Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Соавторы: Виктор Ночкин,Павел Дартс,Евгений Хван,Вадим Фарг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 211 (всего у книги 357 страниц)

Так, по пути препираясь, мы спустились на нашу лестничную площадку. На ней уже никого не было, а дверь в нашу квартиру – открыта.

Дома, в прихожей, нам навстречу метнулась Элеонора. Короткие джинсовые шортики, плотно обтягивающие круглую упругую попку; длинные загорелые ноги вдеты в тоненькие босоножки; красный топик с какой-то блестящей надписью, открывающий смуглый поджарый животик и обтягивающий упругие грудки без лифона, – эта коза и на расстреле постаралась бы выглядеть «секси». В глазах тревога:

– Толик… Ты не ранен?…

Толик краем рта, почти не разжимая губ, шепчет мне:

– Заботится, видал?… Во как! – и ей:

– Че пришла? – сказал же дома сидеть. Ранен, бля! Но ничего жизненно важного не задето! – он делает недвусмысленное движение тазом, и Элеонора, типа, смущается.

– На-ко, вот, – он прямо в прихожей стягивает с себя увазюканные футболку и штаны и сует ей, – Постирать надо!

Элеонора явно опешила:

– Чего это я должна-а??… – но Толик нарочито строго поднимает бровь:

– Не по-о-онял??… – и она тушуется, прижимая к груди толиковы шмотки. Только морщит гладкий носик:

– Фу, что от нее воняет?

– Секретное оружие применяли, потому и воняет! Вундервафлю от Сергея! – поясняет Толик и спрашивает:– А где брателло?

– Олег Сергеевич ранен…

– Че ж ты!.. – мы с Толиком ломимся в комнату, где над лежащим на диване на спине, голым по пояс батей склонилась мама.

ПОБЕДА ПАХНЕТ ХЛОРКОЙ

– Что он? – как был, в трусах, Толик брякается на колени перед диваном. С другой стороны от мамы так же метнулся я. В голове мгновенно проносятся самые жуткие картины: развороченный череп… простреленная грудь, кровавые пузыри из горла, как у Устоса. Меня начинает колотить, я на мгновение ничего не соображаю; когда батя поднимает голову и отчетливо говорит:

– Так, давайте-ка без ажиотажа.

Я не сразу замечаю, что батя, в принципе, выглядит неплохо; только бледен, и на груди повязка.

– Чо с тобой, брателло?? – орет Толик, отпихивая локтем маму.

– Спокуха, братуха, – касательное. Жить буду, – в тон ему отвечает батя и улыбается.

Фффффуууу… Тут только меня попустило. Вот овца! – не могла сказать сразу, что неопасно. Я конкретно пересрался. И не только я. Толик вертит головой, и, найдя взглядом стоящую у двери Элеонору, показывает ей кулак. Та пугается:

– А что я… Я сказала как есть…

– Как есть! Да я уж чо только не подумал! – нарочито свирепо говорит Толик, – Накажу! Жестоко! Сегодня же ночью!

– Хи-хи, – коза сразу веселеет и, продолжая прижимать к груди толиковы шмотки, упячивается в прихожую, откуда слышится удаляющееся цокание каблучков по ступенькам. Пошла стирать, небось… Молодца Толик, молодца! Построил. Кто бы мог подумать! Надо бы мне тоже где козу «с ногами» найти, чтоб мне тоже стирала. Что-то в голове крутится Анька… Недооценивал я ее, ой, недооценивал…

Рана бати действительно оказалась неопасной. Толик снял пропитавшуюся кровью повязку и осмотрел ее. Я тоже заставил себя смотреть, хотя было здорово неприятно. Но после раны Устоса вполне терпимо. Я чувствовал, как моя «тонкая ранимая душа», как выражался батя, успешно обрастает толстой коркой, – я уже видел смерть рядом, трупы с разбитыми головами…

От размышлений отвлек голос Толика:

– Неглубокая, быстро заживет. Но, брателло, давай-ка ее лучше зашьем!

– Да… Можно… – морщась, соглашается батя.

– Как это тебя угораздило подставиться?

– Рикошетом. Совершенно случайно…

Рана представляла собой кровоточащую борозду сантиметров в пятнадцать на левой стороне груди. Батя рассказал, как его цепануло, отрекошетив от стенки оконного проема, когда последний бомж почти не глядя разрядил в направлении окна магазин. Батя укрылся за стеной, но от рикошета это не уберегло. Идиотская случайность! Но хорошо хоть что все так относительно безобидно, не в голову, к примеру. Была бы не царапина, а стопроцентный покойник. Меня передернуло от одной мысли.

Пока мама кипятила воду и приспособления для операции, которые в том числе нашлись в запасах бати, поговорили об обстановке. Бомжики удрали, и утащили автомат, оставив своего главного валяться на тротуаре. Очень может быть, что они расстреляли все имевшиеся у них патроны. Очень обидно. Но ничего не поделать.

– Серый! – обратился Толик, – ты выскочи на улицу, глянь, что там у жмура в карманах. Чем черт не шутит – вдруг что полезное. А то приберут милые соседи…

Подумал и добавил:

– Причем самого жмура не «приберут», а вот в карманах, – лехко. Сволочная человеческая натура.

– Философ, блин… Постигший человеческую натуру… Сам бы сходил, – это батя.

– Я ща тебе зашивать буду. Не ссы, ничего не случится.

Я поднялся.

– Серый, Ивановне предварительно позвони, – пусть осмотрится. И сам оглядись сначала, – начал инструктировать батя.

– Да знаю я.

Ничего полезного у бомжа при себе не оказалось. Ворочать его было тяжеловато, но терпимо, – он лежал на плаще, я хотел проверить карманы и там. Я с ним не церемонился, и не испытывал никаких комплексов или такого уж отвращения к свеженькому упокойнику, – привык уже, что ли? На гоблинов, которых Толик стаскивал и выкладывал у помойки, мне смотреть было противно, – ну, я старался и не смотреть, – а тут легко… Схватил бомжа за штанину и перевернул набок, проверил карманы с одной стороны, потом так же – с другой. Никакой брезгливости не было: он был еще свеженький, причем одетый во все сравнительно новое и чистое, неуспел еще увазюкать. Даже бомжевской, подвальной вони от него не было – все перебивал навязчивый запах хлорки, которая тонкой пылью устилала все вокруг: асфальт, мусор на асфальте, гильзы на асфальте, траву на газоне, самого бомжа и его одежду. Пахло как в станционном каком-нибудь, провинциальном, только что вычищенном туалете. Удачно он продезинфицировался, ага.

Кто же его завалил? Я не сразу нашел входное отверстие, бомж лежал на спине, раскинув руки; и белая футболка его с эмблемой Йельского университета была не окровавлена. Потом я уже заметил, что темная лужа плывет из-под головы, и, взглянув ему в лицо, увидел порванную губу, какие-то крошки, видимо от зубов. Пуля попала прямо в рот, и прошла навылет – вот и лужа под затылком. Пуля, конечно, в таком-то ракурсе, – батина.

Толик бы попал сверху. Да и не прошла бы пуля из самоделки навылет. А, вспомнил. Правда, этого батя свалил, сразу.

Когда я вернулся домой, операция уже была в разгаре. Рану промыли кипяченой водой. Мама обработала края раны спиртом и Толик пригоовился сшивать. Мама взялась ему помогать, но тут же побледнела, присела на край дивана в ногах у бати и отвернулась:

– Я посижу чуть-чуть… Что-то мне нехорошо.

Толик же чувствовал себя в полном порядке:

– А чо тебе помогать – мне помощи не надо, сам справлюсь. Ничо сложного. Это же тебе не… не полостная операция! – он разулыбался, вставив «умное слово». Я внимательно посмотрел на него. Вообще у него это, скорее, маска – под дебила косить, он, блин, умный… Только прикидывается.

– Толян, заканчивай зубоскалить, шей, – поторопил его батя, – И комментируй при этом. Серому будет полезно…

– Я – Крыс, – чтобы что-то сказать, поправил я.

– Крыс… Было там что полезное, у жмура-то?

– Нет. Всякая фигня на кармане – сигареты, зажигалка, ножик говенный, пара патронов… Вот, два магазина к автомату я подобрал. Пустых.

– Ну. И то. Пригодятся, будем надеяться.

– Смотри, Крыс, – стал учить меня Толик, – рану в первую очередь следует очистить от грязи. В этом случае – тоже, – пуля рикошетная, да сквозь одежду, – могла затащить заразу. Если кровь идет – кровь мусор немного сама вымоет. Потом кровь стараемся остановить, – кровопотеря штука неприятная. Как? Вот в таком случае, – просто прижать чем-нибудь, тампоном. У тебя есть в НАЗе тампон?

Я утвердительно кивнул и шлепнул себя по небольшой поясной сумочке, куда батя буквально насильно «сформировал» мне НАЗ.

– Вот. Прижал, подержал, пока кровь не остановится. Если пулевое проникающее – то можно его заткнуть женским гигиеническим тампоном… Да-да. Он хорошо кровь впитывает, это и нужно. Потом, значит, надо промыть. Лучше чистой кипяченой водой, но в полевых условиях можно и мочой…

Я недоверчиво посмотрел на него – прикалывается что ли?

– Да-да. Так и есть. Моча практически стерильна, как это не кажется странным. Если ты не болеешь венерическими, хе… Промыл – нужно обработать края раны. Спиртом или йодом, без разницы. Только края! В рану йод льют только садисты и мудаки по совместительству. Потом… Если рана неширокая – то можно просто стянуть края повязкой или, скажем, лейкопластырем, и зафиксировать. Срастется. Во, как у меня. – Он продемонстрировал длинный и тонкий шрам у себя под коленом.

– Если края раны расходятся – то можно сшить. Для этого бере-е-ем… – он продемонстрировал мне изогнутую иголку с вдетой ниткой и пинцет.

– Ты ему еще скажи, что перед этим нужно руки помыть, – перебил батя.

– Ну, это само собой. Руки, значит… Тщательно, и протереть потом спиртом. И инструменты простерилизовать кипячением. Вишь, у твово запасливого бати и стерильный шовный материал есть, а вообще можно просто нитку прокипятить…Пинцет – хорошо. Два пинцета – еще лучше. В полевых условиях можно использовать пассатижи от мультитула, удобно, у них губки узкие. Стерилизовать, само собой… Пото-о-ом…

Он уверенно проколол кожу сбоку раны иглой с одной стороны, потом с другой, продел иглу и нитку; обрезал нитку, и завязал ее на узелок, стянув рану с края. Полюбовался на свою работу. Я взглянул в лицо бати – он лежал с совершенно отрешенным лицом, смотрел в потолок через полуприкрытые веками глаза. Никакого там страдания или гримасы боли у него на лице не было, никаких там сжатых зубов или пота. Хотя смотреть, как игла прокалывает кожу и стягивет рану, было неприятно…

– Серый, хочешь попробовать?

Я отрицательно помотал головой.

– Ну и ладно. Вообще лучше на курице пробовать, учиться… Не на живой, ясное дело, га-га!

Он сделал еще два прокола и два узла. Полюбовался. Батя по-прежнему смотрел в потолок.

– Лен, а ты так смогла бы? – спросил Толик у мамы. Та только отрицательно помотала головой и вышла на кухню.

– Ну вот… – типа огорчился Толик, – А ведь она, помнится, в институте курсы медсестер заканчивала, первая помощь там… А шкуру зашить боится. А вот твой батя, – это он уже мне, – Наверняка смог бы. В том числе и сам себе. А, Олега, смог бы себя сам заштопать?

Батя вышел из нирваны, подвигал руками:

– Думаю, смог бы. Немного неудобно, конечно, но выполнимо.

– Вот. Запоминай. Теперь повязку. И все, собственно. Если рана глубокая и есть опасность нагнония, – а она почти всегда есть, – то нужно оставлять дренаж, – сток для гноя. Тут мы делать не станем, поскольку поверхностная и промыли мы качественно. Еще можно сверху присыпать толченым стрептоцидом… Понял?

Я покивал.

– Вот и норм. Желаю тебе никого никогда не зашивать, но знать и уметь надо.

– Нелогично, Толян. Зачем знать и уметь, если не применять.

– На всякий случай, балда! В жизни много чего нелогичного. Есть такой нелогичный момент, что когда ты готов – «оно», к чему готов, – не случается. Вот.

Он встал и потянулся.

– Ну че… Надо отпраздновать?

Батя согласился:

– Вообще сегодня Серый, то есть Крыс – герой дня. Его идея с «дезинфекционной бомбой» – просто блеск! Жаль что хлорка кончилась. Но вообще, конечно, мой недосмотр. И со стволами… – Толик покивал, – И вообще. Знаешь, что надо? Гранаты. В смысле – бомбы. Даже твоя, Серый, бутылка «с коктейлем» та-акой фурор произвела! Можно сказать – замешательство в стане противника. А я все откладывал, откладывал, все некогда – и вот, дождался: получите, распишитесь! Пришли – а нам угостить нечем!..

– Зачем гранаты? – подтолкнул я его к раскрытию темы.

– Ну как же… Самый необходимый девайс при войне в городской застройке. Для обороняющихся так вообще незаменимый. А для обороняющихся в малом числе так трижды незаменимый. Все, решено! Сегодня же буду делать!

Толян скептически хмыкнул:

– Ты опять наделаешь какое-нибудь недооружие, а нам нужны нормальные стволы. И если про гранаты говорить – то ящик эРГДэшек или эРГОшек бы нам не помешал.

– И КПВТ на крыше был бы очень кстати! – подхватил батя, – Толян! Я про реальность говорю. Ясно, что будем стараться достать оружие. Но не разбивать же себе голову ради этого!

– Стараться он будет… Нет, брателло, теперь я буду стараться; а ты пока свои пукалки делай! – покровительственно сказал Толик, и добавил мечтательно:

– Дааа… Если бы КПВТ, да на крышу… И еще один – в подъезд, на этаж… Хрен бы тут кто подступился, что бомжики, что Администрация!

– Пока что лучшая наша защита – это неприметность, и ненужность для серьезных хищников. Если серьезные люди, та же Администрация, за нас возьмется… Подъедут на бэтэре, влупять из того же КПВТ, или уработают ПТУРом – белый свет в копейку покажется! Так что, брат, основная наша задача – не отсвечивать! И так мы тут с сумками, наверное, здорово примелькались…

– Да ладно… Тут полгорода шакалит, с сумками туда-сюда бегает, ищет где что урвать.

– Оно так, оно так… Так было. Но сейчас, когда мы тут почти одни, мы будем с сумками здорово светиться… Впрочем, я кое-что придумал. Проход в Институт, в бассейн нам по-любому пробивать придется, и лучше с этим не затягивать. Зимой следы выдадут. Хоть до зимы еще… Все одно, воду не сегодня-завтра выключат, будем шастать туда-сюда в бассейн – спалимся. Вообще… – батя закатил глаза к потолку и типа размечтался, – Если мы тут «Крысиная Башня», то и нор нужно нарыть, как у крыс полагается… Из квартиры в квартиру. Чтобы из норы нас не вылить было. Входить – выходить будем разными путями… Фортецию устроим… Заминируем все… Мины – лучший друг крысюка!

– Да, это… – он опомнился, и сел на диване, – Надо первым делом этого, в плаще, убрать! Куда бы его оттащать?…

– Да куда… – скривился Толик, – Туда же… На мусорку.

– Толян… – укоризненно сказал батя, – Мне этой тушки не жалко, но посуди сам. Гоблинов забрали их родня и подельники. Кажется. А этот – кому он нужен? А сейчас лето. Ты представляешь, как он вонять там будет?

– Там и так воняет так, что не подойти. Одним источником больше…

– Не. Это ж зараза!

– Ну, могилу я ему копать не буду, не надейся! – сразу насупился Толик.

– Ладно, – решился батя, – Давай его куда-нибудь подальше оттащим просто и все. Лады? Вон, у соседнего дома полуподвальные окна. Закинем туда – да присыпем мусором. Или присыпать не станем – там-то пусть воняет, пох. Толян? Ты куда намылился??

Тот уже хотел смыться, как был, в трусах.

– Элеонору проведаю… Как она там со стиркой.

– Потом проведаешь. Сейчас труп нужно убрать. Я, что ли, со свежим швом, буду его тащить? Или Серега?… Не стыдно?

– Не-а, – совершенно честно, как мне кажется, ответил Толян, – Не стыдно. Но один ты явно не утащишь. Ладно, сейчас, оденусь… Раненый! – он скрылся в своей комнате.

Мы с Толяном за ноги дотащили труп до соседнего, через двор, дома, и столкнули в проем полуподвального окна. Там, в подвале, раньше что-то было – ни то офис, ни то магазин обоев с входом с торца здания; а сейчас эти оконные проемы потиху заваливались мусором. Мы нашли один без прикрывающей его решетки – решетку явно кто-то отломал и спер, – и определили туда нашего жмура. Закидали сверху слегка разным мусором.

На третьем этаже открылось окно, и склочный женский голос возопил, нарочито громко:

– Что вы туда бросаете?? Вы зачем туда бросаете??? Вы у себя дома бросайте!!.. А ну пошли отсюда!!

Мы уставились на нее, а Толик отреагировал непечатно, с разными забористыми междометиями посоветовав ее заткнуться. Там было несколько сложно построенных предложений, с эпитетами и меткими определениями насчет этой бабы и ее родни, но смысл был весьма короток: пожелание заткнуться.

Та на самом деле на некоторое время замолчала, потом возопила вновь:

– Я сейчас в Администрацию позвоню!!

– Да на здоровье, звони! – и опять добавил непечатно.

Батя озаботился:

– А что, телефон еще работает? Слаботочка? Вроде как да, время от времени, правда. Так, Толик, не шуми… – И ей:

– Гражданка! Уважаемая! Вы звоните – звоните, Администрации больше делать нечего, чем с покойниками разбираться! А приедут – мы все свидетели, что это ВЫ мужика, значит, прикончили и около своего дома спрятали… Это ведь ваш дом, правда? Ну и будите сама с Администрацией разбираться! Вы звоните, звоните…

После паузы уже тетка из окна ответила непечатно.

– Ладно, пошли, что ли, – поторопил нас батя.

На обратном пути батя стал рассуждать:

– Эта овца может позвонить – может не позвонить. Скорее – не будет она звонить… Но на стрельбу из автомата наверняка кто-нибудь в Администрацию стуканет…

– Да каждый день сейчас стреляют, по всему городу!

– По всему городу они ездить не будут, а к нам припереться вполне могут… Чисто чтобы изобразить населению «реакцию законной власти». Так что… Давайте, граждане крысюки, определимся, что тут у нас было…

– Наденешь опять очки, будешь кашлять и жалостливо подпердывать, – оно и обойдется! – заржал Толик.

– Надену. Буду… Но определиться – надо. Чтобы легенда была одинаковая. Предосторожность, она завсегда… Итак…

– Да че там! – перебил батю я, – Пришли бомжи. Стали ломиться в магазин. Стрелять по окнам… мы их – дустом! То есть хлоркой. Все как было. Практически.

– Ну да, – поддержал меня батя, – Тут легче, конечно. Пулевые отметины на фасаде – в наличии. Гильзы. Труп?…

– Сами.

– Да. Когда мы в них кинули хлоркой, – они начали палить друг в друга, и один попал. И все…

– Аминь, – подытожил Толик, – Так и было.

Но в этот раз так никто и не приехал. Создавалось впечатление, что Администрация постепенно забивает на происходящее в Городе, контролируя только свою «Зеленую зону», да еще рынки.

Вечером второго дня только ожил телефон, позвонил старый знакомый – Орлов Олег Юрьевич, чего-то там замначальник из Администрации. Начальственно-покровительственно поинтересовался происходящим; батя, тут же перевоплатившись в зашуганного очкарика, что-то наблеял ему про «опять стреляють, даже и из автоматов, мы тут прячемся как можим…»

Опять порекомендовав поскорее уезжать, Орлов пообещал «разобраться» и отключился.

КОЕ ЧТО ПРО НАДЕЖНОСТЬ

– Эля, как у тебя с… с Анатолием?

– Знаете, Елена Николаевна, я сама не ожидала. Кажется… Кажется, я его… люблю! Да-да, я все знаю! Поверьте, я все прекрасно понимаю! Да, он грубый. Кое-что он рассказывал… Судя по всему он может быть просто запредельно жестоким! И меня он… однажды ударил. Но…

– Что «но», Эля?? Что «но»??… Он ударил тебя?? И после этого еще какое-то «но»?!

– Возможно, я сама была виновата.

– «Сама??» Да что ты говоришь-то такое?? Как это можно?… Эта грубая скотина…

– Можно… Знаете… Сейчас время такое… Многое приходится и в себе менять…

– Господи! «В себе менять!» В себе как раз ничего не надо менять! Все что вокруг нас происходит – это лишь отражение нашего внутреннего «Я!» Если ты позволишь собой помыкать – из тебя сделают…

– Елена Николаевна, не надо, я точно сама тогда была виновата! Я теперь это понимаю. И… Он не помыкает мной, нет! Вот вы говорите – он грубый. Ну, «грубая скотина». А вы не представляете, какой он бывает со мной нежный! Да ни один из этих… юристов-менеджеров будущих таким быть не мог, они ж все… Ну ладно. А главное. Он заботится обо мне. Это даже не благодарность, хотя я забыть не могу, как они с Олегом Сергеевичем меня в ресторане выручили. Да что выручили – спасли, если правду говорить! Страшно подумать, что бы со мной эти кавказцы сделали! Но дело не в том…

– А в чем??…

– На него можно положиться. Он – надежный. Я чувствую это.

– Он??… Да знаешь, сколько он девок только сюда перетаскал? А знаешь, какой он зверь?? Он зверь, ты мне поверь, я знаю, он и человека убить может! Да что «может!» – убивал. Ты же видела – во дворе!..

– Да… Я знаю. Видела. Но ко мне это отношения не имеет. Со мной он другой – а это главное. Я даже… Я стирать ему стала – и мне не в облом, потому что – своему мужчине! Я… Я ему кушать буду готовить! Я ему ребенка рожу!.. Если, конечно…

– Боже мой, Эля, в какую яму ты залазишь…

– Я не залажу, я вылезти пытаюсь. Толик… Я верю ему. И он знает, что может доверять мне… В постели у нас все прекрасно – что еще нужно женщине?

– Многое. Самореализация. Самостоятельность. Творчество. Достижение…

Долгое молчание.

– А чем это одно другому мешает?

– Вам так повезло, у вас такой муж… Был. Он вас любил, ценил…

– Он не ценил меня! Он постоянно старался меня унизить!..

– Неправда… Не могу этого представить по Олегу Сергеевичу… Как «унизить»?…

– Он не разрешал, запрещал мне встречаться с моей родной сестрой!

– Как… он мог «запрещать?»…

– Ты, Эля, еще молодая и глупая, и не знаешь, как это бывает… Запрещал встречаться. Я не могла встретиться с моей родной сестрой, ты вдумайся! С единственным мне родным человеком! Я не могла встретиться с ней у себя дома! Это что – не унижение??

– Так встречались бы не дома… Тоже запрещал?

– Ты издеваешься, что ли??

– Нет, я не понимаю… Мне Толик говорил, что у Олега Сергеевича с вашей сестрой некоторые… ну, непонимания. Он говорил, что она поступила с ним очень по-подлому…

– «Он говорил!» Правильно она поступила!

– Я не знаю. Может быть. Я не вникала, честно говоря, а он не рассказывал подробно. Там сложно все. Но он говорит, что есть основания… Говорит, что Олег Сергеевич вашу сестру на дух не переносит…

– Она моя сестра, понимаешь?? Сестра! Единственная! Единственный родной человек!..

– Я думала, самый родной – это муж. Муж и сын…

– Ты еще жизни не знаешь, не знаешь жизни, чтобы так говорить! Муж… Муж ведет себя как… А сестра – это сестра!

– Елена Николаевна, так ведь он же, я так поняла, не препятствовал вам с ней встречаться, да и не мог препятствовать. Но не дома. Это же и его дом, как вы не понимаете? Если он ее не переносит…

– Она-моя-сестра! Почему я должна была с ней встречаться на улице, в кафе, но не дома у себя?? Почему? Она – моя сестра! – ты можешь это понять?…

– … ну, наверно потому, что это и его дом, и он этого не хотел… Наверно, и вам бы не понравилось, если бы он приводил в дом неприятных вам людей…

Молчание.

– Да, хорошо они тебя обработали!

– Елена Николаевна, меня никто не обрабатывал. Я вообще… Я же не об этом поговорить зашла. Но раз уж разговор зашел… Разве это не нормально, чтобы все же мужчина мог решить, кому приходить в дом, а кому нет? Разве это не нормально? Ведь и он тоже… Со своей стороны… Какие-то обязательства на себя берет. Вот, вы с Толиком, я знаю, не очень ладите; так он перебрался же в другую квартиру, когда вы… вы вернулись. И вообще. Он ведь мужчина.

– Мужчина! Мужчина! Что ты заладила! И что с того?!

– Да ничего, в общем-то… Но вот… Папа всегда говорил…

– … ты думаешь «это» все будет вечно? Вот этот весь дурдом: вонь, грязь, воды нет, света нет… Это скоро кончится, я знаю!

– Как?…

– Я не знаю «как», но я точно знаю, что долго это не может длиться! Потому что это – ненормально! Так – не может быть! Не должно! И потому… Все вернется! Все обязательно вернется к прежнему! Главное – себя не терять! И не ронять! А ты…

– Мне кажется, я и не роняю. Мне кажется… Я даже уверена – то, что я вот так Толика встретила, и как у нас с ним, – это большая удача для меня…

– Элеонора – Элеонора, как ты жизни не знаешь! Вот посмотришь, увидишь еще!..

* * *

– Толян, а как у тебя с Элеонорой? – завел разговор батя поздно вечером, когда ужинали, и мама уже ушла.

– Ну как. Обламывается девочка. Помоленьку, – жуя, глубокомысленно сообщил Толик.

– Знаешь, приятно видеть, как с нее спесь сползает. Все эти «Фи, быдло, ни разу не был в Милане!» или «Кальвадос – это не город, ты, колхозник!» проходят постепенно. Лечебное голодание, плюс обстановка способствует, – он подмигнул, накладывая себе добавочную порцию макарон с тушенкой, – Понты очень быстро сдуваются…

Он, понизив голос и зыркнув на меня и в проход в комнату, куда ушла мама, добавил:

– Да ты и по своей наверняка заметил?

Тут батя промолчал.

– Сначала понты, конечно, гнула, – продолжил Толик, – Но… Голод не тетка. Да и… Опасность, сам видишь, буквально витает в воздухе… Чо-то я поэтично выражацца стал, – хохотнул Толик.

– Ты заметь, – она ж из дома не выползает почти, – боится. После того побоища с гоблинами тут все пересрали, весь дом. Потому он так быстро и зачистился. А она куда поедет? Одно время меня упрашивала отвезти ее в батьков коттедж. Ну и что, говорю, будешь там делать? – спрашиваю. Там чо? – газовое центральное снабжение? А печка есть? – Камин, говорит. А топить ты умеешь? А чем? А готовить? А из чего? А когда туда гопники придут – че им скажешь: полшестого?? – он довольно захохотал.

– Ой, молодняк, инфантилы, ой – инфантилы; ниче не умеют, ниче не знают, все на понтах и предрассудках… – он вздохнул и перевел взгляд на меня, – Крыса, понятно, это не касается. Крыс – парень деловой и с понятием. Че бы мы без его выдумки с хлоркой и делали…

– Ну-ну, не стоит рассчитывать на молодое поколение, – предки тоже на нас рассчитывали… Толя, а что она ест? – вернул его к теме батя.

– Да что ест… Что я принесу, то и жрет. Вот потому и воспитание так успешно продвигается. Ты ж сам говорил, рассказывал, про дрессировку-то. Это, как его?…

– Пищевое подкрепление, – подсказал батя.

– Да. Вот-вот. Очень, епт, действенно. После пары дней голодания наступает просветление в мозгах. У них же дома окромя карамелек-леденцов давно ничего съедобного нет… Батя у нее, судя по всему, сильно деловым был, но… Как бы это выразиться… Был он деловым «в той» парадигме, а когда она сменилась – он не прочухал… И, скорее всего, сейчас гниет где-нибудь примерно так же, как наш недавний бомжик. Я ей, понятное дело, не говорю…

– Да, – поддержал батя, – Это распространенная ошибка. Очень распространенная. Когда считают, что если человек в какой-то сфере, как правило – в бизнесе, что-то достиг, и, что называется, «живет хорошо», то, стало быть «он жизнь понимает» и на него ровняться можно и нужно. Ну, такой человек, такие доходы!.. Я с ним на эту тему разговаривал – а он смеется: «Да что ты, какой БП; это все выдумки неудачников!» – передразнил батя кого-то.

– А это, эти – ну, богатые в прежней парадигме люди, – сплошь и рядом люди крайне недалекие, но хорошо заточенные на выживание и преуспеяние в одной, узкой природно-социальной нише, будь то социализм, дикий капитализм как у нас, фашизм или еще что. «По сторонам» они, как правило, не смотрят, им некогда. Они одномоментным «преуспеянием» озабочены. Только, понимаешь, похихикивают в сторону тех, у кого кругозор пошире – неудачники, мол. А потом… Потом висят на фонарях как буржуи в 17-м году в России, кладут голову под гильотину как во Франции 19-го века, или, в лучшем случае, работают таксистами в Парижах, как это было с белоэмигрантами. Ограниченные люди. Ориентироваться на таких – себя не уважать и не ценить… Это как с акулами – в своей нише она мощный успешный хищник, а чуть изменились условия, соленость воды там, кормовая база сменилась – и все, кверху пузом!

– Да она и сама не совсем дура, соображает, – продолжил Толик, – Что я сейчас ее первейшая защита и опора. Кто ее… хм… того… – он взглянул на меня, – И кормит.

Я сделал вид, что мне этот разговор сто лет не интересен и ушел в комнату, взял книгу; но в натуре все очень хорошо слышал и слушал. Информация, – она того, – никогда лишней не бывает.

…

– А вода?

– У них там здоровенная джакузя в ванной. Я ей сказал набрать полную, и не пользоваться пока. Консерв ей подкинул.

– Жрать носишь. А готовить-то ей не на чем. Так она что, всухомятку?… Пусть к нам приходит, что ли.

– Заботишься, что ли? Братан… Ты человек мягкий, человечный, – я знаю. Местами. Я сам такой, – он хохотнул.

– Только давай не будем озабачиваться судьбами всяких овец! Ну… Насчет «овцы», я, может, и зря, я с ней по-нормальному… Ты же сам сказал – «парадигма сменилась», сейчас каждый сам за себя… и за свою семью, да. За свою стаю. Один бог за всех. Так пусть все и идет, как идет. Будет слушаться, – с голоду рядом со мной не сдохнет. Позабочусь. Или я не мужик?! Не будет… Ну, сдохнет. И чо? Ты же на обеспечение всех коз города, всех детишек и старушек брать не собираешься? Так в чем дело?…

– Я думал, у вас с ней по серьезному… Наблюдая отношения и…

– Братан! – голос Толика стал покровительственным, – Чем больше я на тебя гляжу, тем больше понимаю, – ты, брат, мягкий, как член импотента! Чо ты там себе надумал, глядя?… Что я в нее влюблюся, женюся; и устрою себе такую же веселую жизнь, как ты себе на склоне лет устроил? Чтоб мне ипали мозг, что я должен то-то и то-то; что я такой-то «некондиционный», неудачник; и не соответствую высоким запросам женской тонкой души?… Так она уже это пыталась мне втирать. И что? Первый раз я три дня к ней не появлялся, так сама пришла. Второй раз… Видел, у нее губа подбита?

– Нет.

– Ну вот. Это я, слегонца. Ладошкой. Правда рука у меня тяжелая… Чтобы не тянуть три дня, сразу объяснил как она не права, – хотя в Милане я не был, и «Вдову Клико» на Эйфелевой башне не пил… В компании «звезд эстрады и бизнеса», хы. Прикинь – одним жестом объяснил! – И она, поскольку подготовительная работа уже была проведена, тут же все чотко и осознала! Сразу же! За ноги хватала – Толик, не уходи! А какая потом ночь была, брата-а-а-ан! Ты себе не представляешь!! Сказка, а не ночь!

– Выделываешься над ней??

– Х.й ты угадал, братан! – Толик разозлился, уже не сдерживал голос; я выглянул в коридор, – мамы, вроде бы не было… – Не выделываюсь, а внятно объясняю политику партии и правительства, хы. А выделываешься – это ты! Двадцать лет, елы-палы, ты провыделывался, угождая своей кошелке! «У меня луччая жена в мире!» Ах-ах! Чтобы узнать начинку пирожка, его, конечно, нужно надкусить! Но если пирожок с говном, не надо его есть всю жизнь!..

Помолчал и продолжил:

– Вот ты свою жену и испортил! Женщине что надо? Думаешь, обожание и пъедестал? Хрен там! Ей, как и всякой божьей животине, нужны рамки; ясные и понятные границы – от сих до сих. И тогда она радостна и довольна!

– Как корова в стойле?

– А хоть бы и так! – взвился Толик, – Все всегда можно переврать! Я говорю «рамки», – ты говоришь «стойло». Кто прав?? А? Что критерий истины? Ты знаешь??

Помолчали. Толик продолжил, уже тоном ниже:

– Критерий истины – практика. А практика показывает, что та же Элеонора, получив хавку и триндюлей; но осознавая, что находится в безопасности и будет ночью оприходована, – она радостна и счастлива, и другой жизни не желает. Поскольку другой жизни не видит. У нее – рамки. Родители ей не объяснили, – приходится мне, блин, педагогикой заниматься! И успешно, на! – благо она понятливая. А твоя… Которую ты на пьедестал все ставил… Она голову задирает – ваааа… Небо! Вниз глянула – там ты тусуешься, на нее снизу вверх глядишь. И другие, такие же членоголовые. Она и думать начинает, – если я такая вся цаца, что так высоко меня ставят, – так, может, я и летать умею?? И – хха тебя ногой в рыло, – штоб от тебя оттолкнуться, и, стало быть, воспарить… Туда, где орлы и орлицы, типа, летают, – она с ними не знакома; но, бля, в позитивной книжке прочитала… В этой, как ее? Ты говорил?…