Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

Хозяйка, не раздеваясь, устроилась на диване, в обнимку с обрезом под пледом; Олег с Толиком расстелили спальные мешки.

На следующий день Сталкерша действительно вывела их на ребят, занимавшихся металлообработкой. Их старший, Валерий Александрович, серьезный пожилой дядька, сразу оценил весь возможный будующий профит от изготовления оборудования для таких вот скважин. Но торговались долго. Олег напирал, что он дает им новый фронт работ, новую «рыночную нишу» – оставляет всю «техдокументацию»: самопальные чертежи на ватмане, и «весь техпроцесс»; Валерий Александрович чесал в затылке, упирал на трудности с электричеством и отсутствие грамотных токарей. В конце концов хлопнул ладонью по столу – так, что дежурившие у дверей вооруженные автоматами молодые парни бандитского вида, охрана, явно дезертиры, судорожно клацая затворами ломанулись в комнату где шли переговоры, – и сказал:

– А, ладно! Сам к станку стану, – сделаем! У нас тут хоть и частный сектор рядом, колодцы, но и самим скважина не помешает! Да в поселках вокруг города почти сплошь центральное водоснабжение… Было. Сделаем! Цену гнуть не стану, главное – чтоб получилось!

Ударили по рукам, обсудили еще возможность к весне заказать машину на газогенераторном топливе, оговорили сроки и порядок расчетов – и расстались довольные друг другом.

Попрощались со Сталкершей. Перед этим, во дворе мехмастерских, Толик, нагнав на себя проницательный вид, спросил:

– Ты, брателло, не запал ли на нее? Чо-то есть у меня ощущение, что хочется тебе пригласить ее в нашу команду, не?

– А что?… – неловко изобразив, что эта мысль только сейчас пришла ему в голову, ответил Олег, – Почему нет? Как ты на этот счет?…

– Ну че сказать… Девка, как грится, справная… Во всех смыслах. Только есть моменты…

– Какие же? – Олег был удивлен, что, как видно было, брат эту перспективу уже «прокачал» на «за» и «против».

– Во-первых, – стал в манере Олега загибать пальцы Толик, – Если уж на то пошло, то «по законам Дикого Запада», по которым мы теперь и существуем, прежде чем заводить себе новую женщину, надо бы прогнать, а лучше – пристрелить свою женщину прежнюю…

Олег уставился на брата, пытаясь понять шутит тот или серьезно.

– А что? Так уж заведено было. «Мама, мама, мне кажется, Билл скоро сделает мне предложение! – Почему ты так думаешь? – А он уже пристрелил свою прежнюю жену!» – Толик заржал над своей шуткой, но видя, что Олег и не улыбнулся, продолжил:

– Прикинь реакцию твоей бывшей. И соответствующую ат-мо-сферу! Ты можешь ей ничего и не говорить – она сама все просечет! Даже я просек, когда ты с ней вчера любезничал, а бабы такое чувствуют спинным мозгом… Собственно, другого им и не дано, да…

– И чо мне теперь, всю жизнь… Вернее, весь остаток жизни, ходить в «бывших мужьях»? Толик, вот уж реакция моей «бывшей» меня волнует меньше всего.

– Гы. Так я тебе и поверил. Тогда придется пристрелить – рано или поздно. Лучше раньше, чем по необходимости поздно. Ты крысиного яду в тарелку, что ли, дождаться хочешь?… Кстати!

– Что?

– Не думай, что я не заметил, что ты вчера чай стал пить только после того, как Сталкерша себе налила и отпила!

– Оно и понятно, – согласно буркнул Олег, – Кто она нам, и кто мы ей? А стволы есть стволы – немалая ценность! А сплю я чутко…

– Гы. Такая же фигня в голову пришла вчерась. Итого. Дальше. Во-вторых, и это главное, мне не понравился ее взгляд. Чо-то тут, брателло… Знаешь, если одинокая молодая, и «ничего себе» баба пережила этот год, – то через кое-что ей пришлось пройти… Что – она нам «освещать» не стала. Откуда у нее этот обрез? Ты поверил сказке про соседку? А конфеты? А мясо и сало? Печка? Она ведь ничего внятного на этот счет не сказала! Знаешь… Как бы нам не привести крокодила в наш курятник!

– Сейчас выживают только крокодилы. Главное, чтобы это был свой, ручной крокодил. Пудель мне самому без надобности – вон, болонка одна уже есть. C пуделями вон что бывает – шкурка на пеньке… – он вспомнил Графа и кулаки его непроизвольно сжались.

– Вон, из Элеоноры за несколько месяцев, за полгода, из болонки вполне себе крокодил получился! Ты ж и воспитал, – вспомнил Олег.

– А! Да. Есть такой момент. – Толик ухмыльнулся, – А ниче крокодильчик получился, а? Не поверишь, – третий день не вижу – уже скучаю… Брателло, веришь? – сам не ожидал!

– Это любовь, брат! – съязвил Олег.

– Гы-гы-гы! Точно! Так вот он какой, северный олень! – одобрительно заржал Толик, и тут же стал серьезным:

– А если говорить начистоту, то чувствую я в ней… В Сталкерше, то есть. Хм… Родственную душу, как ни странно. Но ничего хорошего в этом нет! Поскольку себя-то я хорошо знаю, и вот что – я бы не советовал брать меня в компанию тем, кого я за свою компанию сам не признал. Понимаешь? Напряжно я себя с ней чувствую. Не рискнул бы лишний раз без необходимсти к ней спиной поворачиваться! Через чур дерзкая и резкая. Напрягает… Да, кстати! Она не лесби случаем?

– Да ну тебя нафиг, с чего ты взял? – махнул рукой Олег, – Да и я-то откуда знаю?

– Да не, это я так… Короче, что думаешь по раскладам?

– Все что ты сказал – убедительно. Но, в то же время, болонки нам и не нужны. И… Надо бы спросить согласия остальных. Понятно, что по большому счету мы тут решаем, но определенный пиитет надо бы сохранить. Во избежание.

Но все определилось раньше и проще. Когда перед уходом пили чай и собирались прощаться, Сталкерша сама, вызвав немалое удивление обоих братьев, вдруг сказала:

– Вы знаете, Олег, если вы собираетесь предложить мне идти с вами – то я отказываюсь.

Склонив голову набок, полюбовалась на ошарашенного Олега, убрала с лица золотистый локон, и продолжила:

– Что-то мне показалось, что именно это вы мне хотите предложить.

Помолчали.

– Или мне показалось?

– Ясное дело – показалось! – влез Толик, – Когда такая глупость следующий раз покажется, – сразу крестись! У нас там рядом целое женское хореографическое училище, – есть с кем пайком делиться!

– А, ну да! Как я сразу не догадалась! – улыбнувшись, подмигнула ему Сталкерша.

– Хм… Знаете, Ольга, мы тут через месяц примерно за заказом приедем… Да, уже именно приедем. Тогда, давайте, к этому разговору и вернемся. И… А, собственно, почему отказываетесь?

– А вот давайте через месяц к этому разговору и вернемся! – весело подвела черту Сталкерша.

Когда уже оделись, навьючили на себя рюкзаки с остатками провианта, заправили фляги чаем, и стали прощаться в прихожей, торопясь захватить побольше короткого светового дня, она вдруг сказала:

– Олег… Сергеевич! Мне так приятно, что мы с вами познакомились, и… хм… не перестреляли друг друга вчера! Вы про вашу собаку рассказывали, я вас так понимаю, как вы все переживали. Переживаете. Я понимаю, – это как члена семьи потерять. Я вам, вашему сыну, подарок хочу сделать. Ну – не подарок – так, презент. К Новому Году. Вот.

Она протянула небольшую картонную коробку. Олег открыл ее, в полутемной прихожей посветил внутрь фонариком – в древесной стружке на него из коробки уставился красными глазами-бусинками маленький белый крысенок.

– Об-ба! – заглянув в коробку, воскликнул Толик, – То-то я слышал, ночью что-то шуршало; я так и понял – крысы!

– Это домашний крыс, лабораторный, видите – белый! Я их парочку случайно в одной брошенной квартире нашла, – мальчик и девочка. Этот вот – мальчик. Имя ему сами придумайте. Без домашнего питомца как-то не так, я понимаю…

– Нууу… Спасибо! – растроганно ответил Олег, трогая пальцем крохотное белое тельце с розовым голым хвостом, – Крыс, то есть Сергей, – будет рад! У нас жила крыска как-то. Давно. Совсем ручная, мы с ней даже в телешоу, в Москву ездили, первый приз получили… Ну ладно, это я потом расскажу, в другой раз. Спасибо!

– Ну, раз у вас «Крысиная Башня», вам и нужен тотем, правда ведь? – улыбнулась Сталкерша.

– Там по округе таких хвостатых тотемов бегают стада! – заверил Толик, – Но, конечно, спасибо! От лица всей крысиной общественности Башни!

– Пожалуйста, Анатолий!

– Мне тоже очень приятно, что я вчера тебя не пристрелил, хотя очень хотелось!

– Ладно-ладно, идти пора! – чтобы не дать развиться пикировке, заторопил Олег, – Еще раз спасибо, Ольга! То есть – Сталкерша. Да! Кстати! Вот вам и от меня новогодний подарок!

Он извлек из кармана разгрузки и протянул ей зеленое яйцо гранаты РГД-5.

– Ой! Мне?? – радость ее была огромной и искренней.

– Вам-вам. Берите. Как пользоваться – объяснять? Вернее – не пользоваться, – использовать?

– У меня папа – подполковник ВДВ!

– Ага… Ну, это многое объясняет. Ну, счастливо! – они вышли.

– Ну ты, прям… Расчувствовался, брателло! – хохотнул Толик, когда они уже были на улице.

– Тебе что, жалко?

– Нет. Просто забавно смотреть, как тебя разобрало.

– Ничего не «разобрало»… Вполне себя контролирую, поверь. Могу я симпатичной мне женщине сделать подарок? Сам-то ты из-за ствола для Белки землю носом рыл – что я, не знаю?…

– Можешь, можешь, успокойся! Видишь как складывается: за неимением брильянтов или билетов в театр как толковый подарок проходит граната. Оно и, пожалуй, покруче брильянтов будет – по нынешнему времени-то!

Помолчав, продолжил:

– В щечку хоть чмокнула? – в благодарность и на прощание? В залог, так сказать, будущих отношений?

– Отвяжись! Паси вон округу, а то получится как вчера!

– Гы. Оно вчера как раз с тобой получилось, не забывай. Ладно – ладно, не заводись, пошутил я…

ИСТОРИЯ СТАЛКЕРШИ

Вот вспомните как мы с вами представляли Конец света (он же Апокалиписис, еще откликается на Армагеддон, ну, а для друзей просто Полный Песец) году эдак в… Ну, не важно в каком. Многие думали, что все будет зловеще и величественно, прям как в Библии – всадники там бледные прискачут, земля развернется, ну и прочие голливудские спецэффекты в реале попрут, но все оказалось весьма банально – пришла толстенькая северная лисичка и нагло ухмыляясь навалила такую кучу, что мы и по сей день это дерьмо не можем разгрести.

Знаете, бывают в истории такие точки отсчета, которые делят жизнь человека на две неравные части – «до» и «после». Не даром ведь говорят «это было до войны» или «произошло уже после развала Союза». Но вот что интересно, хотя про Развал и говорят точно так же, но никто ведь так и не определил дату его, так сказать, первого (или наоборот, окончательного?) прихода. Нет, конечно, все знаю, что сей зловредный пушной зверек с ценным мехом, заявился по нашу душу именно в этом году, но когда начинаешь допытываться более подробно, то едва ли не каждый называет свою собственную дату Развала. Для кого-то это 7 июня – день, когда было официально объявлено о дефолте, после чего рубль упал почти в восемь раз, а кто-то говорит о июле, когда к власти пришло Правительство национального спасения, оно же «Новая Администрация». Но ведь если вдуматься, то все началось намного раньше.

Я, как и большинство наших сограждан, очень долго не замечала первых признаков надвигающейся катастрофы, хотя уже тогда в воздухе витало какое-то напряжение, некая зловещая энергетика, какая всегда ощущается перед грозой. Вроде как все кругом хорошо, птички щебечут, ветерок ласково листвой шелестит, но уже чувствуется приближение яростных шквалов урагана и ослепительных вспышек молний.

Однако это были всего лишь неясные предчувствия, которые, словно разряды статического электричества, спонтанно возникая, почти сразу исчезали без следа. Тем более, что монолитно-государственное телевидение не оставляло сомнений в том, что как бы не сложились цветные стеклышки в калейдоскопе вселенского бытия, будущее для Страны все равно будет безоблачным.

Конечно, были и зарубежные радиоголоса, все чаще и все настойчивей пытающиеся донести до вконец отупевшего от халявы и иллюзорного изобилия обывателя мысль о неизбежности проблем уже в самом ближайшем будущем, но кто сейчас слушает радио? Тревожные сигналы в мозги заторможенного электората посылал и Интернет, но всемирная паутина слишком дискредитировала себя едва ли не ежедневными прогнозами конца света, публикуемых вперемешку с фотографиями Ксении Собчак в нижнем белье и «документальных» съемок вскрытия инопланетян.

Поэтому даже когда гром все-таки грянул, поначалу большинство приняло его за всего лишь еще одно пиротехническое шоу. Именно поэтому конец света в стране как всегда пришел абсолютно неожиданно.

Лично для меня конец света начался, когда я увидела, как маленький магазинчик в моем дворе громит толпа, почти сплошь состоящая из вполне прилично одетых людей. В оцепенении я стояла у окна и смотрела, как рассыпаются по асфальту разноцветный кульки и свертки вперемешку с осколками разбитых витрин. Самым страшным был даже не сам погром (слухи о таких вот экспроприациях в других городах циркулировали достаточно давно), а то, что погромщиками были не какие-то бомжи или уличные гопники и даже не вечно грязные гастарбайтеры с соседней стройки, а вполне нормальные люди, среди которых я даже узнал кое-кого из своих соседей. Почему-то именно этот факт и убедил меня в том, что мир окончательно рухнул и реальность, такая привычная и удобная, окончательно и бесповоротно разлетелась на миллионы осколков, словно зеркальная витрина от удара булыжника.

В тот вечер я еще долго стояла у окна, все надеясь, что хоть кто-то прекратит этот беспредел, но так никто и не появился: ни милиция на УАЗиках с мигалками, ни частная охрана на раскрашенной эмблемами какого-то ЧОПа «Форде»: Наступила эпоха всеобщего эгоизма и каждый теперь мог рассчитывать только сам на себя, а будучи убит или ограблен не мог рассчитывать на хоть чью-то защиту. Просидев у окна далеко за полночь, я набралась храбрости и, сходив в разгромленный магазинчик, набрала целую охапку разорванных и растоптанных кульков и пакетов, брошенных погромщиками. Тогда еще люди не овладели искусством мародерства в полной мере, считая хорошей добычей не пакет крупы или упаковку сосисок, а бутылку дорогого марочного коньяка или пригоршню золотых цепочек. Но очень скоро даже самые тупые поняли, что мародерство в данный исторический момент это не метод обогащения, а способ выживания. И вот тогда Большой Песец пришел по-настоящему.

Спустя пару дней, на улицах появились первые армейские патрули, а перекрестки «украсили» блок-посты огороженные стенами из бетонных блоков и мешков с песком. Никакого серьезного влияния на борьбу с валом уличной преступности, буквально захлестывающим город, это так и не принесло – те, кто хотел выжить, все равно могли рассчитывать лишь сами на себя, а солдаты предпочитали отсиживаться на блок-постах, лишь изредка патрулирую ночные улицы на бэтээрах и УРАЛах.

Однажды я была разбужена многоголосым людским говором за окном. Вскочив с постели, завернувшись в простыню, я, кинулась к окну и выглянула наружу. Перед подъездом собрались не меньше двух десятков соседей, окруживших какого-то незнакомого человека со старинным транзисторным приемником в руках, и что-то бурно обсуждавших. Сгорая от любопытства, я сунула ноги в сланцы, накинула халат и выскочила во двор.

Протолкнувшись поближе, я стала жадно прислушиваться к доносящемуся из транзистора голосу. Но к моему глубокому разочарованию транслировали обращение какого-то Правительства национального спасения, какой-то «Новой Администрации», которая объявила о свержении «преступного авторитарного режима» и введении чрезвычайного положения. Больше никакой конкретики в этом послании не содержалось, если не считать таковыми призыва «сплотиться вокруг патриотов страны» и угрозы «дать отпор все врагам Отечества как внешним, так и внутренним». По окончании обращения зазвучала «Патриотическая песня» Глинки. Комментировали собравшиеся радиообращение каждый на свой лад, от «Просрали страну, козлы!» до «Ну, наконец-то наведут порядок!», но лично я так и не поняла, с чего все так всполошились – один черт все эти склоки в верьхах никакого порядка в нашу жизнь не привнесут, а просрали страну похоже, еще задолго до моего рождения. Домой я поднялась разочарованная до глубины души.

Однако, в своем прогнозе я несколько ошиблась. Следующей же ночью меня разбудил тяжелый удар, передавшийся через землю, стены – а затем отдаленный гул, похожий на звуки далекой грозы. Глянув в окно, я увидела зарево грандиозного пожара, встающее зловещим рассветом над центром города. Небо было сплошь прошито ослепительными стежками трассирующих пуль. Периодически треск автоматных и пулеметных очередей заглушался упругими хлопками взрывов, изредка вступали весомым басом то ли тяжелые пулеметы и автоматические пушки.

Лишь под утро перестрелка поутихла, лишь изредка были слышны отдельные выстрелы или короткие, скупые очереди.

На утро я, вместе с толпой потянувшейся к центру народа, пришла к Белому дому. Собственно «белым» он уже не был – стены зияли пробоинами, а начерно закопченные оконные проемы скалились бритвенно-острыми осколками выбитого стекла. Периметр из бетонных блоков и плит был во многих местах снесен, а чуть поодаль дымилось несколько сгоревших грузовиков и бэтээров. Полуразрушенное здание областной администрации было окружено плотным кольцом военных, сплошь офицеров и прапорщиков внутренних войск, а вот милиции что-то не было видно совсем. Народ все прибывал, но люди вели себя как-то пришиблено, даже разговаривали вполголоса – видимо, сказывалась сюрреалистичность ситуации, когда посреди мирного, залитого летним солнцем города солдаты расстреливают резиденцию власти, которой еще недавно преданно служили.

Потолкавшись в толпе, я из обрывочных сведений, выхваченных то тут, то там сумела-таки составить общую картину ночного боя. (А то, что тут был именно бой, сомнений не оставалось, достаточно было взглянуть на взорванные пулеметные гнезда и сорванный с опор шлагбаум при въезде). Звучала она приблизительно так:

Позавчера ночью в столице произошел военный переворот. Возглавил путч генерал Родионов, командующий воздушно-десантными войсками, бросивший на столицу целую дивизию ВДВ. Десантники буквально за пару часов заняли все мало-мальски значимые объекты города, уничтожив оставшихся верными президенту и парламенту милицию и ОМОН. Поднятая по тревоги отдельная дивизия оперативного назначения внутренних войск не успела воспрепятствовать молниеносному захвату власти и уже на въезде в город втянулась в бой с десантурой, по слухам там и сейчас, спустя двое суток, периодически вспыхивают локальные стычки между десантниками и спецназом.

Наутро, чины из министерства обороны сформировали Правительство национального спасения, ту самую «Новую Администрацию», избрав президентом все того же Родионова, который первым же указом ввел в стране прямое президентское правление, назначив на должности генерал-губернаторов командующих военными округами. Ко всему прочему тут же им были подписаны списки лиц подлежащих немедленному аресту, в число которых угодила и большая часть ныне действующих мэров и глав областных администраций… Понятное дело, что уютно устроившиеся за годы застоя, чиновники вовсе не хотели покидать свои роскошные кабинеты и переезжать в сырые и неотапливаемые тюрьмы, а потому попытались саботировать указы новой власти, призвав на помощь оставшуюся верной милицию.

Но, даже не смотря на то, что армия, в отличие от МВД, была серьезно ослаблена массовым дезертирством рядового состава, силы были явно не равны – армейцы, куда лучше вооруженные и имеющую бронетехнику и артиллерию, в считанные дни смели казавшуюся абсолютно незыблемой административно-командную вертикаль в регионах.

В нашем областном центре произошло приблизительно то же самое – вэвэшники, сняв ночью с охраняемого периметра большую часть личного состава, взяли штурмом здание областной администрации, повыкидывав из окон засевших там немногочисленных ментов. Временную администрацию возглавил командир «вованского» полка.

Побродив еще по пустынной площади вокруг полуразрушенного здания, я пошла домой со странным чувством, как будто побывала на похоронах какого-то не очень близкого, но все же хорошо знакомого человека. Впрочем, если вдуматься, то именно на поминках по навеки исчезнувшему политическому режим я и побывала.

А выживать (именно выживать, а не жить) становилось все труднее и труднее. «Новая Администрация» не сделала ничего нового, кроме как огородилась колючкой и бетонными блоками, создав внутри города «зеленую зону», – аналог оккупационных «зеленых зон» в Кабуле и Багдаде. Ресурсов больше не стало. «Апофеозом» мудрости было «решение» всеми способами выгнать людей из городов «на подножный корм» в деревни и «сельскохозяйственные коммуны».

Все происходило постепенно, но быстро. Сначала позакрывались немногие оставшиеся не разгромленными магазины, на их место пришли стихийные рынки растущие, словно метастазы раковой опухоли. Торговцы собирались буквально на каждом свободном пятачке, оперативно стаскивая туда картонные коробки и скамейки, выломанные в ближайшем сквере и под охраной дюжины мрачных личностей в разномастном камуфляже, вели свой незамысловатый бизнес. Торговлей это было назвать нельзя хотя бы в силу того, что все сделки были скорее обменом ценностями, поскольку очень скоро стало ясно, что рубль, как денежная единица, не стоит даже той бумаги, на которой напечатан. Лишь первое время отдельные состоятельные счастливчики расплачивались неведомо как сбереженными долларами и евро, а потом окончательно наступила эпоха натурального обмена.

Все это время я провела, бесконечно блуждая по сотням расплодившихся базарчиков, пытаясь (иногда даже успешно) выменять хоть что-нибудь полезное для нынешней жизни в обмен на то, что когда-то оставляло смысл жизни в прошлом. Первым ушел на рынок замечательный южнокорейский телевизор «Самсунг» с экраном чуть меньшим, чем крышка письменного стола. Тогда еще из-за наличия электричества подобные вещи неплохо ценились, и в результате этой бартерной сделки я получила продуктов почти на четыре месяца более-менее сытой жизни. Следующим обреченным стал ДВД-проигрыватель, за который я умудрилась-таки выменять у прижимистой крестьянки аж целый мешок картошки, что для того времени можно было считать очень выгодной сделкой. А вот почти новую кофеварку «Скарлетт» я просрала, причем практически в буквальном смысле этого слова – потащив давным-давно ненужный агрегат на рынок в надежде обменять на какую-нибудь крупу, я, поддавшись случайному порыву, отдала его за две банки сгущенки, которые по приходу домой и съела в один присест, намазывая на размоченные в кипятке сухари. Конечным результатом этой гастрономической оргии стало многочасовое бдение на унитазе, благо в то время канализация функционировала еще более-менее исправно.

С реализацией музыкального центра у меня вышла крупная промашка – именно в это время на город обрушилась первая волна веерных отключений электричества, и вся бытовая техника резко упала в цене. (И вправду кому нужен домашний кинотеатр, если свет дают хорошо, если на три часа в день?) Поначалу было дико видеть, как за разбитыми витринами магазинов сиротливо сгрудились супернавороченные домашние кинотеатры и плазменные телевизоры. Брошенные и никому не нужные, они почему-то напоминали мне гламурных декоративных собачек, всех этих пудельков и мопсов, которые вдруг надоели своим хозяевам и тут же оказались на улице. Когда-то они было желанны и престижны, украшая интерьеры элитных квартир и фешенебельных коттеджей, а теперь хозяева забыли про них, занятые куда более важными делами. Например, пытались выжить.

Одним словом, хотя вырученные за мой «Филипс» с пятидисковым чейнджером два пакета вермишели были скорее моральным утешением, чем реальным доходом, но тогда я радовалась и этому.

Последним я, скрепя сердце, рассталась с ноутбуком, «наварив» на этой сделке на удивление много. Электричество в большинстве спальных районов города уже начало переходить в разряд экзотических явлений, вроде северного сияния или шаровой молнии, и понимая бесперспективность обмена навороченного ноута на банку тушенки, я пошла ва-банк – смотавшись на армейский блок-пост и в два счета охмурив истосковавшегося по женскому обществу радиста, за пару часов зарядила аккумуляторы своего «Ровербука» после чего исчезла, оставив незадачливого сержанта в состоянии глубокого разочаровании. На следующий день я толкнула ноут на отдаленном рынке барыге-кавказцу с лицом не слишком обремененным интеллектом, продемонстрировав ему на экране какую-то эффектную игру-стрелялку с кровищей и взрывами. На вопрос «Как эта фыгня будэт работат когда батарэйка сядэт?» я небрежно ответствовала, что, мол, без проблем, все пашет от солнечных батарей, при этом демонстративно ткнув пальчиком в собственноручно наклеенные на верхнюю крышку ноутбука прямоугольные кусочки закопченого стекла.

Столь дерзкая коммерческая операция позволила мне хорошенько затариться едой и протянуть до первых холодов, когда «неожиданно» для всех стало ясно, что этой зимой отопительного сезона не будет. Совсем.

С первыми же морозами на всех окрестных блошиных рынках синхронно подсочила в цене теплая одежда, но при этом нашлось очень мало желающих ее продавать. Именно в это время все окончательно осознали, что проблемы в стране из экономического кризиса плавно переходят в полную катастрофу, а нынешняя зима станет настоящим тестом на выживание, который сдадут увы, далеко не все. Лица людей на улицах как-то резко переменились, куда-то исчезли апатия и обреченность, теперь куда ни посмотри, кругом была видна какая-то отчаянная, даже бесшабашная удаль, эдакое чувство собственной обреченности, смешанное с желанием хорошенько повеселиться напоследок. При этом лишь незначительная, самая параноидальная, часть пресловутого электората предпринимала хоть какие-то существенные приготовления к предстоящей, страшной зиме. Из отрезков труб и старых железных бочек варганились печки-буржуйки, самые продвинутые и вовсе складывали внутри квартир настоящие печи. Почти в это же время электричество перешло в категорию умозрительных абстракций даже там, где оно еще было – при первых же сильных морозах решившие согреться самопальными обогревателями горожане напрочь выжгли все трансформаторы на районных подстанциях. Власти предприняли тогда первую и последнюю попытку ремонта, но все свелось к новым выгоревшим дотла трансформаторным будкам.

Приблизительно в это же время мне впервые по-настоящему повезло – умер сосед напротив, древний, но еще крепкий дедок с лихо закрученными усами, как у Буденного. Его супруга, чистенькая и трогательно-вежливая седенькая старушка, называвшая меня всегда не иначе, как «доченькой», посвятила меня в свою тайну, которую она, вполне обосновано, боялась выдать первому встречному. Оказалось, что Иннокентий Кузьмич был не только заслуженным машинистом и ветераном труда, но и заядлым браконьером. Именно благодаря этому его курковая незарегистрированная двустволка и избежала повальных конфискаций легального огнестрела, организованного с истеричной поспешностью агонизирующей властью. Старушка панически боялась разглашать эту «страшную» тайну, будучи в силу совкового воспитания уверенной, что стоит только поделиться этим секретом хоть с одной живой душой, как ее тут же упекут в далекий сибирский лагерь вместе с убийцами и насильниками. Мне она решила довериться лишь по причине полной безысходности – к тому времени положенные пенсионерам социальные пайки не выдавали уже третий месяц, и старушка переборов страх, решила пуститься во все тяжкие, сменяв ружьишко «на что-нибудь покушать». Я мигом смекнула открывшиеся передо мной перспективы и мгновенно согласилась стать посредником в совершении этой полукриминальной сделки.

Тогда оружие еще не стало предметом свободной купли-продажи наравне с картошкой и мылом, а потому, как всякий эксклюзив, имело огромную ценность. К тому же оружейные рейды привели к тому, что оружие осталось на руках либо откровенных бандитов, либо состоятельных граждан, сумевших откупиться от заявившихся за стволами «конфискаторов». А осенний взрывообразный рост преступности и вовсе повысил спрос на любой, даже самый завалящий ствол до немыслимых пределов, поскольку каждому стало ясно, что в самое ближайшее время уже сам факт обладание хоть каким-то оружием станет синонимом выживания. Именно поэтому я и согласилась сыграть роль посредника в продаже бесценного ружья. Причем в продаже самой себе.

Конечно, я вовсе не собиралась платить за него реальную (читай – просто фантастическую) цену, которую дали бы за него серьезные торговцы, благо Пилагея Ильинична со своим хроническим маразмом навряд ли понимала истинную ценность предмета торга. (Угрызения совести, мучившие меня по этому поводу исчезли где-то через полминуты размышлений на эту тему. В конце концов не надо быть провидцем, чтобы понять тот простой факт, что нынешнюю зиму бабка все равно не переживет, а драгоценный «тозик» достанется случайному мародеру.) К тому же, к моей вящей радости, в комплекте с ружьем бабулька отдавала три десятка патронов с крупной дробью, но и полторы банки пороха, вкупе с полусотней латунных гильз и коробкой капсюлей. Это окончательно развеяло все мои сомнения в плане чистоплотности такого торга.

Сделка совершилась к всеобщему удовлетворению, Пилагея Ильинична получила кроме муки и консервов еще и одну из двух печек-буржуек, привезенных мной со своей заброшенной дачи. Вторую, с приваренным баком для подогрева воды с превеликим трудом вытащенную из тесной бани, я предусмотрительно оставила себе. Однако, и тут пришлось понести немалые расходы – за вывоз печек из садового кооператива пришлось отдать двум жадноватым деревенским мужичкам полбанки бесценного пороха.

Где– то в это же время начали исчезать армейские блок-посты. Поначалу с каждым днем уменьшался их численный состав – по ночам отчаявшиеся солдатики дезертировали поодиночке, унося с собой оружие и сухпайки. В конце концов, все кончилось тем, что один из отдаленных блок-постов, в котором из личного состава осталось лишь полдюжины офицеров, был захвачен какой-то бандой, грамотно снявшей часового, а затем вырезавшей так и не успевших проснуться военных. К приезду тревожной группы все стрелковое оружие, запасы продовольствия и топлива исчезли без следа вместе с нападавшими.

Спустя несколько дней, все оставшиеся войска и милиция были сосредоточены вокруг центра города и парочки пригородных элитных поселков. И тогда на улицы пришла настоящая анархия…

Самое первое убийство, произошедшее у меня на глазах, случилось уже на вторую ночь после того, как армия и милиция сдали город на откуп уголовникам и мародерам. Где-то за полночь на улице послышался шум драки, затем дикий, какой-то нечеловечески вопль, прерванный хлюпающим ударом, словно кто-то пытался обработать громадную отбивную кузнечным молотом. Затем все мгновенно стихло, лишь слышался удаляющийся топот обутых в тяжелые зимние ботинки ног.