, Мишу, Валечку, – принял в Башню. Не то чтобы на статус полноправных жителей и «в гарнизон»; это, говорит, недопустимо нам – в демократию играть, не то сейчас время. Статус он им определил что-то вроде «вольнонаемных пеонов», но с полной свободой перемещаться внутри Башни; и, как говорится, «с совещательным голосом на совете». Но выходить из Башни – только по разрешению; и оружие – не трогать без разрешения. Вот такой вот, как он выразился, «просвещенный феодализм».

Толик поинтересовался: «– А кто тогда мы?»

Батя задумался, а потом выдал:

– Ты, Толян, правильную тему затронул. Хотим мы, не хотим – но в дальнейшем, чтобы выжить, нам нужно будет увеличивать гарнизон. А как же! Вон, Серому невеста понадобится… – подмигнул мне, но мне его подначки были пофигу, – Конечно, увеличивать будем по мере роста наших возможностей обеспечить всем пропитание, тепло и защиту, не раньше. И тут в полный рост встает вопрос «статуса». Каков будет статус новых членов? Одно дело, если мы будем объединяться с равными по статусу в новой этой нашей цивилизации людьми. И другое – если мы берем людей на прокорм и под защиту, – это совсем другой статус…

– Ну, братан, ты как крепостник рассуждаешь! – хохотнул Толик.

– Да ничуть! Так всегда было. Вот прикинь, скажем, год назад… Организуем мы с тобой, скажем, предприятие. Наша идея, наш риск, наши средства. С какой радости вдруг сторонних людей брать на равную долю, когда предприятие уже запущено и успешно функционирует? Долю в доходах, равный голос на совете? Согласись – неразумно. Так никто не делает, то есть не делал. Тот же Игореша, – он хмыкнул, – Он ведь своим Лексусом с нами не разбежался делиться. Тогда-то. Ну а теперь, – теперь ситуация, сам понимаешь, еще жестче. Вот така вот…

– Да усложняешь ты, брателло… – потягиваясь, бросил Толик, – К чему это?… По человеку будет видно, кто и на что годен, и какой голос будет иметь.

– Э, нет. Знаешь, брат, меня жизнь научила, что всегда нужно заранее кроить шкуру неубитого медведя. Во избежание непонимания в дальнейшем. И всегда расставлять точки над и. Чтобы не было потом мучительно больно!..

Батя ухмыльнулся и на этом свернул разговор о «статусах». Но, как я понял, он никогда ничего не делал и не решал «просто так», и этот разговор тоже был с прицелом на будущее.

ВЕСЕЛО, ВЕСЕ-Е-ЕЛО ВСТРЕТИМ НОВЫЙ ГОД!

Трещал так по домашнему огонь в печке. Подкладывавший в нее дрова – попиленные на аккуратные чурбачки толстенные половые плахи, содранные с бетонных перекрытий из «разбомбленных» квартир, Володя бухтел, что «надо бы щели глиной промазать, трескается наша конструкция…»

Люда с Леной доделывали приготовления к праздничному столу, который накрыли в соседней комнате. Так все «по-домашнему», но с большой поправкой на изменившиеся реалии: светильники и свечи вместо «верхнего света», печка вместо батарей центрального отопления. А вообще – все как было. Поздравления, подарки, елка…

Батя хотел поставить нашу старую, искусственную елку; но Толян в очередной раз решил метнуть понты, и договорился с кем-то из вояк, что приезжали из пригорода; и нам привезли (незадаром, конечно!) шикарную живую елочку!

Вообще в этот Новый Год, да, по чести говоря, и раньше, только я так внимания не обращал, Толян открылся еще с новой стороны – оказалось, что он жуткий понторез! Выпендриться, сделать показуху – это для него было важно! У него в последнее время прорезалась некая тяга к «красивой жизни»: пафосные, дорогущие, недоступные «в той жизни» вещи стали доступны и зачастую ничего не стоили; зато самое «очевидное» и обычное стало цениться как никогда; ну, он и кинулся наверстывать. Батя подсмеивался над ним, говорил, что видимо это с 90-х годов, со времени его молодости засела у него в мозгу эта тяга «к крутости», – и, главное, «крутости» не только внутренней, но и внешней. «Че, брат, не удалось в 90-х малиновый пиНджак с карманАми поносить, да „гимнаста на голде“, так ты сейчас решил это компенсировать?… Стечкин-то тебе больше как статусная вещь нужен, не?… А разгрузка – так непременно фирменная? А в „Гарсингах“ тебе уже западло ходить, тебе „Лоу“ подавай?»

Тот обижался и кидался спорить:

– Че ты? Вот че ты?? Ну где понты, а? Это ж голимая целесообразность! – но со стороны-то было прекрасно видно, что для него внешние атрибуты «крутости» очень даже важны. Как прежде для какого-нибудь нового русского было круто подарить своей подруге какую-нибудь хрень за дикие деньги – и чтобы все видели и «оценили широту размаха», так и для Толяна… Если елка – то живая, это в обезлюдевшем-то городе, где с наступлением холодов посрубали, к сожалению, все елки, где они были – ну, вот, возле Цирка, или бывшего, теперь разрушенного Дома Правительства. Почему «к сожалению»? Потому что если бы не срубили до нас – то срубили бы мы… А так – пришлось Толяну заказывать; да и с подарком Элеоноре он тоже выпендрился.

Мы выпали в осадок, узнав, что он ей подарил…

Елку у нас в семье всегда наряжал батя. Как-то так повелось. Он рассказывал, что это у него с детства: его мама – моя бабушка наряжала елку, а его не допускала, – только что привязывать к стеклянным шарикам ниточки. Он, говорит, смотрел, как она «располагает» на елке игрушки, и «осознал», что это «не так просто», это – типа священнодействие; и только изредка бабушка его, значит, допускала повесить игрушку на определенное ею место… Вот он и проникся…

Вообще он жутко консервативный. Это и хорошо и плохо. С елкой вот – хорошо! Оно как бы, я понимаю, и по-детски – весь этот Новый Год, подарки… Но… Нет, Новый Год – это всегда хорошо! Жаль что с ребятами, с Антоном, с Юриком я больше не виделся с того памятного вечера в «Аквариуме», раньше мы всегда на Новый Год что-нибудь замучивали. Теперь, после эпидемии, когда мы полтора месяца отсидели взаперти, батя все равно старался сократить количество контактов до минимума. Хотя, кажется, уже и установили, что вирус передавался совсем не воздушно-капельным путем… Если это был вирус. И если он «передавался»…

31– го… Вот черт его знает – я ждал Нового Года! Вот непонятно почему. Подарков? И подарков тоже.

Даже неожиданно для себя. Я вспоминал прошлые новогодние праздники и свои «предновогодние» ощущения – почему-то всегда казалось что «вот этот Новый Год» – он какой-то «унылый», его не ждешь, постоянно поджимали то экзамены, то какие-то недоделанные дела; словом, как говорится и как все обычно хором ныли «нет ощущения праздника!»

А тут, сейчас, – было! Черт побери, в натуре – было это «ощущение праздника!»

Может быть потому что мы были все «дома», и заботы были все «домашние», соответственно и праздник-то «домашний», может поэтому… Или потому, что он напоминал про прежние времена, когда в Новый Год можно было отставить все заботы? А скорее еще и потому, что сейчас мы-то знали, сколько народу к этому времени умерло, или… Или, скажем так, им совсем не до праздника – мы видели временами мелькающие огоньки свечей в окнах полузаброшенных домов, и понимали, что у людей там совсем не было причин что-то праздновать, хотя бы и Новый Год.

Вообще праздник начался у нас еще накануне. Начать даже не с елки, а с «бани», с того, что Миша установил насос чтобы качать воду с бассейна. Небольшой такой электронасос, который за смешную цену приобрели на рынке, – все, что требовало подключения к электричеству теперь почти ничего не стоило.

Батя почесал в затылке – чего сам до этого раньше не додумался?… Очевидно, потому что самому приходилось за водой относительно редко лазить, и он не прочувствовал всей «прелести» этого занятия. Я на него смотрю – ему было реально стыдно… Как Миша эту идею выдвинул, так батя… покраснел весь, задергался. «Я – говорит, – Как сам не додумался… Я все насчет обороны…» – а у самого аж уши крысные.

Ладно. Не стали мы его того… третировать. Правда и насос только частично облегчил нам задачу, – «толкать» воду далеко, да наверх, на этажи, он был явно не в состоянии, да и при выключении вода в шлангах быстро замерзала, приходилось их после каждого использования «сливать»; так что насос давал нам воду только сквозь все проломы и проходы в самом бассейне, в бывшем «Институте Физкультуры» – до Башни. А тут уж мы, набрав емкости, тащили по этажам; но и то – это было существенное облегчение! Набрали и залили все свободные емкости в «жилой зоне», где у нас поддерживалась плюсовая температура, и решили «сделать баню». На холодрыге-то мыться даже горячей водой, поливаясь из ковшика – то еще удвольствие! Другое дело – баня!

Ну че. Поставили освободившуюся теперь, после строительства большой кухонной печи, печку, захваченную у «крестьян» в большой, объединенный с ванной санузел. Вывели дымоход, – туда же, в лифтовую шахту. Позатыкали все щели – чтобы не сифонило. Обложили печку кирпичом – для теплоаккумуляции. В прорезанный верх вставили кастрюлю с булыжниками – каменка. Батя все вспоминал печку, виденную ими в экспедиции на окраину города – «Надо нам потом такую, с водогрейным баком, где-нибудь сменять или найти». Сделали отвод воды. И даже душ сделали – но это уже Толик выпендрился, заявил: «Везде, где вообще можно жить – можно жить хорошо!», и что «Баня – это зашибись, но я люблю горячий душ, и не вижу оснований его не организовать!»

– Белк, а Белк! Пойдешь со мной в горячий душ? Покувыркаемся… – это все сопровождается недвусмысленным подмигиванием.

– Может, еще свечи и шампанское??

– А чее?… В натуре. Хорошая мысль! Организуем! Винограда и апельсинов не обещаю, но вот консервированные персики, насколько помню, где-то были… Крыс, помнишь, на «Гекторе» у жлобов отжали?

– Толик, можно без этих пошлых подробностей? Кто у кого отжал… А что, это возможно? Ну, горячий душ?… Обливаться из ковшика – это уже достало!

– А че для нас невозможного? – правда, брателло? Организуем! Хы!

– Да-а… Ты какой месяц все пистолет организовать обещаешь! Вон, у Сережки так ТТ! А почему?…

– А потому! И вааще, рыжая, прижми хвост! Все будет – я же сказал! Вон, для гарантии – пиши записочку ДедуМорозу, – и клади под елочку, хы! А ТТ – не, это не гламурно. Инструмент, не более того.

– Ой, с каких пор ты так о гламуре стал беспокоиться?

– Твое, это… тлетворное влияние, во! Разлагающее. Эдак вскоре мне в Париж захочется, на Эйфелеву башню, плевать на головы прохожим… Хотя, по последним сведениям, в Парижике-то ща черт-те что творится, арабы там всех белых вырезали и аллаху молются, те, что в эпидемию не окачурились; так что с Парижиком придется погодить… Ну че, пошли, Серый, душ организовывать??

Джамшут обмер, когда в его каморку, заваленную всевозможными, в основном грязными и вонючими, одеялами, утром вошел Толик. Я с интересом тусовался сзади – Толян обещал «маленький цЫрк».

– Я пришел к тебе с приветом, топором и пистолетом! Вставай, проклятьем заклейменный! Что, сволочь, не курил опять??

– Неее-ааа… Анатолий Иванович, я вааще… Я ничего… Я, как бы, завсегда… Меня как бы не за что!.. Ыыы… – зачастил обмерший от явления Толика Джамшуд. Обычно появление Толика не обещало ничего хорошего.

– Я Петровичу – без вопросов… Вы спросите – у Петровича ко мне никаких претензий! Честно! Анатолий Иваныч!

– Ша, придурок, успокойся, еще в штаны тут наделай, один убыток от тебя… Пошутил я насчет топора, хы! Есть халтура, предновогодняя. Гы, анекдот есть, соответствующий! Крыс, слышал, нет? – оглядываясь на меня, продолжает Толик: – Древний Рим, значит. Галера. Гребцы в цепях. Дрыхнут. Выходит на палубу главный надсмотрщик, будит их пинками, и объявляет: «Наш достопочтимый хозяин делает вам подарок: после обеда ставит вам бочку вина!» Все: «Ур-р-рааа!!» Надсмотрщик продолжает: «Но до обеда вам придется потрудиться: хозяин хочет покататься на водных лыжах!»

– Хы! Усек, чурка? Халтура есть, все нормально сделаешь – будет и у тебя Новый Год с ДедомМорозом… Да, кстати, может, вааще отпустить тебя??

– Что вы, Анатолий Ивановиче за что?? Я ж тут уже… Меня, как бы… Да я, завсегда… Что скажете!..

– Почти родной, хочешь сказать? Прописался? Ну как хочешь… А то можно и вольную выписать, хы… Отмыкай его, Серый, пошли показывать фронт работ…

* * *

Толик с Белкой тащились в «бане» уже около получаса. Джамшут этажом выше летал как птичка, только успевая таскать горячую воду из «кухни» снизу, разводить ее с холодной до нужной тепературы, выслушивать указания, и шустренько их исполнять.

Я, развалясь поблизости в кресле, в квартире, чисто наблюдал за суетой пеона. Этому предшествовал разговор:

– Серый, посидишь, попасешь чурку?

– Он не чурка; Костя его, кажется… Зачем?

– Ну, во-первых, по «регламенту», – если пеон пашет, его нужно контролировать. Во-вторых, чтоб все по уму делал, а то вдруг ему наглости хватит в воду плюнуть, или, не дай бог… – я ж об этом думать буду, а я хочу потащиться… А, Серый?…

– Да ладно… Так бака тебе, небось, хватит? Набрать, и свободен?

– Э, нет! Тащиться так тащиться!

И вот теперь он тащился с Белкой уже полчаса. Красиво жить не запретишь!

Джамшуд шустро размешивал теплую воду в здоровенной эмалированной выварке, потом переливал ее в бак, который стоял над проломом в полу, и из него вниз, в ванную, шла труба с краном и сеткой душа уже там, этажом ниже. Оттуда же через дырку в потолке раздавались команды Толяна:

– Погорячее!

– Попрохладнее, чо, совсем сварить решил??

– Че напор слабый, тащишься там, што ле?…

Кроме того у них там, внизу, громко играл магнитофон что-то сильно романтическое, и были слышны разные более интересные звуки, негромко, но вполне отчетливо за журчанием воды и музыкой:

– Давай вот так!..

– О, класс!!

– Так неудобно…

– Ногу сюда…

– Я так грохнусь сейчас, скользко!

– За меня держись, и вот за него… – Аааааууууу!!! Не кусайся!! Вернее, кусайся, но не так больно!

– …

– Оооо!!! Я балдею с тебя!!

и прочий шлак, слышать который, признаться было и занимательно и… хм, обидно. Я тут, в натуре, как олень, мужик я или нет?? Конкретно надо вопрос решать после нового года, тем более, что батя все равно говорил, что надо будет с кем-то объединяться.

Наконец, снизу глухо послышалось:

– Серый! Се-ерый!! Там чурка не кончает еще?…

– Ему некогда, он пашет как дизель в Заполярье, весь в мыле. А я вот скоро уже… Устроили, черт побери, саундтрек к порнофильму!

Снизу раздался смешок Толяна и Белкино «Че, они все слышали?? Противный!»

– Ниче не слышали, успокойся, это он прикалываецца… Серый! Харэ! Пусть прохладной, ну, почти холодной ведро заряжает – и свободен! Спасибо! С меня причитается!

Передал только подошедшему с водой Джамшуту команду; велел натаскать еще сюда горячей – после бани остальным сполоснуться; сказал, чтобы готовился тоже мыться, когда все закончим.

В общем, ему тоже обижаться не приходилось, – и помылся; и переоделся в чистое, и хавки ему навалили нормальной и по праздничной норме. Посовещавшись с батей, Толик презентовал Джамшуду бутылку какого-то фирменного портвейна, чего-то там «из Португалии»; и пачку сигарет. Керосиновая лампа у него и так на постоянном пользовании была; Толик лишь ему сообщил, что «Если пожар устроишь – натурально, никто тебя тушить не станет… Замуруем и все!», пожелал сдохнуть от никотина и напевая «Хэппи нью иар» запер.

Наступил вечер.

Мама снова заикнулась, что неплохо бы… Вот… Люди буквально голодают… Все же Новый Год… Мы могли бы… У нас ведь много…

И опять батя ответил коротко и резко. Он сказал:

– «У нас?» У нас – да, хватает. Не у тебя. У тебя вообще ничего нет, говорил тебе уже. Потому оставь свои благие пожелания при себе!

Он грубо сказал, да. Тяжело. Мама вздрогнула, как от удара, и тут же вышла. Но батя как будто мстил за что-то. За прошлое свое унижение. Годами. За конец семьи, как он ее понимал. И за нынешнее – мне кажется, он все никак себе не мог простить, что его тогда, после пропажи Графа, сломали на передачу «пайка» этим… бомжам с ребенком. У меня сложилось впечатление, что он стыдится своей тогдашней слабости, и потому сейчас старается быть «ну совсем железным»…

У нас все было как в настоящий Новый Год: елка, праздничный стол, за который все разоделись «по-праздничному», свечи и шампанское – несколько бутылок, найденных у того же таможенника в запасах; и не баран чихнул – а «Дом Периньон»!

Кстати, одну бутылку и пришлось отдать воякам за елку – как и елка в Новый Год, шампанское было жуткий дефицит и «знак статуса». А «статус» – он и для вояк важен.

О! Наверно, в немалой степени еще Новый Год так остро и ощущался, потому что – никакого «верхнего освещения», – только свечи и кемпинговые фонари; света хватало, но это был такой свет… Как сказать?… Ну, словом, именно с Новым Годом он хорошо и вязался – и светильники, и, особенно, свечи. И то, что выйди из комнаты с печкой – и уже холод. Приятно. И ощущение полной безопасности: мы в Башне, у стены поодаль стоят автоматы и лежат разгрузки с боекомплектом; все минные заграждения включены в «минный режим», – надежно! А что может быть лучше для ощущения праздника, как не ощущение надежности и безопасности? Как мы этого раньше не ценили! Ведь безопасно было! Так здорово! – можно было не устраивать светомаскировку, не ждать пули в окно; а случись что – не нужно крошить нападающих очередями с окна, достаточно позвонить 02, – и пусть милиция разбирается! Не, не ценили мы…

Ну, праздник есть праздник. Под это дело мы «переместили» с 12-го этажа за праздничный стол даже нашего наблюдателя, Ольгу Ивановну. Бабулька чувствовала себя немного не в своей тарелке, и все порывалась вернуться «на пост», но ее уговорили – «Оооольга Иванна! Сколько и как еще впереди „новых годов“?… Хотя бы таких? Так давайте ценить… Почтите присутствием, не побрезгуйте!..» – хохмил батя, и сейчас и она, в своем стареньком, но, видимо, парадном платье сидела за столом, гладя сухонькой дрожащей рукой лежащую на коленях свою белую кошку, Пушинку. Эх, Граф, Граф…

И Дед Мороз со Снегурочкой: батя с Белкой. Я ж говорил – батя консервативный, и здорово «домашний», для него всегда понятие «дом, семья» превыше всего, потому-то он так тяжело и переживал развод с мамой и, как он понимал, крушение семьи, дома. А теперь… Теперь он как-то почувствовал вновь себя «в своей тарелке», – он был окружен людьми, которые его ценили, которые ему всецело доверяли, и, наверно это было немаловажно, и от него, от правильности его решений, зависели. Несмотря на то, что, судя по всему, с мамой у них было «все, приехали», он вновь почувствовал за это богатое событиями время почву под ногами. Вот и в Новый Год он решил – чтобы Новый Год был «как полагается», – и с Дедом Морозом… Когда все сидели за столом, маленький мой крысенок шарахался у меня по рукаву ожидая чем я его угощу, мама с Людой делали последние приготовления к праздничному столу, Миша и Оля все «парили» над своей Валечкой, которой по случаю праздника навязали на голову огромный белый бант и она сидела вся такая нарядная, но от испуга сама не своя; батя с Белкой ушли, сказав, что «сейчас будет явление Деда Мороза со Снегурочкой!», а также «вручение подарков детишкам».

Толик запротестовал, сказав, что «Тут все взрослые люди… ну, почти! А взрослые люди на Новый Год, в отличии от детишек, заказывают Снегурочку без Деда Мороза, и обязательно в стрингах!»

Белка показала ему язык, батя погрозил пальцем, уже входя в образ Деда Мороза, и они смылись.

Толик тут же начал деланно беспокоиться «Че-то он долго там с моей Снегуркой пропадает, знаю я этих Дедов Морозов, разведенных…», поглядывая на маму. Я показал ему кулак, и он заткнулся.

Сегодня от генератора пытались включать телевизор, – но где там, совсем сдохла трансляция. Нет, что-то там двигалось за сплошной рябью, но «телепередачей» это назвать было нельзя.

Володя включил транзистор, и мы прослушали обращение генерала Родионова, нынешнего главы Администрации.

– Надо же, живой еще, а вроде должность не располагает… – покрутил головой Толик, на него зашикали. Ну что там он сказал? Про трудный год, что мы его «героически преодолели», что следующий год будет лучше… Не дослушали:

– Не надо, не надо, я прошу вас – не надо!.. – вдруг подал голос обычно молчащий Крот, сидевший в уголке, и, с исказившимся лицом замахал руками на транзистор. Володя выключил, нам всем стало неловко – мы вспомнили, что у Гены… да уж, еще тот год у него был, – и он во всем почему-то считал виноватыми вояк, чисто потому что они не пускали его к уже заболевшим жене, матери и детям…

Неловкое молчание разрядили батя с Белкой. Они вломились под бой курантов, запись к которым также была у бати на нетбуке, и под отдаленную стрельбу из чего придется, – гопота тоже празднует.

– Ля-ля…

– Ско-о-о-оро будет елка!!.. – немузыкально заорал Толик, и было ломанулся обнимать Белку-Снегурочку, которая, коза, постаралась как всегда выглядеть «секси»: голубенькая мини-юбочка над ногами в черных колготах и коротких кожаных сапожках, короткий голубой же пуховичек-безрукавка, и бог знает где нарытая голубая вязаная, довольно кстати драная, шапочка.

– Толян! Сел на место, бля!.. То есть, прошу прощения… – гаркнул на него, а потом смешался ДедМороз, – Вот за это тебе подарок будет последним!

В натуре ДедМороз: ярко-красный банный халат где-то нашли, трещавший, правда, в плечах; красно-белый «фирменный» колпак с помпоном, благо этого добра нам попадалось достаточно, борода из белого шарфа с рехмотами, висюльками; посох из ручки от швабры, перевитый всякой блескучей фигней.

– Здравствуй, Дедушка Мороз! – опять вылез Толян, у которого после «душа с Белкой» было на редкость хорошее настроение:

– Борода из ваты!

Ты подарочки принес?

… (и дальше непечатно)

– Толян! Сел на место! Ребенка пугаешь! Да не Сергея, епт, Валечку!

Подарки– подарки-подарки! Кому что. Кому от кого – но все из мешка ДедаМороза. В прежние года… Честно говоря, я подарки-то получать любил, но вот сам делать… Ну… Как-то все было не до того… Да что говорить! Не думал я о том, чтобы что-то подарить бате с мамой! Не думал! Эгоист был, что там! А тут как-то… Сплочение какое-то пошло. Ну, мамы это, понятно, не касалось… Но подумать жутко было, не будь сейчас с нами бати или Толяна! Я иной раз вспоминал невольно себя там, на козырьке подъезда, когда гоблины внизу рвали Устоса, а я собирался на них прыгнуть, с той шипастой устосовой дубиной, – мороз по коже, черт побери! Если бы не батя с Толиком! Сейчас бы… Сейчас бы я этих гоблинов положил бы с козырька одной длинной очередью, и рука бы не дрогнула, благо с патронами у нас нормально, – разбогатели; и пострелушки – с места, одиночным, короткими, с упора и в движении, – мы устраивали.

Так что стал я как-то ценить родственные связи; людей, на которых можно положиться, нашу «стаю»; и в подготовке подарков тоже принимал на этот раз живейшее участие.

Насовали бате в мешок, кто-что. Для бати кое-что для самого было в удивление: доставал из мешка, вопросительно обводил взглядом присутствующих… Ага! Иди сюда – читай стишок! При этом из-под красного мохнатого халата, подпоясанного белым шарфом, выпирала явно рукоятка люгера – вот такие вот пошли сейчас современные ДедыМорозы…

Васильченкам – персональный мультитопливный примус, готовить себе чай без печки.

Ольге Ивановне – целую кипу теплого шмотья, включая и что надевать, и чем укрываться; благо бабулька, как и обещала, устроилась на зимнее житье на своей утепленной кухне, которая отапливалась только от газового баллона. А сама старухенция вдруг тоже отдарилась, – презентовала нам аж три небольших, но вполне зрелых лимона. Оказывается, они у нее на подоконнике в горшке выросли. Или в горшках, черт его знает, как лимоны растут, не корнеплод, небось. Бабулька, значит, батю растрогала; он сказал, что под это дело будем пить чай с лимоном, но один он того… Себе оставит – под коньячок.

Маме подарили целый пакет фирменной косметики, от Шанель, от Гарнье, от Лореаль, от… Много, словом. Дааа… Такой бы ей подарок, да год назад! А сейчас? «Приоритеты сменились», как говорится. Но не ствол же ей дарить, в самом деле. Можно было бы что-то из одежды, из толковой одежды, что называется; из удобного и практичного. У нее как-то так неожиданно получилось, что одежды-то много… даже очень. А толком одеть нечего. Все какое-то… Ну, не для жизни – для «презентации», что ли. «На выход». Я помню их с батей разговоры-разборки еще «тех времен», когда она его грузила, что он «Одевается как старик или как вышедший в запас и дотаскивающий армейское барахло дембель!» (батя у нее, мой дед, был военный – наверно, с тех пор она и недолюбливает военные шмотки). А батя отвечал, что «Я ношу то, что удобно, практично и нравится; а когда мне надо выглядеть как банкир или свежий покойник, – вон у меня вязанка галстуков, кипа сорочек и три костюма; но носить это постоянно – слуга покорный!» Она: «Есть масса красивой и модной одежды помимо костюмов!» – а он: «Твоя „красивая и модная“ смотрится только на пидорГах на показах в телевизоре!» – ну и дальше обычно пошло-поехало… Каждый, как водится, остался при своем; тогда-то. А сейчас, реально, она постоянно зябла и носила почти одно и то же: спортивный костюм, то с одной вязаной кофтой, то с другим вязаным платьем или этим… как его?… Жакетом. Мама вообще не любила слово «кофта», оно у нее ассоциировалось с чем-то «бубушкинским»; но чем вязаный жакет или джемпер отличается от кофты я, честно говоря, так и не понял; да и не стремился.

То есть можно было бы шмоток надарить – но дело в том, что они и так в наших маркетах были навалены (а потом Володей и Людой аккуратно разобраны и развешены) более чем достаточно («И обувь, обувь! Мужики, берем обувь в первую очередь! Безо всего можно прожить – без белья, одежду можно перешивать или кроить из подручного материала – но без хорошей обуви по ноге совсем кисло! Качественную и крепкую обувь – в первую очередь!» – так настропалял нас батя при вылазках в места, где водились шмотки).

Но мама принципиально (как она говорила) не надевала ничего из «нами наворованного»… Ну… Что тут сделаешь. Хотя еду-то, нами «наворованную» она вполне кушала. Честно говоря, меня рубила такая непоследовательность, когда я стал обращать на это внимание; я даже с мамой пытался на эту тему разговаривать – но безрезультатно. Она почему-то в этом ничего непоследовательного не видела… Батя же, когда я как-то заговорил с ним на эту тему, только махнул рукой и ответил «Вот, запоминай, это есть знаменитая „женская логика!“», – и все.

Словом, подарили ей целую кучу дорогущей (по прежним временам) косметики, вот косметику-то мы как раз «купили», вернее – сменяли на что-то накануне; но, конечно, у такого же «шоппера» как и мы, но купили! – но она что-то без энтузиазма… Ладно, что там.

Гене– Кроту презентовали хорошую крепкую одежду. Мощные рабочие ботинки с армированными носами. Бушлат, черный, рабочий – он ведь постоянно пасся в подвале, а там хоть и не улица, но и не кухня по климату.

А главное – посовещавшись с Толиком, ему подарили устосов клевец – вещь в Башне, можно сказать, уже легендарная. Но мародерка, считай, уже закончилась, как и «фортификация» в Башне, – Толян здорово наловчился острым клювом клевца с одного удара сносить висячие замки, и с встроенными разбираться также много времени не занимало. Но маму аж передергивало, когда она случайно где видела этот инструмент-оружие, она все не могла забыть то побоище, когда погиб Устос; с чего все и покатилось, как она считала. Ну, тут она не права – «покатилось» все значительно раньше; но женщинам ведь подавай «символ», – вот то побоище, и как его символ – клевец, на котором ей так отчетливо запомнились налипшие кровь, волосы и мозг, и стал для нее, что называется в психологии, «якорем», на котором она зациклилась. Толик им много голов тогда разнес, да и Устос, надо сказать, постарался. Но последнее время клевец стоял без дела, а Крот на него конкретно глаз положил – удобный, говорит, ручку только укоротить, – и удобней кирки в норах-то.