Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

– Зачем же тогда…

– Я ставлю тебя в известность. Если ты с чем-то не согласна, – ты прямо сейчас берешь свои шмотки, и валишь отсюда. Куда хочешь. Можешь – жаловаться в Новую Администрацию; можешь, – к гопникам, или в деревню, или в коттедж, – куда ты там собиралась. Можешь попытаться там жить, мысля позитивно, да! Я даже дам тебе с собой пару банок консервов, намародеренных нами, или заранее запасенных МНОЙ, – но не больше, поскольку покойникам консервы ни к чему. А то, что грохнут тебя с твоим «позитивным мышлением» вскоре – это и к бабке не ходи, точно. И повезет, если грохнут «гуманно»… А вот косметику можешь забрать всю! Хоть весь шкаф, хоть в несколько заходов. Я больше не намерен выслушивать твои поучения, как и что мне делать в этой ситуации. Поскольку в ситуации ты сечешь, как заяц в алгебре!

Со стороны дивана послышалось одобрительное покашливание Толика.

– Да, ты живешь отжившими, или книжными представлениями о жизни! Это не с целью тебя уязвить, а чисто констатация факта. Ты считала себя «бизнесвумен», хотя бизнеса как такового, зубастого и когтистого, ты близко не видела! Ты жила в своем «хрустальном шаре», где люди – лапочки, где рулит косметика и визаж, где определяющим является «позитивное мышление». И сейчас, когда этот твой «хрустальный шар» разбился, ты начинаешь метаться, и пытаешься из осколков сложить еще один, – лишь бы не видеть реальную жестокую действительность. Действительность, в которой нет места сюсюканью, где все определяет простой и грубый личный интерес. И, что самое омерзительное, – ты и мне, и нам пытаешься навялить свое книжно-розовое представление о жизни!..

Неразборчивое, вполголоса, бормотание мамы. Ничего не понял. И снова жестко, громко и отчетливо голос бати, с жестоким:

– А мне плевать! Будешь делать то, что я скажу – или пошла отсюда! Мне тут твои понты без надобности! Или сейчас садишься и выслушиваешь, что я говорю, и принимаешь это. Или не принимаешь, – и валишь к чертовой матери! В Администрацию. С просьбой поставить тебя на паек и снабжение. Можешь им рассказать, что у нас оружие, и то, что я намерен сделать с теми, кто попытается его отнять у нас. И пожаловаться, что тебя из квартиры выгнали. Где ты, черт дери, прописана! – и не забудь помахать там паспортом с пропиской, и копией лицевого счета! Внятно??

Снова неразборчивое, уже явно со слезами, мамино бормотание. У меня от жалости сжалось сердце. Ну что они делают?? Нельзя же так с родными! Но у меня не появилось и намека на то, чтобы пойти и «защитить» маму, поскольку со всем, что говорил батя, я был полностью, 100 % согласен.

– А вот этого не надо! Сопли подотри! Не надо мне тут этих женских штучек, – со слезами и всхлипыванием! Меня выставить из квартиры ты пыталась вполне спокойно, без всхлипов! Сейчас, здесь, это – не сработает. Мы сейчас говорим о серьезных вещах, о выживании, и твои сопли, слезы и эмоциональные увещевания ничего не стоят. Ты же не пыталась гопников остановить слезами? Потому что они были объективной реальностью, – простой и жестокой. Сейчас мы тоже говорим об объективной реальности, – так почему ты считаешь, что тут твои слезы что-то значат?

Пауза.

– Короче! Я сказал, – и ты слышала. Или ты сейчас валишь отсюда, – или ты садишься; выслушиваешь то, что я имею тебе сказать, и принимаешь к сведению. И руководствуешься этим в дальнейшем. Получаешь пищу, воду, защиту-безопасность, настолько, насколько мы сможем это организовать. Но при этом не возникаешь на тему «то не так и это не эдак», – во всяком случае, относишься к тому, что твой голос лишь совещательный как к должному. Просто потому, что ты женщина, а я мужчина. И в этой, мужской ситуации, ты должна знать свое место! Просто чтобы выжить. Как, собственно, всегда в истории и было – это нормально. Как только, и если, вновь будут цениться гламурные рассуждения о «подлинных жизненных ценностях», визаж и макияж, и будет «один человек равно один голос», – можешь рулить. Если я дам. А сейчас ты будешь делать то, что я скажу, если хочешь получать от меня – пищу, воду, защиту!

– Как в пещере, мля! Эти… как их?… Кроманьольцы! Шкура, мамонтятина, дубина! Гы, – раздался голос Толика с дивана, но батя на его реплику не отреагировал

.

– Я, кстати, тебя не гоню! Можешь занять любую из пустующих квартир, – вон их сколько. И ключи есть. Или я уйду в другую. Но только снабжать себя будешь – сама. И как пищу готовить – сама будешь решать. И защищать себя на выходе, – тоже сама будешь…

– Ты меня унижаешь! – плачущий голос мамы.

– Да ни в коем случае! Это только тебе кажется. Более того, – это ты себе выдумала, – «унижаешь», «принижаешь мое достоинство» и прочую херь! Я всего лишь показываю тебе твое место в новых социально-экономических условиях, возвращаю твое «я» туда, где оно и должно бы находиться! Никаким «унижением» тут не пахнет! «Про любоввв» тут речь давно не идет. К сожалению. Да, к сожалению. Я, старый дурак и романтик, до последнего, но ты… Ладно! Но если ты… Если ты не можешь, не умеешь добыть мамонта, и оборониться от саблезубого тигра – ты не должна диктовать охотнику тактику его охоты – он в этом лучше разбирается! Внятно??

Я, затаив дыхание, прислушивался к происходящему, стоя в прихожей, за прикрытой в комнату дверью. И тут сзади меня раздался прерывистый, можно сказать, судорожный, не то вздох, не то всхлип. Я дернулся в сторону и непроизвольно схватился за нож. Прямо автоматически! – миг, и складник с серейтором уже был у меня в руке, раскрыт, и готов поразить нападающего. Во, черт, автоматизм-то выработался, – со всеми этими событиями…

Это была всего лишь Элеонора. В обтягивающей черной блузочке на голое тело, в джинсах в обтягон и в сланцах на маленьких ступнях с аккуратно накрашенными красным лаком ноготками, она неслышно оказалась у меня за спиной, войдя в открытую мной же входную дверь квартиры. И уже, как я понял, довольно давно стоит у меня за спиной и так же, как и я, подслушивает… Вот я баран! Хорошо, что батя не видит, – я бы наверняка получил хорошую взбучку за такое раззвиздяйство.

– Че тебе надо? Че ты приперлась? – тихо, чтоб не услышали в комнате, зашипел я на нее, сделав зверское лицо.

Но она лишь приложила палец к губам, и аж со вниманием повернулась боком к двери, чтобы лучше слышать. Вот зараза! Но не драться же с ней здесь!

А батя продолжал:

– Вот и нормально. Села – значит, принимаешь мои условия. Повторюсь – я тебя здесь не держу. Но и вывихов твоих, как прежде, я не потерплю.

– Вот ты сказала «готов убить только за то, что они приехали», – и даже не поняла, какую дурь сказала. Иногда я думаю, что я зря распинаюсь, – до тебя не доходит. Видимо очень сложно улавливать отвлеченные моменты для женских мозгов…

«– Ой, бляяя… – подумалось мне, – Зря он это. От конструктива в эмоции, – там бабы сильнее, опять перебранка будет…»

Но батя не стал развивать «тему женских мозгов», а продолжил по существу:

– С чего ты взяла это – «убить всего лишь приехавших чего-то там проверить»? Я их что, в гости звал? Они приехали ко мне с оружием, с автоматами! Ты думаешь, они были с автоматами чисто чтоб собственную безопасность обеспечить? Нет! Для того, чтобы при случае «настоять на своем!» Власть – это не синяя мигалка на машине, это не барабан на шее и не флаг над домом, и не удостоверение «народного избранника». Власть – это в первую очередь сила; сила, способная принудить к выполнению выгодных именно ей условий игры! Если нет силы – это не власть, будь она хоть трижды легитимной и пятирежды всенародно избранной! И, в свою очередь, сила, – если это действительно серьезная сила! – неизбежно становится властью! МаоДзеДун сказал: «Винтовка рождает власть», – и он был прав! В мирной, стабильной ситуации это явление не бросается в глаза, оно затушевано всякими культурными и традиционными моментами. Но в период смены формаций вся суть обнажается. Как на Диком Западе. Или вот как сейчас. Власть сейчас тот, кто может заставить с собой считаться. Потому они и приехали с автоматами – чтобы с ними считались. И, если бы они узнали все, как было на самом деле: что гопники удрали не просто так, – а от наших стволов; что мы планомерно занимаемся мародеркой и ни в коем случае не собираемся подчиняться указанием этой Новой Администрации, если они противоречат нашим интересам, – то… То, очень может быть, они бы захотели заставить меня, ну, и Толяна, конечно же, и Серегу, да и тебя, подчиниться им. Их решениям. Если надо – то и с помощью оружия. Потому они и были при автоматах… Что там они для «ослушников» приготовили: каторжные работы на сельхозплантациях или переработку в консервы – это уже не суть важно… Ты извини, я несколько нетрезв, и потому, возможно, излагаю излишне обстоятельно…

– Я заметила!

– Вот только не надо надо мной взмывать! – батя, чей тон постепенно снижался и в конце тирады опустился почти до бормотания, вновь резко взбодрился и заговорил прежним жесткими и ясным голосом.

– Не надо оценивать то, что я тебе так подробно излагаю как признак слабости! Считай это моим тебе подарком, – то, что я так подробно все разжевываю. Мог бы просто послать нахер!

Молчание. Я поежился и взглянул на Элеонору. Она была вся внимание, аж шею вытянула. Зар-раза! Но не выталкивать же ее сейчас с неизбежным шумом.

– Так вот. Они приехали ко мне с оружием, незваные, не имея ничего предложить мне, кроме как подчиняться. Им нечего дать нам! Ни защиты, ни продуктов! Ни стабильности! Ничего, кроме наставленных в пузо автоматов, чтобы настоять на своем. Нахер такая власть нужна! Чем они отличаются от гоблинов, которых порубил Устос?? Чем? Наличием галстука и печати на бумажке?… Нахер они пошли!! Так вот, я тебе еще раз повторяю – если бы я счел целесообразным, я бы положил этих двоих из нагана прямо здесь. Они и «мама» бы сказать не успели! А Толян бы из люгера загасил бы остальных двоих!

– Обязательно! – раздалось с дивана Толяново утвердительное, – Но лучше было бы, если бы у меня был автомат!

– И, возможно, так и стоило бы поступить!

– Очень может быть, что и стоило бы! – опять поддержал Толян, – Все же минимум два «укорота». Плюс боекомплект. И бензин.

– Но я счел, что это лишний риск, и отпустил их. И даже презентовал этому… тезке Лермонтова, бутылку коньяка, честно награбленного в магазине. Так что… Не тебе и не здесь судить меня о моих побудительных мотивах, – как видишь, все продумано и разумно!

Молчание.

– Серый! Серый, черт тебя подери!! – крик бати, – Тебя долго ждать??

Ойййй… Он ведь точно знает, что я подслушиваю! Ясно же, что будь я на улице, я бы его не услышал!.. Я шарахнулся от двери, чуть не сбив Элеонору с ног, вытолкнул ее за дверь, аккуратно прикрыл дверь на лестничную площадку и прошипел ей:

– Прежде чем входить – стучать надо!

Эта зараза показала мне язык. Я показал ей кулак. И понесся вниз, на улицу.

Надписи меня разочаровали. Я думал там немного, – а он весь фасад извозюкал… Буквы высотой в метр, явно аэрозольным баллончиком… «Крысы». Ну и «крысы», ну и что… Я оценил ситуацию и поплелся домой.

Там уже все устаканилось. Толик сидел по-прежнему на диване и строил глазки Элеоноре, которая, как пай-девочка сидела и пила с мамой чай на кухне, делая вид, что его не замечает. Батя, задрав ноги на стул, сидел в кресле и рисовал на листе бумаги какую-то схему.

– Ну, что там с покраской? Получится?…

– С покраской… Уй… – мне было мрачные вилы заниматься какой-то покраской-закраской дурацких надписей, тем более, что их и возобновить ничего не стоило. Вот приспичило бате… На фоне неохоты мой пытливый ум тут же придумал оригинальное решение:

– Значит, насчет покраски. Смысла нет никакого. Там черная краска, автоэмаль, так что и закрасить можно только черной. Ну, есть у нас краска. А зачем закрашивать? Чтобы было на фасаде две черных кляксы? Чтобы он через ночь намалевал надписи уже белой краской, или там красной?… Мы ему что, в маляры нанимались?

– И что ты предлагаешь? Забить на это?

– Нет, почему же забить?… Использовать! Тебе этот… как его? Эпитет! Эпитет «крысы» что – ухо режет? Нет. И мне нет. Ну, пусть мы будем «крысы». Ну так давай я завтра возьму баллончиков в маркете, и разрисую эти надписи в стилизацию. Вы видели, сколько в городе сейчас надписей в стиле граффити? Ну и… Чем наш дом хуже?

Маркетом, или «супермаркетом» мы как-то негласно стали называть квартиры, в которые мы перетащили почти все наши намародеренные запасы. Теперь там все не валялось кучей, а стояло рядочками и лежало кучками, – как в настоящем супермаркете, откуда и назвали. Хотя до полного порядка было ох как далеко.

Батя переглянулся с Толяном, тот пожал плечами, и батя дал добро:

– Дерзай. Постарайся только не награффитить там слишком уж страшно – все же у родового гнезда фасад красить будешь…

– Обижаешь! – мне сама идея постепенно стала нравиться все больше. Это не надоевшее уже шастание по разоренным магазинами и кафе, это творческая работа!

Весь вечер я творил эскизы и подбирал баллончики.

На следующий день к полудню все было готово. Толик по обыкновению урыл куда-то, батя был занят тем, что тянул по этажам провод от квартиры Ольги Ивановны с двенадцатого этажа, постоянно наращивая его всякими обрывками и обрезками. К тому времени мы еще не разорили радиомагазин и подсобку АТС, и с проводами было неважно. Батя решил установить телефонную связь с нашим «смотровым постом», и, надо сказать, за полдня вполне успешно с этой задачей справился. Использовал домофоны, батарейки, звонок, еще какую-то электроерунду, – но теперь с Ивановной можно было переговариваться, не бегая к ней на этаж.

А я тем временем закончил свое «граффити». За отсутствием посторонних во дворе следила из окна бдительная старушка, явно довольная порученной ей важной миссией. Батя даже предлагал снабдить ее биноклем, но она отказалась:

– Нешто, милок, я и так не слепая. Все вижу.

Когда все было закончено, я позвал всех «принимать работу». Батя, мама, пришедший уже Толик, и даже нарисовалась эта вертихвостка Элеонора; они столпились во дворе, обозревая мои художества. Я, реально, несколько даже волновался, хотя и отдавал себе отчет, что все это – ерунда по сравнению с действительно серьезными задачами, стоящими перед нами. Но все же, все же… Любой творец волнуется, представляя публике свое творение, не так ли?…

Ну че, надо сказать, оно понравилось. Во-всяком случае, никто не критиковал, хотя я уже заготовил фразы: «Не нравится – сделайте лучше!» и «Конечно, художника каждый обидеть норовит!». Никто не обижал, все одобрили. Я черной краской и серым металликом для теней обработал стилизованно ту писанину, что оставил гопник; плюс на дверях написал большое «МЫ», так, что получалось «крысы» «мы» «крысы». А, главное, над козырьком подъезда, где Устос рубился с гопниками, нарисовал большую, насколько смог, морду оскаленного крыса. С зловещими передними зубами. Я старался. Я вчера весь вечер рисовал эскизы, и вот сегодня воплотил… Пацанам бы понравилось… Где они сейчас…

– Нормально! – хлопнул меня по плечу батя.

Мама промолчала. После вчерашних разборок с батей и его ультиматума она ходила какая-то потухшая и задумчивая. Но не ушла ведь! Ничего, оттает!

Элеонора фыркнула:

– Мне бы вот было западло быть крысой! Еще и декларировать это!..

Толик ее быстро укоротил:

– Ну так, лапочка, ты в другом подъезде живешь… Нарисуй над подъездом курицу крашеную, – и будешь считаться райской птицей! Га-га-га! – и сам заржал над своей шуткой; ему было совершенно положить на то, что он этим конкретно Элеонору опускает, а может, он это специально и делал.

Не знаю. Но спасенная нами красотка только криво улыбнулась и заткнулась, не сказала больше ни слова. Что я, в частности, отнес к результату осмысления подслушанного ею вчера батиного монолога. Нормально! А то еще будет тут выступать – кто-то ее мнением тут интересовался! Я подмигнул Толику, – и он мне в ответ.

– Ну что… – сказал батя, – теперь у нас не просто «Башня», а «Крысиная Башня»… А мы – ее зубастый гарнизон.

– Я буду Главным Крысом, – тоже попробовал пошутить я.

Так родилась Крысиная Башня.

ВОДА. БЫТ

Батя давно говорил, что главное в городе, когда будет отключено центральное снабжение, это вода. Не газ, не элекричество и не канализация, – вода. Даже не жратва. Можно жечь мебель, обогреваясь. Можно на костре готовить пищу. Можно гадить в полиэтиленовые пакеты или просто на улице. Одежду можно сшить из одеяла. Но без воды – полный и быстрый капец. Потому что бы мы ни делали, батя, да и все мы, держали этот вопрос в голове. Вода! Пока что воду давали – утром и вечером, по полтора-два часа, но ясно было что это долго не продлится. Напор был слабый; у нас, на третьем этаже, вода еще шла, – а на пятом – уже нет. Каждое утро я относил ведро с водой Ольге Ивановне на двенадцатый, чтобы она не трогала пока свои запасы. Каждый раз она меня очень благодарила и приглашала попить чаю с вареньем. Я отказывался. А однажды она напекла пирожков, целое блюдо, и принесла нам…

Словом, вода – это была та еще проблема.

Как вариант была еще река, – через Мувск ведь протекает река, Свизничь, и, в общем, недалеко от нас, по прямой километра полтора, не больше. Мы, конечно, держали в уме этот вариант, – но он конкретно не нравился. Случись что – ходить туда, это однозначно подставляться. Где хищники охотятся? – на водопое. Кроме того, что уж из себя представляет вода из реки, в период всеобщего бардака – мы не заблуждались. Батя так и сказал, что как только в город перестанут подавать воду, из оставшихся жителей половина передохнет от дизентерии. Конечно, воду можно фильтровать, чистить и кипятить… Но кто грамотно умеет это делать, из городских-то? Нет, однозначно таскать воду из реки был не лучший вариант.

Как– то батя сказал, что идеально было бы иметь под домом свою скважину или колодец. Но, конечно, это были лишь мечтания.

Пока же мы затарились запасом воды просто циклопических объемов! У бати оказалось запасено большое количество пятилитровых пластиковых канистр-бутылей из-под покупной воды, – несколько лет, когда мы ездили отдыхать на природу и брали с собой покупную воду, он не давал нам выбрасывать пустые емкости, собирал их, просто-напросто мял, плющил, – и дома где-то компактно заначивал. Теперь они пригодились. Каждый день, когда давали воду, мы доставали эти канистры, уже расправленные, и набирали воду. Собственно, я набирал, один – это сделали моей обязанностью, пока не кончились бутыли. Пока вода набиралась, в емкости, по примеру Ольги Ивановны, телепалась на леске связка серебряных предметов. Батя, конечно же, не поверил в дезинфекционные способности освященного крестика, но вот о свойствах серебра обеззараживать воду он высказался самым положительным образом. Ионы серебра, говорит, дезинфицируют. Потому мы и достали из семейных запасов: чей-то старый серебряный крестик, пара серебряных ложек, серебряный же полтинник послецарских времен – с кузнецом на аверсе, – связали все это в сетку и оставляли в посудине, пока она набиралась. Так просто, для профилактики. Воду, которую пили, все равно обязательно кипятили – батя был очень осторожен.

Вообще он сказал, что у него для обеззараживания хватает реагентов – та же марганцовка, например. Но это уже только на самый крайний случай, и на случай действительно грязной воды. Вдруг действительно придется таскать из реки?

Кроме того, у нас дома стояли две 40-литровые пластиковые бочки с водой и два офисных кулера с 19-литровыми бутылями. А на кухне, – шеренга трехлитровых стеклянных банок с «расходной» водой.

Мы заполнили водой, перетаскивая ее ведрами, все ванны в тех квартирах, от которых у нас были ключи, и все емкости в них: ведра, банки, тазы. С «мародерки» у нас нашлось огромное количество больших, 200-литровых прочных пластиковых пакетов. С батиной подачи мы и их приспособили под водяные емкости, – набирали такой «бурдюк» до половины, предварительно на всякий случай поставив его в другой такой же мешок, завязывали, – и оттаскивали в сторону. Места в Башне было теперь много. А будет, как заверил батя, и еще больше, – просто руки не доходили взломать замки и добраться до оставленных квартир. Но когда-нибудь мы и этим займемся!

Честно говоря, эта нудная работенка – набирать и таскать воду, – задолбала. Но что делать? К тому же у меня, как и у бати, наверное открылись хомячиные гены: мне приятно было осознавать, что с каждой бутылью воды, с каждым пластиковым «бурдюком» и с каждой набранной ванной мы крепим свою обороноспособность, повышаем автономность. Мы теперь могли неделями вообще не выходить на улицу. А зачем? В Башне все есть! Мы становились полностью автономными, как подводная лодка.

Канализация раз и навсегда кончилась. Еще до полного исхода соседей. Трубу надежно забило. И хотя Толик предлагал: давай, говорит, разломаем канализационный стояк в подвале, и пусть фекалии шпарят прямо в подвал, он большой, надолго хватит; батя эту идею отмел. Нам, говорит еще мало вони? И заразы из подвала не хватает? Да и подвал… Мало ли!

Чтобы не вонять в квартире, мы отвели под «отправление естественных надобностей» одну из квартир – как раз квартиру того самого козла, который, как мы предполагали, и настучал в Администрацию о битве Устоса с гопниками. Толик, как и обещал, выломал дверь в его квартиру совершенно варварским способом, ломом и кувалдой.

– Засекай, – говорит, – Серый. Берусь ее вынести за двадцать минут.

Ну, двадцать не двадцать, но за полчаса он ее зверски выломал, частично вместе с косяком. Теперь дверь не закрывалась и напоминала собой мятую бумажку.

В наглухо заткнутый унитаз, тщательно застеленный изнутри полиэтиленом на скотче, вставлялся и крепился пластиковый же мешок. Попользовался, – закрыл крышкой. Там же над раковиной с отбитым сливом – самодельный умывальник из пятилитровой канистры и запас «технической» воды, – все так же, в ведро с вставленным в него мешком. Воняло, конечно. А что делать? Мама пыталась «поднять восстание», но батя резонно ей заметил, что если она собиралась слинять в деревню, то там принцип сортира тот же, – дыра в деревянном полу в узком и шатком строении. Так что выбирать особо не из чего. А воняет… Вон, говорит, возьми землю из горшков – и присыпай, если не лень. По мне, говорит, пусть у этого урода в квартире и воняет… «Ходить далеко» говоришь? Ну так представь, что в деревне живешь, а «одиночное строение» – на краю огорода. Ночью – вон, «ночную вазу» используйте… Не графья! – хотя и «графья» в свое время не чурались! Зажрались, типа, избаловала цивилизация!..

Раз в день кто-нибудь из нас завязывал «поганый мешок» скотчем и утаскивал его на помойку, давно уже превратившуюся в гору зловонного мусора и рассадник мух. Все, само собой, старались отлынивать от этой «почетной обязанности», пришлось составлять график. Я глубокомысленно предложил мешки не утаскивать, а складировать там же, в спальне, например. И метать их на головы осаждающих. Думаю, Устосу идея бы понравилась. Посмеялись, но батя сказал, что чтобы отбиваться от нападающих нужно явно что-то посерьезнее.

Доставлял Граф – наш чи-хуа-хуашка. После того побоища он как-то просек ситуацию и стал отказываться выходить на улицу. Все же в разуме этим мексиканским псинам не откажешь. И потому взялся гадить – метить территорию по всей Башне, не делая разбора, жилое это помещение, загаженный нужник или «маркет»-склад. Отучить его оказалось невозможно, а воды, чтобу убирать за ним, было мало. Правда, батя выцепил как всегда в своем «выживальщецком нетбуке» информацию, что моча хорошо нейтрализуется раствором марганцовки, и теперь прибирать Графовы художества ходили с «пшикалкой» заряженной этим самым раствором. Конечно, до прежней чистоты, что в квартирах, что в подъезде Башни было далеко, но мы все же старались поддерживать порядок и чистоту – «не в хлеву живем», как выразился батя.

Квартира Устоса как-то сама собой превратилась в некое мемориальное место. В ней мы не хранили ничего из запасов. Заделали фанерой выбитое стекло, закрыли окна. Спартанская обстановка квартиры, память о героически погибшем Устосе и развешенное по стенам рыцарское оружие настраивали на серьезный лад, без всяких смеху. чков. Не сговариваясь, мы превратили ее в место, где мы обсуждали самые серьезные дела. «Скала совета», как почему-то назвал ее батя.

Готовила жрачку мама. Последнее время ей стала приходить помогать Элеонора, которая как-то прибилась к нам. Типа подружилась с мамой. Собственно, деваться ей было некуда, только что идти в «Центр Спасения» – че ей там, ехать картошку полоть? Батя ее, конечно, так и не нашелся. Грохнули его наверняка, чего уж там. Такое время.

Как– то я подслушал, о чем они говорят с мамой. «Джинсы с заниженной талией – это круто. Стринги – это круто. Но когда стринги видно из-под джинс, – это не круто и вообще шлак…» Чокнулись они, что ли? А потом я понял, что это они просто уходят от действительности в эти разговоры из другой жизни. Действительность-то – это вода два раза в день, свет только вечером на 2–3 часа, и то напряжение так прыгает, что мы не рисковали подключать ни телевизор, ни комп. Какать – в пакет… На мусорке еще недавно рядком лежали трупы гопников. Кровь и мозги на первом этаже мы, правда, соскоблили и смыли… Вот они и жуют «процент лайкры в материале», да какой вид помады выгоднее подчеркнет ее форму лица, – чтобы не чокнуться…

У нас– то, мужиков, были вопросы поважнее… Толик конкретно зациклился на том, что нужно оружие посерьезней наших пукалок, и батя его поддержал, но не одобрял гопнических, рискованных попыток оружие у кого-то «отобрать». Но, пока батя «был весь в раздумьях» Толик оружие добыл… Но это уже случилось позже.

* * *

Толян, после того как «все это началось», завязал стричься коротко. Вернее, просто вообще перестал стричься, и за несколько месяцев вполне оброс. Он даже стал волосы, чтобы не мешали, стягивать на затылке в пучок. Стильно, типа.

Но на днях я его застал за странным занятием: он сидел у нас в зале за столом, перед настольным маминым зеркалом, и, взлохматив волосы, рассматривал свою физиономию. А батя расхаживал у него за спиной и поучал:

– … не получится. Старайся одеваться, как одевается старшее поколение, и именно малоимущее. Затрепанная, в пятнах и заштопанная дешевая китайская курточка будет в самый раз. Немотря на жару! Волосы – пусть торчат во все стороны. Вообще, вид должен быть убогий и «непреуспевающий». Но не бомжовский. Во-первых бомж таких как ты габаритов и статей вызовет подозрение; во-вторых бомж – это опасность, что что-нибудь сопрет. Нужно выглядеть просто обычным человеком, которому не повезло. Ботаном. Для этого хорошо подходят очки. Хорошо какой-нибудь яркий, запоминающийся и нелепый элемент в одежде: вязаные перчатки без пальцев или шерстяная полосатая шапочка с цветным помпоном будут в самый раз. Они отвлекают внимание и создают образ немного ушибленного пыльным мешком человека. Помогают создать у наблюдателя чувство превосходства: «Во, чудик! Ну и оделся! Ну и чучело!» – а это полезно. Тот, перед кем ты чувствуешь превосходство хоть в какой-то области, кажется неопасным и в других областях. Подсознательно. Но, конечно, важно не переборщить. Идешь – в глаза не смотри. Вообще в лицо не смотри, смотри под ноги. И уже периферическим зрением обозревай округу…

Тут он заметил меня.

– Че тебе, Серый?

– Ниче, – говорю, – так…

– Иди-иди, – говорит.

Задрали уже. Конспираторы хреновы.

Я ушел в другую комнату и стал смотреть в окно. У нас большой двор, в центре двора окаймленная газонами и деревьями асфальтированная площадка под стоянку авто. Обычно всегда забитая битком, так что трудно приткнуться. Сейчас на ней стояли лишь четыре машины, из них одна, насколько помню, и вообще давно никуда не ездила. Разъехались… У нас-то в Башне вообще практически мало кто остался, мы да Элеонора с Ольгой Ивановной, да еще пара квартир, они должны слинять на днях, – все очень пересрались после нападения гоблинов и битвы на козырьке подъезда. И это хорошо, – не надо дежурить у дверей, не надо открывать-закрывать приходящим. Батя сделал решетку на окно лестничной клетки, выходящее на козырек. Собственно, мы с ним сделали. Утром вооружились ножовками по металлу и отправились к недалеко стоящему зданию районной администрации. Оно уже давно было заперто, пустовало – какие сейчас районы… Там, вокруг территории – забор из оригинальных декоративных решеток. Решетки массивные – но крепятся всего-то на четырех нетолстых стержнях, которые мы с батей перепилили, сменяя друг друга, меньше чем за час. Потом приволокли решетку к дому, с трудом, надо признаться, затащили ее на козырек… Потом я еще помогал бате ее крепить. Закрепил он ее просто – припер откуда-то кусок трубы, установил ее поперек окна изнутри в подъезде, и решетку-то к ней и привязал, примотал толстенной проволокой; такой, что гнуть ее приходилось пассатижами и еле-еле, а закручивать – монтировкой. В нескольких местах.

Толяна помогать, конечно, не было. Он, как выражался, «не люблю тупую работу», – где-то шастал, чего-то там «разведывал», так что упираться пришлось только нам с батей.

Когда закончили, он залез на козырек и попробовал решетку пошатать. Где там! Решетка держалась как влитая. Правда и нам на козырек уже было не выбраться из этого окна. Батя задумчиво что-то бормотал про то, что неплохо бы и остальные решетки «приватизировать», но, посмотрев на мое кислое лицо, сказал, что «как-нибудь попозже». Здорово мы намучались с этим окном.

А что? Теперь Башня была снаружи почти неприступна – первый этаж и почти все окна второго этажа – в решетках, входная дверь – стальная, ее даже скопище гоблинов ломом за час взломать не смогли, магазин под домом (давно не работающий, и выходящий входом на проспект), – тоже за решетками. Конечно, если подогнать машину и рвать тросом, то… Но тоже не сразу, да и мы просто так сидеть не будем. Одна из квартир, из тех, от которых у нас были ключи, служила в том числе и нашим складом ГСМ. Там держали почти все топливо, натыренное с заправки, да привезенное батей с Толиком с его бывшей работы. Что-то у них там тогда случилось неприятное, не любят они вспоминать о его бывшей работе, переводят разговор… Что бы это могло быть… Я размышлял, мысли перескакивали с одной ассоциации на другую. Привезли, уже после нападения гоблинов, оттуда и бензин, и масло, и жидкое «печное топливо» – много! В канистрах, в пластиковых бидонах, пластиковых же бочках с завинчивающимися крышками, даже в трехлитровых банках с полиэтиленовыми крышками стояло топливо и бензин. Если сверху офигачить нападающих горючим… О! Надо найти охотничьи, негаснущие спички – были где-то, и подготовить бутылки для коктейля Молотова. Кстати, магазин…