Текст книги ""Фантастика 2025-119". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Алина Углицкая

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Подъехали к Башне, со стороны проспекта, когда уже темнело. Батя сказал, что пока свалим мешки в магазине, все одно он изнутри закрывается, а потом растащим по этажам. Наделаем ларей под картошку… Я уже знаю, как… – он уже весь был в планах.

Потиху подъехали, потиху припарковались задом ко входу в магазин, осмотрелись… Все тихо. Тихо и уже темно. Батя с Толиком открыли дверь в магаз и стали перетаскивать мешки, укладывая их просто на пол в разгромленном торговом зале. Первыми перетащили туда пленников.

– Вот ты, брателло, запасливый, – а почему у тебя у самого картошки нет? – пыхтел Толик, таща очередной мешок.

– У меня много чего нет. И к сельскому хозяйству, знаешь ли, питаю стойкое отвращение! – отмазывался батя, вскидывая мешок на плечо.

Мы с Белкой пасли по сторонам, я с автоматом, теперь уже моим. Еще не все даже перегрузили, как зашебуршалось в холодильнике за стеной, прикрывающем вход в Башню, – ну точно, «домашние» засекли возвращение «кормильцев» и лезут встречать…

Точно, вскоре забрезжил свет маленького аккумуляторного светильника и показался Володя, и мама, и Люда. Охота была в дыру лазить. Волнуются, видать.

– Ну вы прям вообще, все вместе приперлись, вот зачем? – забухтел батя, – Свет притушите! С улицы же видно!

Володя! Ты ж за старшего! Чего все приперлись??

Володя заверил, что все в Башне в порядке, что единственный наш оставшийся в живых пеон Равшан накормлен и заперт, что питание с мины на входе он отключил… («Я бы заметил, если бы не отключил! И не только я – весь квартал бы заметил!» – проворчал батя); поставил светильник под прилавок и все вместе обступили батю и Толика. Посыпались вопросы.

Одиннадцать мешков картошки вызвали бурный восторг. Мы почувствовали в натуре себя некими кроманьольцами, притащившими в пещеру тушу только что ухайдоканного мамонта. Бурное ликование вызвала печка – особенно среди женской части населения. А бидон с медом вызвал просто таки экстаз! Нет, сахара у нас было много, даже очень – но мед есть мед!

Мама только постаралась подпортить впечатление, заявив:

– Ну точно разбойничий притон, встречающий разбойничков с удачного налета! – хотя на мед и картошку с печкой сама была вполне рада. Батя, перетаскивая с Толиком очередной мешок, только метнул на нее неодобрительный взгляд, – и она смешалась.

Тут все заметили двоих связанных пленников. Младший только что-то неразборчиво скулил; а старший, низкорослый плешивый субъект непонятного возраста, кряхтел, и трусливым голосом просил:

– Эта… Очень вас прошу… Очень руки затекли, просто никакой возможности терпеть… Я вас умоляю…

– Ты смотри, какие не деревенские слова знает: «умоляю»… – изумился Толик, пинком в грудь заставляя того замолкнуть.

– Да че. Сериалы, небось, и в деревнях смотрят… – подхватил батя, и обступившим пленников домашним: – Это пленные. Взятые в бою, чтоб не было сомнений. С оружием в руках, если для кого это важно. Чтобы совсем не было вопросов, – эти граждане намеревались нас троих, вот меня, Крыса и Белку, обратить в рабство, экспроприировав и наше носимое имущество, и последующие результаты нашего рабского труда! Причем Белку намеревались определить в весьма специфическое рабство, вы все люди взрослые, и догадываетесь, в какое. Володя, нет, не надо светильника, я же сказал. Завтра рассмотрите. Им предстоит на благо нашего Дома теперь много и плодотворно трудиться, успеете еще познакомиться. А все остальное, включая фургон – наш законный трофей. Короче, – хватит тащиться! Володя! Сейчас этих перекинем в Башню; а ты тащи цепи от Ибрагима и Джамшута, с болтами и инструментами, – сразу их оформим. И отведем спать, – там уже Равшан, думаю, им сам объяснит политику партии. Да, кстати, при перемещении по дому – мешки им на головы, непрозрачные, Володь, сооруди-ка сам… Предметно с ними завтра разговаривать будем. Лена, Люда! Включайте паяльную лампу и примус, поставьте как можно больше воды греться; нам всем нужно помыться, особенно ребятам. Толя! Куда думаешь отогнать фургон? Понадобится он нам еще?

Все засуетились, занялись делом. Володя скрылся в Башне; женщины туда же потащили самый маленький мешок с картошкой, чтобы сегодня же на ужин «сделать пюре». Батя взял за шиворот щуплого лысого коммерсанта и потащил также к холодильнику, переправлять его внутрь Башни.

Толик собрался отгонять машину, окликнул Белку, – одному таскаться влом, да и небезопасно в общем; но Белка отмазалась, что «ей надо привести себя в порядок, она жутко устала, ее кормят только обещаниями, и вообще – она первая мыться будет!» Тогда я поехал с Толиком. Взял, по причине уже полной темноты, с собой автомат.

Машину поставили среди разбитых и разграбленных таких же на пустыре прямо напротив Башни, только пришлось объезжать административный корпус завода, превращенный в разграбленные уже магазины и салоны; за забор, и ставить с обратной стороны. Жилья там на прямой видимости не было, и вроде бы там никто давно уже не шарился, – незачем было. Толик все одно, что-то там вытащил из двигателя, и мы отправились домой.

Вернулись, когда все уже собрались в большой комнате квартиры на 6 этаже, заменяющей нам теперь общую столовую. На кухне вовсю сипела паяльная лампа, грея стоящий на треноге эмалированный бак с водой; тут же на примусе варилась картошка, присматривающая за ней Люда сказала, что Белка уже моется. Это надолго, эта коза любит поплесаться, было бы чем; впрочем, ванна не единственная. Пошли пока в «столовую». На составленном из трех общем столе уже стояла тарелка с медом, и мама в углу у бидона начерпывала его в кастрюльку, чтобы отнести Ивановне.

Батя с Володей уже определили на ночь новых пеонов; и Володя где-то копошился по хозяйству. Батя, таская мед ложкой, не обращая внимания на мамино «Подожди, сейчас картошка сварится!», рассказал нам, что Володя-то одного из пленных узнал! В молодом парне, что был с моим, теперь уже, автоматом, он узнал сына того мужика, у кого они останавливались с машиной во время так неудачно закончившегося бегства к границе. Точно, говорит, он! Я, говорит, хорошо его запомнил! И они же с его батей, говорит, ограбили нас; отняли и машину, и припасы! Так разволновался, что, говорит батя, думал его кондратий хватит! Сунулся морду бить – парню-то. Еле оттащил его.

– А парень – в несознанку! Не знаю его, и все! Первый раз вижу! Пришлось начать дознание, – просто чтобы знать, с кем дело имеем. Володе-то я сразу сказал, что то, что отняли машину – это был «знак», что не надо вам переться к границе, бессмысленно это; надо было сразу в Башню возвращаться; просто вы не привыкли внимание на «знаки» обращать… Да и не убили ведь, в рабство не взяли; что по нашим временам, считай, есть проявление исключительного милосердия! Даже что-то из одежды дали.

– Ну, парню для порядка в морду дал пару раз; потом старшего, – Иванов его, кстати, зовут, нахер нам его имя, пусть так и будет: Иванов; – вытащил в другую комнату. Там его маленько попрессовал, чтобы мысли приняли нужное направление, и спрашиваю: какие машины в семье у Кольки? Сколько? У них ведь, оху. вших деревенских коммерсов, сейчас по несколько машин во дворах, – поотжимали у городских-то, или сменялись. Надавил на него, – тот и потек: вот такие-то и такие, всего четыре штуки у его бати, в том числе и бежевый пассат-универсал, только он давно не ездит… Ну и… Все стало предельно ясно. Володя чуть их не затоптал, в гневе-то. – Олег хохотнул, – Хотя я ему сказал, – что он тогда, всерьез собирался в Германию через Польшу на машине доехать? Затея с самого начала была дикой. Не те так другие бы отняли. Впрочем, это все неважно. А важно то, что этот коммерс плешивый, Иванов, себя позиционирует как вполне состоятельного по нынешним меркам человека, и предлагает его отпустить за выкуп. И за Кольку, говорит, его батя наверняка выкуп даст; тоже не бедствуют. Я и подумал – а это идея! Я пока не слышал про такой способ заработка в Городе и крестностях, поскольку до сих пор это было как бы бессмысленно – ценности сменились. Но сейчас, я смотрю, стал формироваться новый класс собственников-хапуг, и плешивый Иванов – его яркий представитель! Так что, камрады, не исключено, что мы станем одними из зачинателей нового вида бизнеса в изменившемся мире, да. А что? В Аргентине вон, во времена кризиса, сей бизнес был вполне распространен; и в той же Бразилии, Колумбии… В Чечне так вообще общепринятый уважаемый способ заработка. Так что в сей теплой компании мы не первооткрыватели.

Как связаться? Ну, это вопрос технический; как и то, чего за его плешивую голову, и обоссанные штаны молодого, можно получить, – решим! Ну а пока… Пока, конечно, как принято, потрудятся «на стройках народного хозяйства», не кормить же их задаром? Мне вон надо сахар растирать, делать новые мины; аммонал хочу попробовать; а молодой пока проходы подолбит на пару с Равшаном…

Батины слова были восприняты с полным одобрением; Толик сразу начал мечтать, «кого следующего»; что «теперь заживем», купим у вояк КПВТ или лучше Утес, «шмелей» и РПГ достанем… Белке, говорит, не ПМ, а швейцарский ЗИГ достану, знаю, говорит, где можно сменять, но, блин, дорого! – ишь, не забыл!

Батя тут же заметил, что к этим, новым, нужен новый «регламент» – раз их менять будем, то нечего им по Башне таскаться, поселим их отдельно от Джамшута, пусть не общаются. И чтоб окна закрыты, в смысле – непрозрачны – заделать. При перемещении по Башне – мешок на голову. Где что долбить – вот работа, делай, закончил – опять мешок на голову, – и на выход. Нечего им в Башне ориентироваться, ни к чему это. Вредно для нашего здоровья.

Мама только, готовя ужин и слыша наши расклады, косилась очень неодобрительно, прям почернела вся, негативные эмоции от нее ментально так и перли. Я пожалел, что батя стал обсуждать это здесь, надо было поговорить в «совещательной комнате» в квартире Устоса.

Люда принесла свежеприготовленного пюре, выставила соленые огурчики, паштет; все так аппетитно пахло, что, хотя уже нарисовалась вымывшаяся раскрасневшаяся Белка в банном роскошном халате и Люда сказала, что вода кипит, я решил мыться попозже, после ужина. Батя опрокинул рюмку конфискованного у коммерсов коньяка, похвалил, и тоже принялся за жрачку. Мы с утра ничего не ели, а день был насышенный событиями и нервный. Хотя и плодотворный. Стол, освещенный аккумуляторным фонарем и парой свечей, был просто шикарным!

Стали во время еды вспоминать «как было» и проводить «разбор полетов», как батя выразился.

Тут мама и встряла:

– Вы как шайка разбойников после налета! Обсуждаете удачный грабеж! Посмотрели бы на себя со стороны!

Но ей не фартило, – батя ее «успокоил» буквально несколькими фразами:

– Смотреть со стороны – это хорошо и красиво. Морально правильно. Я тоже вот взгляну «со стороны»: вот ты взяла хлеб, мажешь его медом, – а и хлеб, и мед отняты нами у несчастных тружеников села; как понимаешь, в результате разбойничьего половецкого набега!.. А неплохо деревенский хлеб с медом идет, правда?…

Тут мама бросила кусочек хлеба и выбежала из комнаты. Наверное, плакать. Люда проводила ее сочувственным, а Белка – непонимающим взглядом.

Насчет прошедшей операции Толик высказался:

– Ты, Олег, перестраховываешься! Ты тут целую «операцию Багратион» распланировал! Надо было проще!

– Но ведь получилось? Получилось, нет??

– Ну, получилось. И что? А сколько раз могло сорваться? Вот нафига детей-то было тащить? (Белка фыркнула, я чуть не подавился) Пошли бы мы с тобой вдвоем, – что, мы бы вдвоем троих деревенских засранцев не сделали б? Ты, брателло, стареешь, наверно! Да я их один бы сделал! Вот как тогда…

– Стоп! – прервал его батя, – Ты, пожалуйста, не путай! Ты шел тогда, конкретно зная, что тебе предстоит. Инициатива была за тобой, расклад ты ясно представлял, – и потому риск был, но минимальным. А тут совсем другой расклад! Сколько их в месте дислокации – мы не знали. Как вооружены, насколько серьезны или беспечны – тоже не представляли! А может их там бы было не двое, у фургона, а пятеро! И все нервные, и с автаматами?…

– Ой уж! Откуда??

– Откуда я знаю «откуда»? Откуда-нибудь! Ты смотри – у крестьян приехавших в арсенале АК-105, почти новый, кто бы мог предполагать?… Мы ничего про них не знали! И потому нужна была тройная гарантия! Что и было достигнуто. Во-первых, основной упор был не на огневую мощь и не на навыки, а на внезапность. Когда, знаешь ли, очкастенький интеллигент в кепочке и очочках, от которого не ждали большего сопротивления, чем высказывания типа «прекратите, я вызову милицию!», мигом превращается в зубастого крокодила со стволом в руке – у оппонентов наступает когнитивный диссонанс!

– Чего наступает?…

– Неважно. Надо было выглядеть максимально безобидно. А что может быть безобидней, чем затруханный интеллигентишка, и сопровождающие его парень с девушкой, почти дети? Вот они и расслабились. А «интеллигент и дети» – это уже три ствола! Это уже и против пятерых бы сработало. Плюс и задача стояла не порешить их там всех, а взять в плен. Если бы порешить – я бы и сам справился, дело нехитрое… А ты – для подстраховки. И для отвлечения внимания в случае чего. Что и было успешно реализовано! Ты, кстати, спецом мимо стрелял, я так понял?

– Не-а… – Толян вдруг покраснел, что было для него неожиданным, и что было отчетливо видно в свете белого света стоящего на столе кемпингового фонаря, – Честно говоря, я стрелял на поражение. Этому, молодому с автоматом. Но не с упора, а с рук, и в движении, да с глушителем, да я еще опасался в автомат попасть, который он к груди прижал, потому целил в голову… Словом, мазанул я. Оба раза.

Он кинул пристыженный взгляд на нас, и отдельно – на Белку. Та ехидно усмехнулась. Сидела вся такая напаренная, в махровом халате и накрученном на голове полотенце; и поедала хлеб с медом, запивая чаем.

– Ну, неважно, – продолжил батя, наливая себе очередную рюмку – Факт тот, что фактор отвлечения был задействован. Не было бы тебя со Стечкиным, мы бы и сами справились. Даже наверняка. Ну, может быть, взяли бы не двоих, а одного; – того-то, Кольку, я завалить готов был; вовремя он одумался. Вот. То есть ты был для страховки, только. А будь их там больше, и будь они более настороженно настроены – твой ствол был бы очень в тему. А так – мы втроем вполне бы справились… Правда, ребята?

– Да! – проглатывая кусок хлеба и запивая чаем, сообщила (в сотый раз!) Белка – Справились бы. Я того, толстого, что ко мне лез, успокоила в момент!

– Да справились бы… – ответил я, – Втроем-то точно бы справились. И вдвоем с тобой тоже бы справились.

Я подумал и добавил:

– Я бы, наверное, и один бы справился, ну, как Толик тогда, с патрулем. Но пленных тогда бы точно не было…

Сказал, а сам был совсем в этом не уверен. Это одно дело тут, за столом, понтоваться; а там, в одиночку… Я вспомнил три этих наглых рожи, их самоуверенный гогот, твердая уверенность, что перед ними – жертва… Помпа, автомат; и еще ружье, что было в машине. Нет, я бы не струсил. Но… При одной мысли, что я мог бы быть перед этими тремя уродами один, хотя бы и с наганом, меня обдавало холодком. Хорошо, что все кончилось! И… Надо больше тренироваться! Чтобы быть как Толик – все на рефлексах; он бы точно всех троих положил бы и не поморщился, хотя бы и голыми руками.

– …А с тобой, брат, идти – это был бы однозначно дохлый номер! Ты себя в зеркало давно видел? Ведь ты же, как ни оденься, вылитый бандит – прям как из американского кина, будь ей радиоактивная земля пухом. Они бы с тобой нас на стволах бы и держали, фиг бы ты что достал, риски бы повысились неизмеримо!

– Да ладно! Я тоже умею маскироваться. Патруль вот…

– Ты сам говорил, что патруль тебя вблизи не видел! Что они ведели? Сутулого бомжа – издалека. А эти нас вплотную обсматривали. Да и не повел бы он тебя к фургону, просто не рискнул бы! Другое дело – интеллигент и двое детей!

– Бать, про детей не надо; это уж перехлест. Эта… Гиперболизация. – вставил я, но он только отмахнулся.

– Ну… Вообще где-то ты прав, да… – с неохотой согласился Толик.

– Вот! – заключил батя, – Конечно прав! Кстати, все не просто так. Вот, думаешь, зачем я Серого заставил надеть новую курточку – прям из магазина?

– Ну? Зачем? – заинтересовался Толик. Мне стало тоже интересно. Одна Белка уже зевала. Незаметно вернувшаяся уже мама и Люда пили чай и внимательно слушали наш разговор. Пришедший Володя стал накладывать себе картошки.

– А затем, чтоб этот коммерс сразу заценил, что курточка, – хорошая, и видно, что дорогая! Качественная. И, соответственно, захотел бы ее себе заиметь. То есть, что бы ни случилось, какие бы у них планы не были, – в Крыса стрелять бы не стали; во всяком случае, сразу. Да, представь себе, я и такой вариант развития событий в голове держал, – что коммерс захочет нас сразу и всех просто убить! Черт его знает из каких соображений! Может, он тоже, как и я, перестраховщик! Вот в этом случае курточка бы давала Крысу лишний шанс – что не будут ее ни рвать, ни пачкать. В любом случае потребуют сначала снять. А когда под курточкой наган в оперативной кобуре – это дает неслабый шанс! Понял?…

– Ну ты мозга, братан! Да… Могло так быть, да. А Эльку могли стрельнуть, нет?

– Ну, ты че? Такую фактуру портить? В фактурную девку точно бы стрелять не стали!

– Выходит, ты один рисковал?

– Да не… Что возьмешь с несчастного интеллигента, который последний раз матерился в пятом классе, ударив по пальцу молотком на уроке труда!

Оба засмеялись.

Тут вмешалась Лена:

– Олег, я в целом поняла, куда и как вы ездили. Получается, вы себя как наживку подставляли?…

Олег недоуменно посмотрел на нее. Он как-то и думать забыл, что его тут внимательно слушают, и не только сын с Толиком (Белка ушла спать, напоследок напомнив Толику, что «насчет обещанного она по-о-омнит!..»).

– Ну да. В общем, так и есть.

– И ты рисковал? В том числе сыном?!

Олег помолчал, переваривая сказанное; и взвешивая варианты ответа. Больше всего ему хотелось наорать: «Да! Дааа!!! Я сознательно рисковал жизнью сына, Белки и своей собственной!! Потому что время, когда можно было выжить „не рискуя“ – кончилось. Вообще! То есть и раньше, „до-всего-этого-бардака“ вообще не рискуя можно было только „выжить“, не больше; сейчас же „не рискуя“ выжить нельзя ВООБЩЕ, вернее – уровень выживания таков, что лучше сразу сдохнуть: рабство. Рабство в „сельскохозяйственной коммуне“, или рабство у разворотливого мужичка. Да и в обоих случаях это не выживание, – это оттягивание смерти – от голода, от болезни, из-за прихоти охранника или хозяина… Чем риск смерти хуже такой участи, чем??»

Но, как– то быстро, подсознательно прогнав в голове варианты ответа, и дальнейшее развитие «разговора», ответил проще и короче:

– Да.

И налил себе еще рюмку.

– Бать, не сопьешься? – подмигнул Крыс. Толик встал, потянулся, и со словами «Пойду-ка я… Эльку проведаю… Заверю ее в моем обещании еще раз…», подмигнул Олегу с Крысом и вышел.

Крыс нахально остался, сделав вид, что пьет чай. Он прекрасно по опыту уже знал, что будет в результате, – разборка, ничего хорошего, но… Как бы чего не вышло. Батя потихоньку, рюмка за рюмкой, уже ополовинил бутылку коньяка; и хотя, как обычно, опьянение у него выражалось только в конкретном покраснении лица и чуть дрожащих руках, а также – обычно – в желании поговорить, но… День сегодня был того… как сказать? Нетривиальный. – Во!

Васильченки о чем-то шептались, прихлебывая горячий сладкий чай; в углу, где почти не доставал свет свечей и светильника.

– А если бы?… А если бы они отдали тебе то, что ты просил? Ну, сменялись бы? Честно?

– Такого по определению не могло быть.

– Ну а если? Вы бы… Ты бы их все равно ведь ограбил?

– Я-ни-кого-не-грабил! – сказал Олег с расстановкой, – Да, я подставился. И подставил ребят – как наживку. А ограбить пытались нас. А мы лишь защищались. Да! – он остановил отстраняющим жестом Лену, изо рта которой уже готовы были вылететь обличения и обвинения, – Да! Если ты настаиваешь, пытаешься все привести к той морали, которая больше не существует, к тому, черт побери, уголовному кодексу, который приказал долго жить, – то да. Мы ограбили их. И это… Как там?… Насильственно лишили свободы. И, что интересно, ни грамма в этом не раскаиваемся – ни я, ни ребята…

– Ты еще про брата своего вспомни, – он-то уж точно не раскаивается!

– Да… Это точно. Так вот. Если на мгновение допустить такую вероятность, что этот… Иванов. Иванов бы решил у нас честно купить обрез, – за мешок картошки, как я предлагал! – он бы нас никуда не повел. Принес бы мешок и сменял. Или договорился бы, чтобы мы подошли на следующий день. Но он хотел с нас поиметь – и не только обрез. Вообще…

Олег потер лоб. День был трудный, нервный, да еще выпил. Мысли путались. Подкатывало раздражение на идиотские вопросы.

– Если бы вдруг он захотел честно сменяться, я бы его грабить не стал. Зачем? Вокруг масса сволочей… С которых можно поиметь… Зачем грабить честного человека?… Тем более – убивать? Это нехорошо…

Он вдруг пьяненько захихикал:

– Иванов – честный… Этот плешивый пройдоха, со своим племянничком, который с папашей двух стариков из их машины выкинул, а с этим дохлым жиртрестом – честный?… Хи-хи-хи… Да он вообще забыл, что такое вообще делать «честно»! Он посрать-то честно не сходит!..

– Постой, вы и убили там кого-то?? – воскликнула Лена.

– Да… Не без того… В порядке самообороны, так сказать. Этих коммерсов ведь трое было, вот один и успел за ружьем кинуться. На окрики не реагировал. Ну и… По законам военного времени – в расход. Застрелили.

Олег говорил, и чувствовал, что звучит это как-то неубедительно. Неубедительно для всех, кто там не был. Наверное, это всегда так: невозможно объяснить человеку, мыслящему не в тех пропитанных опасностью, страхом и адреналином, категориях, почему ты поступил так, а не иначе. Отсюда и получаются все эти «контртеррористическая операция» и «как вы могли так поступить» – про военное-то, по сути, время; и при военных взаимоотношениях: вот он враг – убей его, или он убьет тебя! Но тем, кто этого не нюхал, этого не объяснить, – слова получаются какие-то фальшивые, неубедительные. Как сейчас.

Он вновь ощутил всю напряженность той ситуации; болезненный, тянущий в животе страх за сына и Белку, – в то время, как надо было играть разиню-интеллигента; и выдернуть люгер не раньше и не позже, потому что секунды ошибки могли все сломать, испортить… Он вновь, как в реале, ощутил сивушно-луковый запах, исходивший от толстого Жоры, его лапа, похотливо тянущаяся к лицу Белки; напряженно сжавшийся рядом силуэт Сергея. Жора, ломанувшийся к своему «Моссбергу», как бегемот сквозь камыши. И Колька, жмущий на спусковой крючок не снятого с предохранителя автомата. А ведь… Если б… Пришлось бы… Если бы успел! Но как это все объяснить тем, кто там не был; обяснить ей – недавно еще, да и до сих пор, не мыслящей своей жизни без регулярных визитов к косметичке?

– И кто…убил?…

Олег вновь отчетливо увидел рвущегося к ружью толстяка, и пули, бъющие в его жирное тело. «Сказать – я?» – мелькнула мысль; но вместо этого вырвалось зло-залихватски:

– Да, собственно все. И я, и Толян, и сын твой, и даже Белка постаралась. Коллективно, так сказать. И при этом, заметь, никто из них в содеянном ни грамма не раскаивается!

Помолчали.

– Ты хоть понимаешь, что ты нашего сына сделал убийцей??

– Он защищался… – разговор стал давить на Олега своей вопиющей бессмысленностью.

– Ты все врешь! – раскрасневшись, обличающее продолжила Лена, – Если бы… Да ты по-любому хотел его ограбить! И тебе было все равно, кого – честный, нечестный, – что ты тут врешь?? Ты хотел ограбить – и ты ограбил! И убил! Потому что такова твоя натура! Как и твоего братца!

Увидев встающего Олега, быстро добавила:

– И сына этому учишь! Этого я тебе никогда не прощу!!..

– Мам… – вмешался Сергей, – Мам, ты не права. Ты совершенно напрасно на батю катишь! Тебя там не было…

– А ты заткнись! – сорвалась она, – Иди вон, – бей рабов палкой! Ты ведь это любишь, я знаю! Убей еще кого-нибудь! Весь в своего папочку!!

Сергей покраснел, у него затряслись руки. В наступившем молчании слышно было как потрескивают свечи и где-то за окном, далеко, кто-то дико орет пьяную песню. Володя с Людой, опустив головы, молчали. Встал:

– Бать, я мыться и спать. Пошли? Горячая вода есть…

– Да, Я сейчас. Ты иди.

– Нормально сегодня день получился.

– Да. Нормально. – Олег встал, и слегка покачиваясь, стоял, нависая над столом. Как-то отчетливо он почувствовал всю окружающую мерзость происходящего, пропотевшую рубашку и свернувшийся в спираль глупый засаленный галстук, надетый «для образа», и все еще не снятый. Так и не вымылся… Чужой дом. Чужая мебель. Чужие слова. Чужие люди. И только надежная тяжесть пистолета за поясом сзади давала якорь, уверенность, привязывала к действительности. И сын.

* * *

Он взглянул на Лену. Эта женщина… Из-за нее он в свое время не спал ночами, из-за нее мчался за тысячи километров, чтобы увидать, в робкой надежде, что может быть?… Может быть у них получится? Из-за нее был готов драться на дискотеках. Вспомнил, как это было – как, когда уже поженились. Дикий, какой-то совершенно нереальный, ни на чем не основанный страх, что она – вот-вот умрет! Почему, зачем, отчего?? Ничего этого не предвещало. Но он сбегал с работы пораньше, чтобы увидеть ее, прижать к себе, защитить от чего-то… Почему ТОГДА он боялся, что она умрет? Значительно позже он понял для себя это, – потому что счастье было настолько полным и всеобъемлющим, что он был уверен – такое не может длиться долго! Нет. Это был просто водопад, оазис счастья – она, его радость, его Лена была рядом с ним, она любила его – он верил в это! Это было настолько всепоглощающе хорошо, что… что это не могло длиться долго. А за себя он никогда и ни в чем не боялся.

Но оно, счастье, все длилось и длилось. Потом родился сын. Он стоял, прижимая к себе ворочающийся маленький сверток, и слезы счастья душили его.

А потом вдруг оказалось, что ее любви никогда и не было. Была ложь, было предательство, была приспособляемость – просто ради удобства.

Тогда – два года назад, когда он это понял; когда она выкрикнула ему в лицо ужасные слова; и главное – он понял, что это не для того, чтобы обидеть, не в пылу ссоры, как это бывает, нет, – это была правда: она никогда не любила его. Тогда сложились в один единый паззл те мелкие детали, которые только любящий человек может улавливать, чувствовать, – но до последней минуты не пускать в себя это знание, отталкивать его… Он чуть не умер тогда. Его убивало даже не отсутствие ее любви, в чем он за годы, чувствуя, привык обманывать себя. Его убивала та расчетливая подлость, с которой это было преподнесено – в самый удобный для нее момент, когда он стал больше не нужен, – в ее понимании. Бизнес был в ее руках. Машина. Квартира, в которую он, считая своим Домом, Домом Семьи, вложил все свои и деньги, и душу.

Ему казалось, что за два года он уже переболел. Все прошло. Нет? Видимо нет. Все нахлынуло болезненно-сильно. И вот – семьи нет, любимого человека нет. Есть расчетливая дрянь, обманывавшая всю жизнь. Вот она – сидит, раскрасневшись, напротив, и что-то говорит – но слов не слышно, только виден открывающийся рот. До сих пор красивая в свои 40 с лишним…

Дикая мысль мелькнула в его мозгу – рывком достать верный люгер (всегда наготове, всегда за поясом, всегда надежен, безотказен), – мгновенно, движение отработано тысячами повторений, никто даже понять ничего не успеет, – и прострелить ей голову! Потом – ствол себе в рот…

Зачем жить??

Зачем жить, если все кончено? Сколько можно терпеть, надеяться? Ведь все кончено – неужели непонятно??

Она так и не поняла, что только мгновение отделяло ее от небытия.

– Бать, пошли, а? Или я пойду – а ты дай мне свой ствол? Ну? На ночь – дай? Я тебе завтра верну… – канючил что-то почувствовавший Сергей.

Взгляд Олега упал на сына. Тот тоже что-то говорил, но слов не было слышно.

Нет. Рано еще уходить. Впереди… Да. Семьи нет, будущего нет. Но есть интерес. Просто интерес – жить дальше, и смотреть – до чего же мы все, черт подери, докатимся? И это, черт подери, интересно! И потому…Потому можно и подождать. Куда спешить? Всегда успеем! Кто сказал, что будущего нет??

Кто сказал, что цели нет? А просто жить, – разве не цель?

Слегка пошатываясь, больше не сказав ничего, он пошел спать.

* * *

– Лена, зачем ты так?… – подсела к столу Люда, когда кроме них с Леной и Володи, убиравшего со стола, никого в комнате не осталось.

Лена только всхлипывала, уронив голову на стол. Люда стала гладить ее по спине, успокаивая. Обернулась к Володе:

– Что ты? Ты не убирай, оставь, я сама сейчас помою, пока вода горячая.

– Я парафин пока потоплю. Свечки поделаю.

– Да что на ночь глядя-то? Горит, что ли?

– Так недолго ведь. Пусть застывает пока. Чтоб формы не простаивали…

Литье свечей стало для Володи своего рода хобби в постБПшной Башне. Деятельная натура требовала дела. Он уже не мог позволить себе бегать, тренироваться на улице, и потому бегал, нарабатывая сбитые за время скитаний и голода, навыки, по этажам Башни. И весь день он был занят, упорно трудясь на большом хозяйстве Башни, а вечером, больше «для души», лил свечи.

Прочесывая окрестности с мародерскими целями, Олег, Толик и Сергей не миновали и 118-ю поликлинику, теперь – с выбитыми стеклами на первых-вторых этажах, с сорванными зачем-то входными дверями. Собственно, для мародеров там не было ничего интересного, – лекарственные лотки, процедурные и аптеку разорили гопники в поисках наркоты и спирта еще в первые недели безвластия. Но Олег знал, что искать – в кладовой он обнаружил запасы медицинского розового парафина, применявшегося в процедурах. Его было много – порядка 20 килограмм в 500-граммовых кирпичиках, завернутых в пергаментную бумагу, и он был никому тогда не нужен… Сейчас Володя освоил из него производство свечей.

Технология была несложной, но не без хитростей: в конусного вида форму, склеенную из бумаги, натягивался вымоченный в растворе буры и высушенный хлопчатобумажный фитиль. Потом туда заливался расплавленный парафин.

Вообще с освещением было и так нормально, – раз в день на пару часов заводили один из генераторов, затащенный, для глушения звука, в находящийся в изоляции туалет одной из квартир; пока он охлаждал пару холодильников со скоропортящимися продуктами, заряжали аккумуляторы светильников и ноутбуков.

У Олега и без того были большие запасы уже готовых, фабричных свечей – как «длинных», так и «чайных», в алюминиевых чашечках; а в период всеобщего развала и мародерства сувенирные самые разнообразные свечи в разбитых магазинах и ларьках просто валялись под ногами, никому не нужные. Олег с Крысом натаскали их запас не на один год; кроме того у Олега было запасено и несколько керосиновых ламп с запасом керосина – но их пока не зажигали во избежание керосиновой вони. Собственно, хватало и фонариков на аккумуляторах, и аккумуляторных светильников, свечи же по вечерам зажигали больше «для антуража»; Володя даже, сделав переучет свечей, предлагал продавать их на рынке, поскольку после исчезновения электричества свечи неизмеримо выросли в цене; но Олег не одобрил: