Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Четверо орков, матерно понукаемые главарем, с трудом тащили скамейку, останавливаясь через каждые пару метров и опасливо зыркая на окна Башни. Они боятся Устоса. Главарь надрывался матерщиной. Когда до подъезда им оставалось метров семь, откуда-то с верхних этажей раздался старушечий выкрик «Вот вам, аспиды!» и прилетела трехлитровая банка. Банка с вишневым компотом гулко лопнувшая в полутора метрах от гоблинов, окатила их осколками стекла и темно-красной жидкостью, оставив на асфальте яркую кляксу.

Гоблины шарахнулись в стороны, бросив скамейку; но многоэтажный мат главаря и подбадривающие крики товарищей из-под козырька подъезда вернули их к скамейке. Они заржали в несколько глоток, разглядев, что это всего лишь вишня. Еще несколько отморозков выбежало из-под козырька на помощь тащившим скамейку.

Но вновь щелкнул арбалет, и гоблины, бросив ее, кинулись врассыпную, опять под кроны деревьев.

Орки, орки, орки… Гоблины чертовы!!! В голове вертелись героические сцены из этого дурацкого фильма. Неприступный замок. Горы и скалы. Пришедший осажденным на помощь в решающей битве Гендальф с войском… Постой, а как он узнал? Ну… Как они тогда сообщались между собой?… Мысли заметались как в лихорадке.

Вот!!! Перед глазами встала сцена, как маленький хоббит залез на СИГНАЛЬНУЮ башню и зажег СИГНАЛЬНЫЙ КОСТЕР! Вот как они сообщались! Перед глазами встала сцена: горы, горы… и на верщинах, один за другим, загораются сигнальные костры…

Меня осенило! Надо бате с Толиком подать сигнал костром! Башня высока, конечно, но ее не отовсюду видно; однако если на крыше зажечь костер, чтобы давал столб черного дыма…

Аааааа, что ж я раньше не догадался!!! Я метнулся по лестнице вверх, мысли лихорадочно мчались: из чего костер? Чтобы дым! Хорошо бы автопокрышки! Откуда, черт побери, у нас автопокрышки дома?? Ааа, есть автопокрышки! Я вспомнил, что у нас на балконе лежит зимняя резина с маминой машины. Успею ли? Я бросился к квартире, когда на улице раскатисто грохнул выстрел.

Эхо от выстрела раскатилось во дворе, и тут же послышались крики и улюлюкание гоблинов.

Я подбежал к окну и высунулся. Все было хуже, чем хотелось ожидать. Это не было чьим-то вмешательством на нашей стороне, и уж точно это не было милицией. Посреди двора, напротив подъезда, приплясывал от возбуждения гоблин в рыжей косухе, главарь орков, и в руках у него был дымящийся обрез двустволки-вертикалки.

Гоблины визжали, матерились и улюлюкали; они теперь смело высыпали из-под козырька, приплясывали как идиоты и показывали факи окнам башни. Теперь они не боялись арбалета. Гловарь жадно выцеливал окна, головы жильцов мгновенно исчезли.

Это конец! Что я жду?? Я оттолкнулся от подоконника и рванул к нашей квартире. Дверь была приоткрыта. Мама метнулась от окна, выходящего во двор, – она все видела, конечно.

– Сережа, что же делать??…

– Что делать, что делать, – это я на бегу на балкон, – кипятить масло и гудрон и лить на осаждающих, че еще делать! – я уже тащил с балкона пару покрышек.

Их же еще хрен разожжешь! Я вновь метнулся к шкафу, где на верхних полках все было заставлено коробками с батиным барахлом. Я не знал, что мне надо, но почему-то был точно уверен, что там я найду нечто нужное. Так и вышло: я вывалил несколько коробок на пол и из одной выпали и раскатились пластиковые бутылки с прозрачной жидкостью, – я схватил:

– О, керосин! То, что надо!

На улице опять ударил выстрел – и вновь радостное гоготание гоблинов.

Схватив две бутылки, я сунул их внутрь автопокрышек и, подхватив их, уже почти рванулся к выходу, когда взгляд зацепился за что-то в куче всякой всячины, вывалившейся из коробок. Некий толстенький глянцевый картонный цилиндр длиной сантиметров сорок с навинченной металлической крышечкой совершенно непроизвольно привлек мое внимание. Бросив покрышки, я схватил его.

Это же сигнальная ракета! Армейская! Я вспомнил, что когда-то давно дядя Вася подарил ее бате; не то что «подарил» – презентовал под Новый Год, типа на праздничный салют, – но запасливый батя ее прибрал…

Торопливо сунув ракету в карман, я вновь схватил покрышки и побежал на лестницу, крикнув маме, чтобы заперла за мной дверь.

Снова выстрел на улице.

На лестничной площадке четвертого этажа мужик, собиравшийся спускаться по тросу из окна, безуспешно тарабанил в наглухо запертые двери квартир и тупо орал:

– Пустите, откройте, я ваш сосед! – и никто не открывал, а его жена и дочка уже в голос ревели от страха. Вот, черт, идиоты, ведь их первых тут прибьют, на лестнице-то! – но что-то объяснять этим ополоумевшим от страха приматам мне было некогда, и я побежал, потащил покрышки на крышу.

Дверь в квартиру Устоса была открыта, на пороге лежал заряженный арбалет. Я тормознулся перевести дух – нестись вверх по этажам с двумя тяжеленными покрышками в руках – это еще тот напряг оказался.

Бросил покрышки на пол, заглянул в квартиру Устоса. Тот, стоя в прихожей возле зеркала, надевал на руки какие-то… нарукавники? Наручи? Какие-то фиговины, явно для защиты предплечий. На нем уже была надета кольчуга, свитая из проволочных колец, и что-то вроде панциря. Он совершенно спокоен и даже как-то весел.

– А, Серый! Видал? В одного я попал; но теперь не высунуться, их старшОй выцеливает окна и садит туда картечью. Тащат уже вторую скамейку. Так что рукопашной не избежать. Ты сам-то куда?

– На крышу! У меня две автопокрышки, – зажгу! Надо подать сигнал бате с Толиком!

– Так их нет?… То-то я смотрю… А с сигналом – хорошая идея! – он посмотрел на меня с одобрением, – Вот тута пряжку подтяни, не достаю…

Я помог ему с пряжкой и метнулся из квартиры, к своим покрышкам; подхватив их, я уже одним духом добежал до верхнего этажа.

Лестница в технический этаж. Обитая железом, крашеная зеленой краской дверь с тяжелым замком. Не проблема, мы в свое время с пацанами, лазя на крышу, его давно открыли, и теперь он висел чисто для видимости. Сняв, я швырнул его на площадку, и, поднатужившись, отворил дверь.

Через минуту я был уже на крыше, вместе с покрышками. Тридцать секунд на то, чтобы отдышаться. Я рухнул на покрышки, задыхаясь.

Тишина, спокойствие. Сюда почти не долетали крики гоблинов. Солнечное небо и покой… Я не успел расслабиться и на тридцать секунд – снова со двора раздался выстрел. Я вскочил как подброшенный. Забросил одну за другой покрышки на крышу лифтовой будки, и сам вскарабкался, опираясь на какую-то трубу. Смотреть во двор было некогда.

Положил покрышки одна на другую, содрал зубами скотч, которым батя дополнительно обмотал крышки бутылок, попытался отвинтить крышку… Где там! Не хватило силы. Чеееерт! Что делать?? Вцепился в бутылку и стал крутить изо всех сил – не идет, скользит в руках. Зачем такие пробки делают, черт бы их побрал?! И не разбить – пластмассовая… А! Вспомнил про нож, который батя настрого велел носить постоянно на себе, – складник на клипсе. Мгновенно достал его, открыл и проткнул бутылку. Не будут ведь от керосина гореть покрышки, черт дери, я-то знаю, как они медленно и трудно загораются, достаточно мы их пожгли на стройках-то в детстве…

Стащил с себя футболку, скомкал, опрокинул в нее бутылку с керосином. Тщательно и быстро промочил ее и затолкал внутрь нижней покрышки. Упал на колени и стал ножом кромсать разогретый рубероид крыши. Тот пачкал нож и категорически не хотел резаться, но я все же оторвал с края будки две длинные полосы рубероида и затолкал их в покрышку сверху футболки; пробил ножом вторую бутылку и вылил ее внутрь покрышек. Теперь поджечь!

Какой молодец батя, что заставил вместе с ножом носить и зажигалку! А я еще подкалывал, – типа, а я же не курю… Поднес зажигалку к краю футболки – и еле отдернул руку – так споро все вспыхнуло.

Через несколько секунд стало ясно, что костер, типа, состоялся, – разгоралось быстро, и в безветренное синее небо потянулась пока еще полупрозрачная струя дыма…

Где вы, батя с Толиком? Смотрите ли в сторону дома? Хотя бы время от времени? Если бы я мог, я бы послал им какой-нибудь «ментальный сигнал»!..

По– любому, я уже сделал все что мог. Нет! Не все. Я быстро достал картонный цилиндрик ракеты. Черт его знает, как она запускаецца… Ага! – резьбовая заглушка на торце цилиндра отвинчена, и оттуда выпал конец шнурка, петлей. Поджигать, что ли? А! Нет, конечно, – дергать!

Я отошел на край крыши лифтовой будки, подальше от разгорающихся покрышек; рука с ракетой вытянута вверх, намотав на палец другой руки шнурок, сильно рву его вниз. На мгновение мелькнула паническая мысль, что ракета черт-те какая старая, ей уже, наверное, лет десять или больше; взорвется и оторвет руку… Но ракета глухо хлопнула, толкнув руку с цилиндром вниз, и красивой дымной струей ушла в безоблачное небо… вдруг пронзительно засвистев так, что у меня заложило уши. Ого! Это ракета со свистом? Дымная струя в небе расцветилась тремя ярко-малиновыми звездочками, и, продолжая пронзительно свистеть, они повисли в небе…

Еще несколько секунд я наблюдал за ними, потом отшвырнул пустой картонный цилиндрик. Cпрыгнул с будки и нырнул в дверь, ведущую в подъезд. Вот теперь я действительно сделал все что мог, чтобы вызвать подмогу. Теперь надо продержаться. Я верил и знал, что мой сигнал будет замечен. Но нужно продержаться. Как – я не знал. Надо помочь Устосу. Он, судя по всему, единственный мужчина в Башне, не считать же мужчинами этих поганцев, попрятавшихся по квартирам? Он, да еще я. Перепрыгивая через ступеньки, я помчался вниз по лестницам.

Подъезд еще держался. Дверь в квартиру Устоса была распахнута. Я сунулся туда – пусто. Перепрыгивая через ступеньки, я понесся дальше, вниз. У открытой двери в нашу квартиру стоит мама.

– Сергей… Сережа!.. Я умоляю тебя!.. – со слезами. Потом вдруг: – Я тебя никуда не пущу и все! – и преградила мне путь с решимостью.

– Мама, иди домой! Иди, иди домой!! Иди, я сказал!!! – мне совершенно некогда было ее уговаривать; я просто втолкнул ее в квартиру, и захлопнул дверь. Из-за двери раздались надрывные рыдания. Это, черт, как раз то что мне сейчас надо, – вопли и стенания, – когда надо драться! Не понимает, она что ли?!. Но рассуждать было некогда.

Подъезд пока еще держался. Судя по всему. И держался он на одном Устосе.

До самой входной двери подъезда никого больше не было, слинял со своими бабами и мужик, собиравшийся спускаться по тросу. Между первым и вторым этажом все так же лежала на спине избитая бабка, но уже не стонала. Ком окровавленного тряпья, на котором лежала ее голова. Лужа крови с мазинами на стенах.

Но я только глянул туда, спускаться не стал, – Устос стоял у окна площадки, с которого можно было вылезти на козырек подъезда. Сначала я его вообще не узнал. Да что там – на какое-то мгновение я даже подумал, не снится ли это? Спиной ко мне стоял какой-то… крестоносец, что ли. На нем было что-то вроде плаща или туники, белого цвета, с не то вышитым, не то качественно нарисованным рыцарским гербом, порядочную часть которого занимал извивающийся красный когтистый дракон. Из-под плаща-туники выглядывали сиреневые рукава… камзола, что ли? Как это одеяние назвать, я не знаю. Рукава доходили до локтей, – а из-под них видны были самые настоящие блестящие латы. И выглядеть он стал намного здоровее, пока я не понял, что это из-за надетых под плащом доспехов. И на ногах – как их, поножи, что ли? Короче, Устос был экипирован как заправский рыцарь перед турниром. Длинный самурайский меч в ножнах прислонен к стене, рядом с небольшим белым треугольным щитом, на котором извивался тот же дракон. Там же стояла и самодельная алебарда – красное древко в полтора роста человека и замысловатый наконечник в виде пики, крюка и изогнутого топора. За красным широким поясом сзади заткнут этот… чекан, как он говорил. Смертоносного вида самоделка, кованый маленький пожарный топор на древке длиной чуть меньше метра. «Клевец», – да, точно, клевец. На голове у него завязанная под подбородком мягкая суконная шапочка, закрывающая голову сверху и с боков. Блестящий шлем стоял на подоконнике.

Он услышал мои шаги несмотря на галдеж гоблинов на улице и обернулся. Я увидел у него в руках арбалет. За поясом спереди заткнут большой нож того же стиля, что и самурайский меч. Вакадзиси, – тут же вспомнил я.

В загаженном подъезде многоквартирного дома, среди слышащегося с улицы отборного мата гоблинов, его вид был дик и неуместен, как вид конного рыцаря-крестоносца на автосвалке…

Но он вел себя совершенно спокойно. Увидев меня, он кивнул, подзывая.

– Дал сигнал?

– Да.

– Я слышал. Хорошо получилось.

Помолчали.

– Вот… Все попрятались. Закрылись в квартирах. Оно и к лучшему, – только мешались бы. Не бойцы ни разу. Эти-то… – он показал пальцем в кольчужной перчатке вниз.

– Гоблины?

– О, точно, – гоблины! Я-то думал, кого они мне напоминают, – он улыбнулся, короткая бороденка задорно встопорщилась, – Гоблины перегруппировываются. Они поставили скамейки к стене и пытаются залезть, но пока боятся арбалета. Но у меня болты уже кончились, так что это так – пугать…

– Что у тебя кончилось?

– Болты. Ну, стрелы для арбалета. Да это и не вариант, – его взводить долго.

Над краем козырька подъезда появилась всклокоченная рожа, Устос вскинул арбалет и рожа исчезла. Внизу громко заспорили несколько голосов.

– Да, не вариант. Рукопашная неизбежна! – мне показалось, что в этих его словах промелькнуло удовольствие от сказанного. Он обернулся и посмотрел мне в лицо, потом перевел взгляд:

– Ты чего без майки?

Тут я только вспомнил, что футболку я использовал для растопки костра на крыше, и стою тут по пояс голый.

– Да так. Ты как думаешь, что будет дальше?

– А что тут думать? – удивился он, – сейчас посовещаются и полезут. Я их буду скидывать, насколько смогу, а потом – на вылазку.

Он еще раз оглядел меня.

– Ты – не лезь. Тут места мало, мешать будешь. Вон, возьми, на всякий случай.

Он указал на незамеченную мной сначала черную палицу, стоявшую рядом со щитом. Я взял ее. Явно ее предком была бейсбольная бита, но теперь ее утолщенный конец усеивали зловещего вида заточенные шипы – шурупы.

Я посмотрел внимательно ему в лицо. Он всерьез собирался биться – один, с этой толпой гоблинов, вооруженных трубами и обрезками арматуры, да еще с обрезом. Он говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся. В подъезде было прохладней, чем на улице, но жаркий летний день давал о себе знать, – я, после крыши спускаясь бегом, взмок от пота, но лицо Устоса было совершенно сухо, хотя на нем была надета куча амуниции. Все эти камзолы да поддоспешники. Он был собран и деловит.

– Во, опять пошли! – Устос опять прицелился из незаряженного арбалета, но на этот раз рожа не исчезла, а над срезом крыши козырька появился ствол обреза… Мы отпрянули в сторону, – грохнул выстрел, картечь хлестнула по краю окна, звякнули остатки стекла в раме, пыль и штукатурка, выбитая выстрелом, повисли в воздухе; свинцовые шарики покатились по ступенькам. Ах, если бы у меня была сейчас моя бинеллька!..

Устос отбросил в сторону бесполезный уже арбалет и схватил алебарду. Мои руки стиснули рукоятку шипастой палицы.

Ловко прячась за краем окна, Устос мельком выглянул и снова отпрянул. Перехватил поудобнее древко алебарды.

– Пусть еще раз выстрелит… – это он мне.

Главарь гоблинов явно не желал в одиночку штурмовать окно, хоть и с обрезом. Вскарабкавшись на край козырька, он орал своим, чтобы они лезли за ним, не забывая держать под прицелом окно. Над краем козырька показалась еще пара рож.

Устос схватил скатившийся на пол после выстрела шлем и надел его на острие алебарды. Через секунду он выставил его из-за края окна, – и тут же убрал. В этот момент гоблин выстрелил снова. Заряд выбил клуб пыли из штукатурки стены в глубине лестничной площадки, картечь застучала по ступенькам, меня слегка оглушило.

– Ага! – закричал Устос и стряхнул шлем с алебарды. Мгновение – и он перелез через подоконник, оказавшись на площадке козырька. Там уже были главарь гоблинов, тот, что с обрезом, и пара его бойцов. Еще несколько лезли за ними. Последовала короткая схватка. Черт побери, Устос явно умел обращаться с алебардой! Несколько секунд, – и площадка была чиста. Устос чуть не проткнул главаря, но тот успел спрыгнуть. Оставшихся гоблинов Устос смел с площадки как мусор. Его алебарда разила и пикой, и топором; лезущему с другой стороны он отчетливо врезал в лицо концом древка. Все гоблины получили по ранению, прежде чем спрыгнули или упали с козырька. Взрыв матерщины последовал снизу.

Устос быстро перелез обратно в подъезд.

– Сейчас перегруппируются – и опять полезут. Их тут не стряхнешь – числом задавят. Надо будет идти на вылазку. Надо нанести им неприемлемый урон – тогда отстанут!

Он поднял с пола шлем, осмотрел его, и, заботливо протерев рукавом, надел. Теперь передо мной стоял вообще полностью экипированный средневековый воин.

Вскоре ругательства снизу сменились тишиной и раздался явно голос главаря:

– Эй, ты, клоун! Вали оттуда, тебя не тронем! Проваливай!

Помолчали. Устос не отвечал.

– Ты что, не понял?? Проваливай к себе, я сказал! Тебя не тронем. Иначе… – и последовал длинный перечень того, что они обещали Устосу. Перечень показывал неслабую фантазию и явную склонность к садизму.

Устос, выглянув из-за стены, крикнул:

– Сейчас уйду, погодите, дайте только чемоданы упакую!

Из– под шлема его голос отдавался глухо, как из погреба.

Снова внизу загалдели гоблины.

– Сейчас пойдут… Ты не лезь! – снова предупредил меня Устос, – Ты не умеешь.

Теперь они лезли на козырек сразу с двух сторон. Сразу по две перекошенных злобой рожи показались с обеих сторон площадки. Устос схватил щит и надел его на левое предплечье. На меня он больше не обращал внимания. Он обнажил свой самурайский меч и положил его на подоконник. Снова схватил алебарду. Миг – и он был уже по ту сторону подоконника, на площадке.

Они кинулись на него как стая собак, визжа и замахиваясь арматуринами. Ловко парировав два удара, Устос наотмашь рубанул одного из нападавших по руке, другого мощным толчком древка вообще сбросил с крыши. Последовали еще несколько замысловатых движений, гопники на мгновение были отброшены от окна, но над срезом крыши виднелись все новые перекошенные рожи, лезущие, размахивающие железяками… Как в кино! Только сейчас я услышал гремящий во дворе металлический рок. Рукоятка «палицы» в моих руках мгновенно взмокла от пота, в эти мгновения все решалось. Если гоблины сомнут Устоса…

Додумать я не успел, – Устос сам перешел в наступление, он колол и крушил, лязг металла и сочные удары в мягкое заглушала матершина все новых лезущих на крышу гоблинов. Видно было, что они отступили, вернее – отпрянули, только на секунды, сейчас они скопом навалятся и длинная алебарда станет только помехой…

Как почувствовав это, рыцарь с красным драконом на гербе перехватил алебарду как копье и метнул ее в одного из нападавших… Пронзив пикой ему плечо, алебарда увлекла его вниз. А в руках Устоса уже оказался самурайский меч. Тогда на небольшом пространстве площадки произошло побоище, – остервенелые гоблины кинулись на него, как стая собак на медведя, – и тут же получили мощный отпор.

Владеть мечом Устос явно умел не хуже чем алебардой! Это был какой-то вихрь из сверкающей стали, воплей и суеты мешающих друг другу гоблинов. Устос сек и колол, обрушенные на него удары арматурой наталкивались или на его щит, или парировались мечом, или, не причинив вреда, скользили по доспехам. Удар куском водопроводной трубы был нацелен ему в голову, – но он парировал его, приняв на щит. Взмах меча, – и упала отрубленная кисть руки с зажатой трубой. Пронзительный визг гоблина, сжимающего левой рукой брызжущую кровью культю правой, заложил уши. Справа замахивается арматурой гоблин, – взмах меча наотмашь сносит ему половину лица, арматура звенит, падая под ноги. Удар бейсбольной битой принимает на себя шлем, – и бита соскальзывает, ударяя уже по краю щита, – а короткий укол клинка в живот протыкает гоблина насквозь… Тот пятится назад, пятится – и падает навзничь вниз с площадки.

На площадку лезут все новые, это какая-то жуткая мясорубка, порубленные и поколотые гоблины валятся под ноги. Пронзительные вопли и дикие крики эхом отдаются во дворе. Отступят? Но они как обдолбанные наркотиками, все лезут и лезут на площадку, в перекошенных харях уже нет вообще ничего человеческого, одно звериное желание убивать. К тому же снизу, из-под козырька подъезда, дико орет главарь: «Вперед, вперед, замочите его!!! Бейте!! Бейте!!! Грохну каждого, кто отступит!!!» С ужасом я слышу сквозь мешанину звуков боя музыку… Это во всю мощь динамиков орет гоблиновский магнитофон. Гремит ACDC.

Я хочу помочь Устосу – но понимаю, что буду только мешать. Если бы у меня был мой обрез!.. Опять они кинулись скопом, – и опять отброшены, один спрыгнул вниз, двое упали с козырька; один, визжа, ползет к краю, зажимая перерубленное почти напополам бедро; голубые джинсы быстро напитываются кровью. Джинсы – и самурайский средневековый меч… А они все лезут.

Здоровенный детина обрушивает на голову Устоса удар обрезком арматуры, – тот блокирует мечом, отбивает щитом удар другого нападающего, снова удар справа, – Устос опять подставляет меч – и меч ломается с коротким звоном. От ужаса у меня потемнело в глазах. Но ни мгновения задержки, – Устос делает скользящий шаг к верзиле, отбивает в сторону щитом руку с арматуриной, и обломком меча жестко засаживает тому под подбородок. Тот сгибается, хватаясь за подбородок и шею. Кинувшийся слева гоблин еле успевает пригнуться, когда Устос метнул в него окровавленный обломок меча. Но другой, визжа, сумел вцепиться в щит и рвануть на себя. Устос стряхнул щит с руки, – и гоблин с зажатым в лапах щитом покатился под ноги своим товарищам, мешая им стаей наброситься на того.

Мгновение – и Устос выдернул из-за спины клевец. Взмах, – и лезвие топора входит в лоб согнувшегося детины, держащегося за окровавленный подбородок. Тот валится как подкошенный.

Теперь Устос без щита и без меча, но обеими руками он сжимает клевец, – помесь боевого топора и острия, бывшее мирное изделие какого-то деревенского кузнеца. Устос сносит им еще несколько нападающих, их удары скользят по его доспехам, а клевец кромсает тела не хуже меча.

Замах гоблина молотком остановлен тычком клевца в лицо, – шаг в сторону, – и острие топора входит тому в плечо. В это время на площадке грохает выстрел. Устоса отбрасывает в сторону, он падает на шевелящиеся окровавленные тела гоблинов. Тут же поднимается. Левая рука висит как плеть, но в правой по-прежнему зажат клевец. В прорези шлема исступленным огнем горят глаза.

Еще выстрел – и удар картечи сбрасывает рыцаря в изорванном окровавленном белом плаще с крыши…

* * *

Снизу раздается вой и рычание, в которых нет ничего человеческого. Все уже неважно. Абсолютно все уже не важно! Я перепрыгиваю через подоконник, сжимая в руках устосову шипастую палицу. Но главаря гоблинов с обрезом на площадке уже нет. На площадке, усеянной гоблиновскими железками, густо залитой кровью, валяются только несколько гоблинов. Четверо. Двое без признаков жизни. Верзила с разрубленным лбом. Еще один, ничком. Один, поджимая залитую кровью руку, пытается слезть с площадки. Он свесился ногами вниз, и пытается нащупать опору. Еще один надрывно стонет и старается подняться.

Я подскакиваю к слезающему гоблину и помогаю ему спуститься, – наотмашь бью его носком в лицо. Он исчезает внизу. Подскакиваю к другому, – и что есть силы бью ему в голову палицей. От удара под палицей отчетливо и противно хрустит. Он молча валится.

Падаю на живот, не обращая внимания на кровь и грязь, смотрю вниз.

Стая рвет Устоса.

Как изломанная грязно-белая кукла он валяется на тротуаре, а вокруг, мешая друг другу, рыча и визжа, захлебываясь матерщиной, толпятся гоблины, раненые и невредимые; проталкиваются, стараясь пнуть, ткнуть, ударить Устоса. Мешая друг другу, они топчут его, воя от злости. А над всем этим гремит АСDC… Еще несколько тел, неподвижных и шевелящихся, разбросаны вокруг на асфальте, – это те, кого Устос в бою сбросил с крыши подъезда.

Устос мертв, это было ясно.

Но для меня почему-то было предельно важно, важнее собственной жизни, – не дать этой стае рвать убитого рыцаря.

Это было совершенно, предельно ясно, – что я ДОЛЖЕН сделать. Я не думал, что я защищаю свой дом, или что защищаю маму, или этих трусливых свиней, попрятавшихся за железными дверями, трясущихся, ждущих что их зарежут не в первую очередь… Я просто должен был это сделать.

Сжав в побелевших руках шипастую палицу, я приготовился изо всех сил прыгнуть в эту свалку, в кучу гоблинов, толпящихся над Устосом. Мозг, вне сознания, четко рассчитал, что одного я сумею сбить в прыжке ногами, и, наверное, даже покалечить. Если я постараюсь одновременно приложить шипастой палицей в затылок второму, – то это будет уже двое. Главное – точно попасть. И не упасть на тело Устоса. Я отступил и напряг толчковую ногу, готовясь к прыжку…

В это время во дворе гулко, хлестко щелкнули выстрелы.

Я удержался от прыжка в последний миг.

От въезда во двор бежали батя с Толиком. В руках у них были пистолеты.

* * *

Победа.

Это сладкое слово «победа!» Или «спасение»? Но что-то никакой радости. Одна усталость, в голове клубятся обрывки мыслей. Должна же быть радость, нет? Ведь я минуту назад собирался последовать вслед за Устосом.

Ублюдки, топтавшие его, побежали врассыпную. Но многие ранены. Они отстают, а некоторые вообще лежат на тротуаре, там, где упали с козырька. Они стонут и вопят о помощи. Но всем не до них. Гоблины, те, что на ногах, побросав свои железки, удирают. Они глухи к крикам раненых.

Батя и Толик бегут к подъезду. Приостановившись, Толик дважды стреляет. Тут же, встав на колено и тщательно прицелившись, стреляет батя. Двое удирающих валятся на асфальт. Остальных уже не догнать. Лишь один раненый, приволакивая ногу и скуля от ужаса, пытается скрыться за углом. Толик уже добежал до тела Устоса. Он остановился, и, взведя курок, прицелившись, стреляет. Промах. Но гоблин от страха падает. Тут же пытается встать, – но Толик стреляет вновь. Теперь не убежит.

Все. Все, кто мог убежать – убежали.

Толик подбирает с асфальта окровавленный клевец и наотмашь сносит им стоящий на асфальте магнитофон. Тот, кувыркаясь, катится по тротуару, рассыпая осколки. Проклятая «Металлика» замолкает.

– Сережа! Сергей! Ты цел?? – это кричит подбежавший к подъезду батя, в руке у него парабеллум. Он смотрит на меня снизу, я по-прежнему стою на краю козырька.

– Да. Да. Цел.

Отбросив палицу, неловко начинаю спускаться по нагроможденным гоблинами скамейкам. Неудобно, скамейки скользкие от крови, батя снизу помогает мне. Вижу в распахнутом окне ошалелое лицо мамы. Она тут же исчезает. В окнах торчат головы соседей. Черт бы их побрал…

Батя шарит по мне глазами, снова:

– Ты не ранен??

– Да нет же… – я провожу рукой по груди и животу, смотрю на руку – она вся в крови.

– Это не моя… – как-то по киношному прозвучало, – Я там, на козырьке лежал. Там все в крови.

Гоблин, которого я пинком скинул с крыши, так и валяется внизу. Судя по всему, он разбил голову о бордюрный камень. Тихо стонет.

– Что здесь произошло?? – это батя. Он заталкивает пистолет за пояс.

– Гоблины… – я показываю на валяющиеся по двору тела, – Они напали. Устос нас спас… – я показываю на него.

– Это Устос??.

Теперь мы около него. В нем не узнать прежнего рыцаря в белом плаще и блестящих латах, – все изорвано, смято, забрызгано кровью, превратившейся с пылью в кровавую грязь. Его шлем валяется рядом; он погнут, как будто его топтали. Но, видимо, он защитил голову Устоса на какое-то время, – его лицо разбито не сильно. На груди возле шеи все изорвано и залито кровью. Я падаю около него на колени и поднимаю его голову. С другой стороны на колени опускается батя.

– Кажется, он еще дышит… – не глядя батя, пошарив в поясной сумке, извлекает перевязочный пакет, рвет обертку зубами. Я, опомнившись, тоже достаю из кармана носовой платок и прижимаю Устосу к шее, там, где слабеющими толчками идет кровь. Да, дышит. Или нет? Я наклоняюсь к его лицу, стараясь уловить дыхание, но мешает дикий крик в глубине двора:

– Нет, нет, нет, не наааааадооооо!!! – оборвавшийся глухим ударом.

Мы с батей синхронно поднимаем головы, – это Толик только что добил не успевшего удрать гоблина. Он с маху бьет его клевцом в голову еще раз, в лицо; и рысью бежит к следующему, занося топор для удара.

Тот, видя его, визжит как свинья, на весь двор, поминая свою маму, братишку, учебу в колледже и прочую муйню. Еще один начинает орать. Кто-то надрывно стонет. Но через полминуты везде наступает тишина. Толян, помахивая клевцом, направляется уже шагом к углу дома, где скорчился последний.

Устос еще жив. Теперь видно, как он тяжело дышит. Батя пытается снять с него доспехи, но они погнуты и не снимаются. Я держу его голову на коленях.

– Сережа! Олег! Дверь не открывается! – это мама кричит сквозь решетку подъездной двери. Мы не обращаем на нее внимания.

Сколько много крови. Все вокруг залито кровью. Батя отогнул край кольчуги и лоскуты суконного поддоспешника у Устоса около шеи, – там сплошное кровавое месиво. Батя темнеет лицом. Все ясно. Батя прикладывает туда марлевый тампон, тут же напитавшийся кровью.

Поднимает голову, – мама и еще несколько теток, не сумев открыть исковерканную дверь, перелезли на козырек подъезда, и, шарахаясь от валяющихся там трупов, пытаются неловко спуститься во двор.

– Эй, воды принесите! – кричит им батя. Чья-то голова, торчащая над козырьком подъезда, кивает и исчезает.

Когда Устосу на лицо полили водой, и батя носовым платком стал ее промокать, счищая кровь и грязь, Устос открыл глаза. Вокруг уже толпились несколько женщин, мешая друг другу, протягивая кто чистые тряпки, кто пластиковые бутылки с водой. Взгляд Устоса неподвижно направлен в небо. Кто-то из баб начинает всхлипывать. Внезапно взгляд Устова приобретает осмысленность, становится тревожным, глаза с расширившимися зрачками заметались, шевельнулись губы.

– Что. Что? Говори! – батя наклонился ухом к самым его губам. Поднял голову, рявкнул на всхлипывающих баб:

– Заткнулись все!! – и снова к Устосу:

– Говори. Что?

Поднял голову:

– Говорит – меч дайте… Дайте, говорит, меч…

Я оторвал взгляд от лица Устоса и увидел что его правая рука скребет пальцами по асфальту, как будто хочет что-то найти и стиснуть.

Я метнулся – где??. Потом вспомнил, что меч-то сломан; и обломки валяются где-то на площадке. Батя недоумевающее следил за мной. Я сообразил! Снова упав на колени рядом с Устосом, я выдернул у него из ножен на поясе большой, слегка изогнутый японский боевой нож-вакадзаси, которым он в бою так и не воспользовался, и вложил его рукоять Устосу в ладонь. Как только он почувствовал рукоятку, его пальцы стиснули оружие, и лицо расслабилось. На губах даже появилась слабая улыбка. Снова шевельнулись его губы: