Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

– А ты прижми к перилам! – подсказывает Толик и уже мне:

– А ты чо, Крыс? Пострелять не желаешь? Из обновки-то?

Я достал наган. Шмальнуть, что ли? Но не в людей же!

– Толян, так ведь можно и попасть. А они мне ничего плохого не сделали.

– Ну и пох. Не сделали, так сделают. И не сделали еще только потому, что не смогли, – ты же насчет людей не заблуждаешься, не?… Мы ведь не из человеколюбия и не от доверия в Башне запираемся, и батя твой вон минами все обклеил?…

– Не, в людей не буду.

– Ну смотри. Если тебе по банкам интересней… – и опять отвернулся к Белке, старательно выцеливающей мужика в желтой куртке.

Из квартиры подошел батя.

– Стреляете?… – спросил он со странной интонацией.

– Белка стреляет. В бомжей на помойке, – ответил я, – Пока ни в кого не попала.

– А ты?

– А что я? Я смотрю.

Мне показалось, что батя облегченно вздохнул. Вышел на балкон, встал рядом. Проследил направление ствола обреза.

– Толян, это все-таки люди…

– Да пох!.. – тот только досадливо дернул плечом, склонившись над целящейся Элеонорой, – Вот-вот, еще-еще… Главное, не дергай…

Грохнул выстрел, и мужик в желтой куртке повалился на асфальт.

– Попала, попала!! – радостно закричала Белка.

– В кого попала, Элеонора? – спокойно спросил батя.

– Вон, в него! – радостно обернулась она.

– В кого? – Батя всмотрелся, даже показал пальцем – Вон в того человека? Так неудачно – только ранила. Ты давай, добей его, девочка.

Мужик в желтой куртке, и правда, поднялся на четвереньки; и, приволакивая за собой ногу, пополз в сторону ближайшего дома. От мусорки, как тараканы, пригибаясь, побежали в стороны фигуры.

Белка растерянно перевела взягляд на Толика.

Тот, насупясь, тяжелым взглядом уперся в брата.

– Ну-ну, стреляй в него, он теперь раненый, быстро бежать не сможет, – легче попасть, – продолжал батя. У меня что-то внутри поджалось – запахло реальным конфликтом. Этого нам еще не хватало.

Белка растерянно переводила взгляд с Толика на батю и обратно.

– Ну че. Мочи в него. Фигли встала, – буркнул Толик.

– Не, Толь, я пойду, пожалуй… – Белка стала упячиваться к выходу с балкона.

– Че так? – продолжил батя, – Нормальная такая мишень, яркая, передвигается медленно. Опять же – теперь сдохнет все одно. Кто его там с простреленной ногой лечить станет, нахер он кому нужен.

Белка, не отвечая ни слова, сунула обрез в кобуру и юркнула в комнату.

– Ты задолбал, братан, со своими поучениями!.. – угрожающе начал Толик.

– Хоть бы патроны пожалел, если на людей насрать; жечь с балкона, нашли занятие!

– Солить их, что ли?? – Толик пнул ногой стоявший на балконе небольшой пузатый рюкзачок с цветными завязочками и розовым флисовым мишкой на лямке, явно раньше принадлежавший какой-то школьнице. В рюкзаке глухо звякнуло. – В приложение к АПБ прапор насыпал, без счета. Ты мне скажи, вот че ты встреваешь?? Тебе бомжей жалко? Ты человеколюбцем заделался??

У меня начали гореть уши; хотя я старательно делал вид, что что-то высматриваю во дворе, появилось четкое ощущение, что сейчас меня прогонят.

– Крыс, ты че здесь застрял? Пеоны что теперь, в отпуске??

– Работают они, работают… – буркнул я, выскочил с балкона и помчался проверять пеонов.

Прокрался на цыпочках к двери в комнату, – пеоны уже зачистили края дыры в том месте, где я показывал, и теперь сидели рядом, вяло переругиваясь. Ибрагим вертел в руках замок, которым цепи были пристегнуты к стояку батареи отопления.

Гаркнул «Вспышка сзади!» – гоблины заполошно брякнулись на пол, лицом вниз, «по регламенту» – с руками за голову. Схватил стоявшую в прихожей ручку от швабры, влетел в комнату и врезал по разу Джамшуту и Равшану, чтоб не тащились; и от души отделал Ибрагима; стараясь, впрочем, не попадать по рукам и голове. Тот визжал и закрывался руками. Трогать замок и цепи им вообще с самого начала было настрого запрещено. Забиваешь на «регламент», да?? Ах ты паскуда! Отвозив его палкой, – при этом лежащие рядом Равшан и Джамшут одобрительно гыгыкали и скалились, – еще пообещал, что про его проступок расскажу Толику, отчего тот совсем скис. Поставил им очередную производственную задачу, еще раз пнул напоследок Ибрагима, – вот паскуда, не уймется никак! – выскочил в коридор, бросил палку, и полетел опять к балкону. Подслушивать. А что делать? Хочешь знать, что делается – не жди, когда тебе принесут информацию на блюдечке, а собирай сам…

* * *

*** Батя уставил тяжелый взгляд на брата.

– Ты зачем его убил?

Тот попытался съерничать:

– «Саид, ты зачем убил моих людей??. Я послал их сказать тебе, чтобы ты не искал Джавдета в Сухом ручье, его там нет!»

– Не придуривайся! Это серьезный разговор. Я вижу, что ты убиваешь направо и налево. Теперь и Белку, и Крыса этому же учишь!

– Ты тоже убиваешь! Тоже мне, нашелся праведник! – окрысился Толик.

– Не прикидывайся, что ты не видишь разницы! Я убиваю как анаконда – только когда это надо для жизни, можно сказать – для пропитания! А ты убиваешь для удовольствия – я же вижу! Тебе это доставляет удовольствие, – я же вижу! – он, с исказившимся лицом, обличающее ткнул пальцем в сторону брата.

– Ну и что??? – защищаясь, заорал тот, – Нравится – не нравится! Ты вообще стал бабой, как твоя бывшая! Да, нравится! Я, бл…, как волк среди овец, – я их режу в свое удовольствие!

– Чушь! Волк убивает столько, сколько может съесть! Убивает в свое удовольствие хорек в курятнике!

Толик помолчал, опустив голову, потом ответил:

– Ты сам говорил, что «парадигма сменилась». Что сейчас выживет не самый… не самый цивилизованный или гуманный, а самый жестокий, кто не боится лить кровь…

– Говорил! Только не «жестокий», а жесткий. Сейчас время такое – убивать приходится. Постоянно. Даже не поделиться продуктами – это тоже убить чаще всего. Я сознаю это, – он жестом остановил пытающегося что-то сказать брата, – Но это все по необходимости! А тебе, я вижу, нравится, – а это уже, брат, шизофрения! Причем с тебя берет пример Крыс, тьфу, Серега; – и нельзя, чтобы из него выросло кровавое чудовище!

– Я – чудовище?? Я, бл. дь, – кровавое чудовище?? – вспылил Толик.

– А что ты думал?? Ты убиваешь для удовольствия! Мне наплевать на моральный кодекс, на тот, который был, во всяком случае, – но мы не можем вообще быть без правил… Быть без правил, без нравственных правил, вообще без всяких – это невозможно! Мы же люди, брат, мы же не хорьки в курятнике!! Не фашисты на оккупированной территории! Нельзя, понимаешь, нельзя получать удовольствие от лишения человека жизни! Убивать просто потому, что имеешь такую возможность! Это не по-человечески! Масутатси Ойяма сказал: «Справедливость без силы – бесполезна, сила без справедливости – отвратительна!»

– Да фигню сказал твой японец!! «Отвратительна!» «Отвратительно, противно» – это эти… «Оценочные категории!» А сила – абсолютна! Возможность! В том числе – и возможность настоять на своем, а как крайний случай – убить!

– Ну ладно…, – Толик вдруг успокоился, и уставился теперь на брата таким же, как у того, тяжелым, злым взглядом, – Ты вот как посмотри: сейчас, чтобы выжить, нужно быть хорошим убийцей… Че ты как целка морщишься?? – вдруг заорал он, но тут же успокоился, и продолжил по-прежнему ровно:

– Быть убийцей, черта ли тут юлить. Как быть шахтером, или быть шофером. Убийцей! Назови это «быть бойцом», или «быть солдатом», – это все неправильно будет, – сам понимаешь! Основная функция, чтобы выжить, – убивать спокойно, умело, профессионально! Профессионально, епт! А если человек от своей профессии получает удовольствие, делает свое дело с удовольствием же, что же в этом плохого?? Небось, шахтера, который любит свою работу, никто не осуждает!!

Олег с удивлением смотрел на него, не ожидая такого красноречия. Повисла тяжелая пауза.

– Ничего себе, брат, ты подвел базу… – наконец нарушил молчание Олег.

– Это не «база». Это понимание ситуации. Ну, ты понял.

– Брат… – Олег тщательно подбирал слова, – ты ж пойми… Да ты и понимаешь, наверняка… Это вот твое, – насчет «профессии», да еще любви к такой «профессии»… – ты ж понимаешь, это все отмазки…

Толик несогласно помотал головой, но Олег продолжал:

– И сравнение с шахтером хромает… Вот представь бойца скота на бойне. Он может быть хорошим работником, – но что о нем можно сказать, если он расскажет, как ему приятно бычкам-коровкам горло перерезать? А?… Ты пойми – это психиатрия, – любить убивать! И «убийца» – это ни разу не профессия! Это функция профессии, «одна из», такой как солдат, боец, воин, защитник… Эти профессии всегда будут востребованы. А профессия «убивать»… Это ненадолго. Это, деструктивно, черт побери! Любое общество, в котором выше всего ценится умение убивать, – не может существовать долго! Так и сейчас! Все пройдет, рано или поздно, – но человеку, которому нравится убивать, – одна дорога в яму! Пойми это, брат!..

Помолчали.

– Ладно, – наконец проворчал Толя, – до того периода, когда все устаканится, еще дожить надо. Знаешь ли, есть такое чувство, что немногие и доживут… Если сейчас ЭТО помогает выжить, то ПОТОМ… Потом разберемся как-нибудь.

– Э-э-эээй! В доме! Есть кто-нибудь?… – внезапно донесся снизу, от подъезда, одинокий мужской голос.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЭМИГРАНТОВ БАШНИ

– Кто еще это там? – Толик осторожно, чтобы успеть отпрянуть, если снизу выстрелят, выглянул с балкона.

– Мужик с бабой какие-то… Оборванные, с сумкой. Типа, жильцы прошлые, что ли. Пошлю их сейчас нах.

– Обожди. – Батя тоже выглянул, всмотрелся, – Да это же Володя с Людой! Ну, Васильченки со второго этажа!

– Ну и че?

– Их надо пустить. Они люди хорошие, и полезны могут быть.

– Кормить их будем, да??

– Не боись, они сами прокормятся. Пошли, откроем.

Это было уже не первое возвращение бывших жильцов Башни. Со дня начала «исхода» нет-нет да кто-нибудь возвращался «домой». Вот только попась в Башню, и тем более, домой, им не удавалось. Оба подъезда были наглухо заперты, а первый еще и завален всяким хламом, неоднократно горевшим, закоптившим весь подъезд снаружи; так что там наглядно было видно, что этим входом активно не пользуются. На нашем же подъезде, в зарешеченном окошке двери, куда батя вновь вставил стекло, стояла табличка с лаконичной надписью, еще отпечатанной на принтере: «Вход заминирован. Особая зона. Администрация».

Имелась ввиду «администрация Башни», но без конкретизации, – все и воспринимали, что это какой-то объект Администрации. А с Администрацией никто связываться не желал. И надпись «заминировано» действовала отпугивающее.

Бывало, стучали в двери. Бывало – долго. Мама требовала «пустить соседей по дому, они имеют полное право тут жить, такое же как и мы!», – ее слова никто даже не оспаривал. «Выход – бесплатно. Возвращение – задорого!» – как сформулировал концепцию Толик. Мамины возражения просто молча игнорировались.

Несколько раз батя или Толик вступали в краткие переговоры с возвращавшимися. Из окна, или сквозь решетку двери, объясняли, что ситуация кардинально поменялась. Вопрос «прописки» и «законного жилья» больше не стоит, увы. Вам здесь нечего делать. Внутри Башни квартиры разграблены мародерами и частично сожжены, потому вам лучше поискать жилье где-нибудь в окрестных домах, благо брошенных квартир хватает. Нет, вам нечего забирать из «вашей квартиры», там все сгорело. Нет, никого не пустим. Однозначно. Да, можете жаловаться.

При этом мы, конечно, кривили душой: в квартирах никакие мародеры не хозяйничали, кроме нас; пожаров в Башне тоже, в общем, не было. Мы даже и вскрыли еще далеко не все квартиры, даже еще не половину, – оставляли их «на сладкое», все равно до них кроме нас некому было добраться, – а у нас пока был обширный «фронт работ» в самом городе.

Возвращавшиеся просили, скандалили, часто плакали, иногда угрожали, – но в «гарнизон Башни» мы больше не пустили никого. Да, жалко было семьи с детьми, – «но мы не собес». «Выход – бесплатно, возвращение – задорого». Никто еще не показался нам достаточно нужным, полезным для нашего «прайда», или, вернее сказать, «крысиной семейки», хоть это и звучало очень неприятно и двусмысленно, – но у нас были свои правила, свой распорядок, свой «регламент», свои запасы и свои секреты; – и посвящать в это пришлых, которые сегодня тут, а завтра там, мы считали недопустимым. А на «прописку» и прочие тонкости мы, как повелось с началом распада Города, плевали. Как и все, в общем-то. Как сформулировал батя в «новой парадигме»: «Только то твое, что ты можешь защитить».

Ушли? – ну и ветер в парус…

Практически все обещали пожаловаться в Администрацию, и вернуться с патрулем, «чтобы вас тут всех, негодяев, посадили за решетку или перестреляли!»

На что Толик резонно отвечал, что «как вы заметили, мы и так тут сидим „за решеткой“, увы. А приводить для поддержки штанов вы имеете полное право кого угодно, если им решение ваших проблем будет интересно…», и вполголоса, в сторону: «Хорошо бы опять пришли с патрулем… Еще пара автоматов нам бы не помешала».

«Еще раз» – потому что один раз «возвращавшаяся» семейка действительно где-то нашла сговорчивый патруль. Не знаю, как и за что они договорились, но пришедшие офицер и двое солдат полчаса стучали в двери, кидали камешки в окна, и даже один раз выстрелили вверх – чтобы привлечь внимание, очевидно. Но Башня не подавала никаких признаков жизни, и они ушли, вместе с понурыми «жильцами». Тогда у нас еще не было добытых Толиком автоматов, и мы еще… Еще не достаточно «впитали» суть новой парадигмы, чтобы… Сейчас мы наверняка бы уже не отпустили так просто патруль с оружием. Да и патрули давно уже не появлялись в этих районах, только бродили все более и более обраставшие оружием банды.

Пару раз да, угрожали «придти с вооруженными друзьями» и «разнести тут все!»

Выслушав угрозы, Толик на полном серьезе предлагал перестрелять этих угрожавших нам папаш, вместе с их женщинами и детьми. Просто так, «превентивно», ибо «мало ли что». Но не дал батя, – и, поорав и поугрожав, они уходили.

Приходил «Серж» – тот «пухлый кабан», что жил в нашем же подъезде, еще до «начала» не расставался с ножом и раскладной пружинной дубинкой, и, как рассказывал контачивший с ним батя, декларировавший концепцию «смотаться куда-нибудь и пересидеть в комфорте». Теперь он вернулся – похудевший, весь какой-то потасканный, со свежей ссадиной на щеке, в изрядно уже потертой, грязной и местами рваной «бойцовской кожаной куртке», которую он считал непременным признаком состоявшегося мужчины. «Отсидеться», «пересидеть» не удалось…

Рассмотрев его в окно, Олег с Толиком посовещались – может, взять его «в стаю»? Боец бы нам не помешал… Олег возразил, дав ему четкую характеристику: «Он не боец ни разу. Он – строго себе на уме. В „команде“ действовать не хочет и не умеет. Трусоват. Подл. Недалек. То есть имеет или имел все признаки „состоявшегося коммерсанта“, включая прикид и амбиции. Ну, сейчас амбиции спали, наверно, прикид поистрепался, – но внутренняя-то основа осталась та же самая, гниловатая. Не, в сад, в сад…» Пришлось и ему Толику «объяснить», что тут ему «не рады». Ушел.

Однажды за обедом батя задумчиво сказал: «А почему, интересно, Васильевна (директор магазина), не приходит и не требует вернуть „свои запасы“?… Она ж нам „на ответственное хранение“ много чего оставила».

Прожевывая гречку с тушенкой, с набитым ртом, Толик сообщил:

– Да тут приходил раз кто-то. Какая-то тетка и с ней мужик и парень. Стучали, чего-то хотели. Тебя спрашивали, по имени-отчеству, и Лену. Да, про что-то, «оставленное на ответственное хранение» говорили. Я им сказал, что такие здесь больше не живут и чтоб катились.

Мама ахнула. Батя поднял бровь, сказал: «А, вон оно что…», – и все.

В общем, нас не очень тревожили «возвращенцы». Но Васильченки, Володя с Людой, – это совсем другое дело! Это были наши ближайшие соседи, с которыми мы не только здоровались, но и ходили друг к другу в гости, общались, помогали друг другу, оставляли друг другу ключи и все такое. После того, как нагрузив битком свой «Пассат» они уехали «сначала на дачу-огород, а вообще будем уезжать в Европу, к дочке с мужем и внуком», от них не было ни слуху ни духу. И вот они стояли внизу, оборванные и грязные, с какой-то чужой потрепанной сумкой, без машины, с испуганными лицами… У Володи на лице наблюдались едва поджившие ссадины, и подклеенная пластырем губа…

Мы с батей сыпанули вниз. Толик хмыкнул, и, подхватив тяжеленький рюкзачок с патронами, направился было «домой», то есть к Элеоноре; но батя сказал ему, чтобы он задержался, что может быть свежая информация. Пробегая мимо нашей квартиры, батя заглянул в дверь и крикнул маме, чтобы ставила греться горячую воду и чай, что вернулись Васильченки.

Через десять минут, после объятий и обмена невнятными приветствиями мы все сидели у нас, и, прихлебывая сладкий чай с печеньем, слушали про их приключения. Володя и Люда пили чай и уничтожали печенье с еле скрываемой жадностью.

Их приключения были просты и безрадостны. После того, как они уехали «на дачу», у них не было ни дня покоя. «Дача» их представляла собой крепкий, тщательно отделанный Володей одноэтажный домик в 50 километрах от Мувска, среди сотни таких же огородиков. 10 соток земли, полив из центральной трубы, электричество, маленькая печка, небольшой погребок с запасами-консервацией, замаскированный от шарящихся и в мирное время по огородам бомжей, – там легко можно было перекантоваться несколько недель летом. Они и не рассчитывали, что эта свистопляска продлится дольше 2–3 недель. Но все вышло не так, как ждали.

Воды в садовом товариществе не было сразу. Электричество отключили через неделю. Пришлось с бидонами ходить на родник в неблизкий лес, километра за три. Оттуда же таскали валежник для печки. Собственно, у Володи и так были заготовленные в домике дрова. Питались привезенным из дома и огородными запасами. Постоянно слушали радио, ожидая хороших новостей, но новости становились все хуже и хуже. В садово-огородном товариществе резко прибавилось людей; вскоре все домики были уже заняты, в том числе и бесхозные, из-за чего периодически возникали ссоры вплоть до драк среди «захватчиков» и припозднившихся с переселением хозяев. Попытка Володи и еще нескольких мужиков организовать некое подобие коммуны, с самоуправлением и дружиной по поддержанию порядка, с треском провалилась, – все предпочитали думать и заботиться только о себе. Вскоре ссоры и драки участились. Не знающие чем себя занять «эффективные менеджеры», составлявшие большинство «товарищества», привыкшие «на природе, на даче» чисто жарить шашлыки и потреблять их под охлажденную водочку, стали ссориться между собой; особенно когда стали заканчиваться и запасы шашлыков, и водочки. Все чаще в округе звучала матершина и угрозы. Ясно было, что до пожара нужна только искра.

Копание в земле перестало приносить отдых и забвение, все чаще стали посещать мысли «а зачем это все?…» Надежды, что все вот-вот нормализуется, со временем таяли как дым…

Однажды у него нагло отнял бидон вместе с тележкой, с которой он ходил за водой, какой-то бугай. При этом «дачники» на соседних участках, мимо которых Володя катал свою тележку с водой каждый день, старательно отворачивались, делая вид, что ничего не замечают. Попытка «протестовать» окончилась тяжелой затрещиной, повергшей Володю в прах; и бугай резво покатил тележку с уже набранной флягой вдоль по улице. Вспыльчивый, как истинный хохол, Володя искал на даче топор, чтобы тут же найти и порешить обидчика; а Люда хватала его за руки и уговаривала наплевать на инцидент. Собственно, сама немедленная попытка вернуть бидон и тележку, вкупе с наказанием бугая, явно была обречена на провал; что сознавал и сам Володя. Теперь он ходил за водой с ведром, пряча заткнутый за пояс топорик под курткой. Его возмущенное чувство собственного достоинства требовало восстановления справедливости. И кто знает, чем бы кончилось дело, встреться он вновь с этим бугаем; но не сложилось, а искать его среди дач или выслеживать его у родника Володя счел малоперспективным, тем более что родников было в округе несколько.

Драки, разборки в переполненном садовом товариществе участились. Все это живо обсуждалось в очередях за водой на родниках, которые стали местными средствами массовой информации и форумами. Хотя народу было много, появились случаи краж и прямых грабежей, – далеко не все запаслись всем необходимым при драпе из города, многие всерьез считали, что все это не дольше чем на неделю.

– А дальше что?

– А дальше все нормализуется…

Как «нормализуется», на каком уровне, ценой чего и за чей счет, – такие вопросы вызывали неприкрытую неприязнь. Нормализуется и все! Ты что, думаешь, этот бардак будет вечно?? Тебе что, все происходящее нравится??

Когда в очереди за водой рассказали, что вчера вечером какие-то пьяные отморозки избили и ограбили соседей, Володя с Людой приняли решение уезжать. Пробиваться к польской границе, а там, дальше – к дочке с зятем. Смущало отсутствие виз, шенгенская уже истекла; но решили, что в нынешних условиях с формальностями при пересечении границы должно быть проще. Стали собираться; понемногу, чтобы не встревожить соседей, грузить пожитки в свое главное достояние – старенький Пассат.

В товариществе появились расклеенные объявления, что Администрация организует на базе Товарищества сельскохозяйственную Коммуну, что будут обобществлены как сельхозинвентарь, так и созревающий урожай; но взамен коммунары получат защиту, порядок и семена для посадок на следующий год. Назначалось организационное собрание. Это еще больше подтолкнуло Васильченков с отъездом – Володя не верил обещаниям Администрации.

Загрузив в машину остатки взятой из дому еды, теплые вещи; походный мангал, который планировалось использовать как переносную печку, и то из урожая, что успело созреть, Васильченки рано утром уехали из Садового Товарищества.

Первое разочарование ждало их на заправке – бензина не было ни за какие деньги.

– Зелото ест?… – спросил подошедший явно нерусский субъект, бесцеремонно заглядывая в машину.

– Жал. За зелото бензин ест, – разочарованно он отвернулся от машины, неудовлетворенный увиденным. Махнул рукой кучковавшимся около закрытой заправки пятерым кавказцам, рассматривающим подъехавших, и те сразу потеряли к происходящему всякий интерес.

Выезжая с заправки, Володя увидел мелькнувшие на просеке в лесу с десяток разномастных, но явно дорогих и престижных автомобилей, беспомощным стадом приткнувшихся друг к дружке. Некоторые двери были распахнуты, людей возле машин не было. Сильное чувство опасности заставило гнать его все дальше и дальше от этой заправки. На шоссе было пустынно.

Переночевать их пустил пожилой мужик в одном из дворов деревни, через которую они проезжалу уже под вечер, и даже ничего не взял за ночлег. Утром его сын, крепкий парень в пятнистых штанах от армейского камуфляжа, принес им завтрак – вареную картошку и молоко; посоветовал относительно дальнейшего маршрута. Подкрепившись, они отправились дальше, до границы оставалось недалеко, всего полдня пути. Но буквально через километр от деревни, при выезде на большак, были вынуждены остановиться – поперек дороги лежало бревно. Тут же из кустов вышли двое с замотанными тряпками лицами, один с охотничьим ружьем, второй, в камуфляжных штанах, с автоматом. Как ни упрашивал Володя, как ни молила и не плакала Люда, машину со всем скарбом отобрали. Отдали лишь теплую одежду и немного продуктов. Вспыльчивый Володя попытался применить силу, схватился за топорик, – но тут же получил удар в лицо, и уже больше не протестовал. Собственно, хорошо еще, что не убили…

Дорога до границы заняла двое суток. Ночевали в лесу, в поле. На погранпереходе застали жуткую картину – десятки, а скорее, сотни автомобилей, грузовиков и легковых, плотно забившие дорогу. Часть из них – сгоревшие, и практически все дочиста разграбленные. Границы, погранперехода, таможни практически не существовало. Углубившись на польскую территорию километров на пять, столкнулись с группой беженцев, укрывающихся в лесу. Группа была смешанная – поляки, русские, украинцы; в основном женщины и дети, бежавшие из горевшего городка неподалеку, или пробиравшиеся домой «с заработков». От них узнали о происходящих событиях. В Польше шла война. Воеводства, или как их там, территориальные единицы, делили власть. Гордые шляхтичи резали друг друга как разбойники на большой дороге. Идти через Польшу было явным самоубийством. Кроме того, говорили, что пройти через польско-немецкую границу вообще невозможно. Немцы со всей им свойственной педантичностью ввели «орднунг» на границе, наплевали на все «европейское единство», «гуманитарные ценности», толерантность; и просто стреляли в тех, кто пытался пересечь границу. В Германии был бы порядок, на что и рассчитывал Володя, если бы не два фактора: привычный очень высокий уровень жизни, существенное понижение которого в новых условиях было воспринято населением как крушение всей жизни; и огромное количество мигрантов – гастарбайтеров, заполонивших Германию. Теперь они стали не нужны. Но «возвращаться домой», в свои давно покинутые Турцию и Африку они явно не желали… И Германия теперь тоже пылала – пылала в межэтнических и религиозных войнах, в которых жуткими «пороховыми погребами» торчали пусть и частично заглушенные, но все равно чудовищно опасные атомные электростанции, которыми напичкана вся Европа…

Самые противоречивые сведения доходили оттуда; но что в основном там, так же как и везде, как и дома, царил старый верный принцип «спасайся кто может», – это было несомненно. Со всей очевидностью встал факт, что продолжать идти вперед, пешком, через Польшу в Германию, – просто тяжелый способ самоубийства.

Тогда они решили вернуться. Вернуться домой, в свою квартиру, где прожили почти всю жизнь. Зачем? Просто потому, что это был их дом. И они пошли назад, пешком, без денег, без пищи, не надеясь ни на что, кроме удачи. Ни Володя, ни Люда не захотели вспоминать про обратный путь. При одном только напоминании о возвращении и о том, что при этом пришлось пережить, Люда плакала, а Володя темнел лицом, стискивая сухонькие старческие кулачки.

И вот они здесь.

Напившись сладкого чая с печеньем, они до сих пор не могли поверить, что смогли вернуться. Вскипела вода, Лена повела их мыться. Канализация ведь не работала, и мылись мы теперь своеобразно – поливая себя из ведра ковшиком, стоя в ванной, слив из которой через шланг шел в пластмассовый бак на лестнице, – чтобы под уклон стекала вода. Бак потом относили выливать на улицу, или проще – выливали прямо из окна…

Пока они устраивались, мы поднялись в нашу «совещательную залу» – квартиру Устоса, и там обсудили относительно их. Батя конкретно высказался за то, чтобы «их оставить»: нам нужны были еще люди, чтобы обеспечивать, черт побери, «обороноспособность» и быт: следить за пеонами в наше отсутствие, навести порядок в запасах, помогать по хозяйству и в готовке пищи… Толик резонно заметил, что «обороноспособность» обеспечивается нашей огневой мощью, пока еще невысокой; а отнюдь не наличием двух стариков.

– Да это так, все так, Толик… Но ты учитывай вот что – сейчас все больше сил будет уходить на организацию хозяйства, на поддержание существования. Мы-то что? Мы будем обеспечивать обороноспособность Башни, и снабжение ее продуктами питания и вообще всем, нужным для жизни. Но обеспечивать быт в самой Башне, наш тыл, после того, как перестала поступать вода и отключили электричество, поверь, стало намного сложнее…

– Да че там сложного-то?…

– Что сложного? А ты посуду давно мыл? Хотя бы? А стирал что?

Вопрос явно поставил Толика в тупик. Он не заморачивался такими пустяками.

– Вот. А ты понимаешь, что даже не для того, чтобы сготовить пожрать; а хотя бы для того, чтобы жрать из чистой посуды, нужно притащить воды, нагреть ее… На чем нагреть, знаешь? Я ведь запретил греть на газе, ты в курсе? Газа мало. Значит, надо греть на дровах. На керосинке, на бензиновой печке. Это все нужно организовать, за этим всем надо следить. Ты знаешь, что бабы недавно тут чуть восстание не подняли – горячую воду за-ежедневно требовали! Где ее взять??

– Какие бабы? – спросил сбитый с толку Толик.

– Наши. Лена. И твоя Белка, кстати. Не знал? «Не желаем вонять как бомжи!», типа. Мыться, они, видите ли, хотят, и непременно «в человеческих условиях!» И зима скоро. Печку надо ставить. Топить печку. Дрова готовить. Воду таскать – из бассейна, через дырки в стенах – представляешь? Ты будешь таскать?…

– Че ты накинулся-то?… Я ж не против. Я просто рассуждаю…

Я видел, что батин натиск на Толика, то, что он говорил «жрать, жрать», подстраивался под его лексикон, имело целью убедить того согласиться на возвращение Васильченков; что ему хочется, чтобы они вошли в нашу «стаю товарищей». Я-то видел, что при всех его логических построениях ему просто жалко стариков. Я тоже был «за».

Толик в конце концов пожал плечами:

– Да пусть, мне-то что? Только чтоб они не лезли в наши дела. Пусть занимаются хозяйством, а в наши дела не лезут.

На том и порешили.

Когда уже Олег лежал в постели, и при свете небольшого кемпингового светильника читал книгу, в квартирную дверь негромко постучали. Взяв с тумбочки рядом с кроватью люгер, Олег пошел открывать. Из своей комнаты выглянула испуганная Лена. В Башне не принято было после наступления сумерек приходить «без звонка», благо батя протянул телефонные провода и установил связь с жилищами всех обитателей, а также со своим «постом охраны» и мастерской на шестом этаже, где иногда и ночевал.

Это был Володя.

– Володь, ты че? Тебе же сказали – не ходи по Башне. Тут мы сюрпризов для непрошенных гостей наставили до такой-то матери. Завтра все тебе покажем – а пока не ходи! Ты че? Подорваться хочешь?

Тот, не отвечая, жестом показал, что хочет войти.

Олег посторонился, пропуская старика. За ним тенью просочилась Люда.

– Че ты? Что не так? Устроились?…

– Да. Все хорошо…

У нас были ключи от их квартиры, и мы, конечно же, ничего у них не трогали. Все их вещи лежали там и так, как они их оставили при отъезде «в сад», «на пару-тройку недель», как они считали…

– Так что вы?

– Олег… – было видно, что старик говорит в сильном волнении, – Лена… Мы хотели вам сейчас сказать… Обязательно сегодня… Мы хотели сказать…

– Да что случилось-то??

– Мы хотели вам сказать, как мы рады, что смогли вернуться. Что мы очень благодарны вам, что вы приняли нас…

– Да че ты, Володь!.. – Олегу на мгновение показалось, что тот присутствовал в «зале совета», слышал обсуждение, когда всерьез обсуждалось оставить их, или… Или прогнать? КУДА прогнать?…