Текст книги ""Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Глава двадцать шестая
ГДЕ ПРЕМИЯ, КАК И ВООБЩЕ ВСЯКАЯ ВЫГОДА ВЫПАДАЕТ НА ДОЛЮ АМЕРИКАНЦЕВ

Гуссейн все еще сидел на корточках, творя заклинание от дурного глаза, когда улица озарилась десятком факелов и фонарей. Несколько человек в белых абайях прогарцевало к домику пастора Арениуса.

Тот, кто был впереди, – высокий, смуглый, с лицом восточного типа, – остановил у порога свою косматую лошадку и соскочил на землю.

– Люди! Эй! Почтенный сэр! Мартин Андрью!

Он колотил без всякого сострадания в металлическое распятие, прикрепленное у дверей, – но, к его удивлению, в доме была полная тишина, и ни один голос не отозвался. Воздух, даже на пороге, был невыносимо душен от роз. Положительно, не начихаешься! Рванув за дверную скобу, косматый человек проник в дом и тотчас же отпрянул в ужасе. Перед ним, в неприличном изобилии, напоминая скорей паноптикум, чем мирный приют миссионера, лежали мертвые тела.

Неизвестно, что предпринял бы незнакомец, если б Гуссейн, отчитавший свою тень от кеосы, не вернулся в эту минуту домой.

– Полковник! – воскликнул он угрюмо: – аллах благослови ваш приезд. Спасите саиба! Спасите их! Девчонка подмешала им дьявольского зелья и удрала прямо в лапы кеосы.

Незнакомец быстро наклонился к неподвижным телам, принюхался к розам и тотчас же схватил лежавшую служанку за голову, приказав Гуссейну взять ее за ноги.

– Розы отравлены. Тащи их во дворик!

Покончив с ними, он побежал внутрь, минуя скромные комнатушки миссионера, споткнулся о распростертое тело отца Беневолента и добрался, наконец, до розовой кельи, где на ложе из смятых роз лежал бледный, как смерть, пастор Мартин Андрью. Незнакомец открыл окна, выбросил цветы, расстегнул кожаный пояс пастора, капнул ему на губу из крохотного флакончика.

Жизнь пробежала по желтоватым губам Андрью. Веки дрогнули.

– Эл-лида, – прошептал он, судорожно двигая пальцами.

Косматый уронил флакон.

– Эллида! – еще раз простонал пастор, открыл глаза и увидел своего спасителя.

Только одну секунду две пары зрачков глядели друг в дружку. Пастор Мартин Андрью первый закрыл глаза. Незнакомец не стал его тревожить. Поднявшись, он вышел в соседнюю комнату, где Гуссейн, как истый уроженец Алеппо, уже обдумывал, какому хозяину выгоднее служить.

– Старый дьявол, – медленно сказал приезжий, упорно выискивая взглядом потупленный глаз турка, – мы назначили тебя па это дело как настоящего мусульманина, в надежде, что это заставит тебя охранять англичанина, как человек охраняет между двумя пальцами пойманную блошку! Но ты оказался менее мусульманином, чем аллепповцем. Слышишь ты меня?

Косматый избрал неверный путь. Хитрый Гуссейн тотчас же почувствовал это. Полковник бил на идеологию, тогда как пастор Мартин Андрью хорошо платил, щедро платил, без разговоров платил.

– Чем это я провинился? – хмыкнул Гуссейн жалобным голосом. – Девчонка отравила бы и меня, если б я рискнул на вонючую понюшку.

– Ты отлично знаешь, чем, – крикнул полковник: – ты двадцать раз повторил за мной приказания, отданные тебе в Константинополе: не сметь возить девочку туда, где живут священнослужители, не оставлять пастора Мартина Андрью без присмотра!..

Но тут сам пастор Мартин Андрью, придя в себя и оправившись, показался на пороге и избавил Гуссейна и его верную тень от дальнейших неприятностей. Кинув на своего слугу многозначительный взгляд, красноречиво подчеркнутый жестом руки, тихонько ударившей по карману, – пастор спокойно обернулся к приезжему.

– Чему приписать высокую честь вашего посещения, полковник?

– Необходимости тотчас же, без промедления, ехать в Ковейт, – ответил приезжий: – все подготовлено. Фанатики хотят с минуту на минуту выступить. Каждый час может оказаться роковым.

В полном безмолвии пастор Мартин Андрью взял свою шляпу, успев незаметно кинуть Гуссейну набитый золотом кошелек. Но, когда оба они бросили прощальный взгляд на домик Арениуса и собрались было повернуть к вокзалу Багдадской железной дороги, отец Беневолент, взъерошенный, томный от розовой отравы, в высшей степени разгоряченный, кинулся им навстречу, размахивая руками, как тряпичная кукла.

– Джентльмены и достойные собратья, – завопил он голосом кумушки, только что давшей честное слово соблюдать семейный секрет, – сюда! На улицу Мертвого Павлина! В старую часть города! К Майдану!

Подскочив к пастору и полковнику, он подхватил их обоих под-руки, протащил за собой шагов пятьсот и остановился, предоставив им самим делать выводы из необычайного зрелища.

Майдан был переполнен турками, персами и персиянками. Высокий деревянный павильон выставочного типа возвышался на середине площади. Над павильоном развевался американский флаг. На витринах, прилавках и столах лежали груды самого соблазнительного товара – персидский калемкер, набойки, ленты, высокие шапки, шали, туфли, и все это снабжено рисунками по последней моде – серпом и молотом, портретами большевистских вождей и щегольскими лозунгами на турецком, арабском, абиссинском и фарсийском языках. А над всеми этими соблазнами висела огромная белая вывеска:

ГДЕ НАХОДИТСЯ МЫС МАКАРА?

Здесь, граждане, и решительно во всех отделениях мистера Мэкера, где только продаются шляпы его фирмы!

АРАВИЙСКИЕ НАРОДЫ! НОСИТЕ ШЛЯПУ МЭКЕРА! [173]173
  Игра слов: кэп – по-английски мыс и шляпа одновременно. Мэкер – делец и фамилия фабриканта.


[Закрыть]

Глава двадцать седьмая
НОЧЬ НА БЕРЕГУ ЕВФРАТА

Поздно ночью из городка Джерубулу, минуя вокзал Багдадской железной дороги, вышел караван из двадцати верблюдов и многочисленных погонщиков. Он оставил в стороне караванный путь на Моссул, шедший через Мардин, и направился безлюдной дорогой к городку Мескене, вдоль по течению реки Евфрата.

Несмотря на многочисленность погонщиков и поклажи, придававшей каравану купеческий вид, можно было заметить странные признаки поспешности и тревоги, с какой он вышел из города. Еще доносились резкие свистки локомотива, пение автомобильных сирен, гуденье моторов, крикливо и кощунственно нарушавших безмолвие ночи, а уже арабы остановили верблюдов, прислушались и завязали им ноги мягким войлоком, чтоб поступь их была бесшумна. Потом они спустили на лицо длинные шлемы с круглым разрезом для глаз. Потом, неожиданно для верблюдов, острыми палками погнали их прочь с дороги, в могучие заросли, к самой реке, вдоль которой шла другая, болотистая тропа, затапливаемая два раза в год. Она была скользкой и трудной, но гонщики предпочли вести свой караван по ней.

На верблюдах качались корзинки, крытые парусиной. В корзине по нескольку человек сидели путники. Если б звезды могли приподнять полог палаток и загореться в их глубине на манер Осрамов и других европейских домашних звезд, мы увидели бы, что путники тесно связаны друг с другом, руки их прикручены к спине, рты забиты тряпками, а сами они принадлежат к прекрасному полу.

Только один верблюд мог бы похвастаться более свободной поклажей. Палатка его широко распахнута. Ночной воздух гуляет внутри. Лай евфратского шакала и свист ночных птиц доносятся туда беспрепятственно. А из четырех мужчин, развалившихся на сиденьи, трое преспокойно курят душистые трубки, и только четвертый разделяет участь женщин: он связан.

– Конечно, достопочтенный отец, мы поступили с вами неполитично и, можно сказать, насильственно, – с важностью бормочет маленький черноусый мужчина, лежа сразу на четырех подушках и уткнув пятки в толстый живот своего соседа. – Но вы видите по нашему отъезду библейским способом, минуя немецкие вагоны и английские омнибусы, что нам крайне важно соблюсти тайну. Если б мы стали засылать к вам агентов и маклеров для переговоров, мы могли бы попасть в лапы английской полиции.

– Но что же вам от меня надо? – простонал отец Арениус, изнемогая от веревок: – я стар, измучен, болен. Кто вы такие? Почему вы не оставили меня в Джерубулу?

– Сколько вопросов сразу, – ответил черноусый, – это дурно, святой отец, очень дурно. Видите ли, вы нужны нам, чтоб отвечать на вопросы, а отнюдь не задавать их. Симпатичное маленькое стадо падших женщин, отче – вот с кем придется вам иметь дело, по всем правилам святой религии. Но я должен признаться, что вам отнюдь не следует вести их к раскаянию и отговаривать от порочной жизни.

Миссионер глухо вздохнул и хрустнул пальцами. Вселенная сошла с ума. Кентерберийский епископ повелевает проповедовать кавендишизм вместо христианства. Таинственные черные люди везут его для бесед с падшими женщинами, которых он не смеет исправлять. И, к довершению всего этого, пастор Арениус не может даже умереть, так как жизнь его, по-видимому, объявлена чрезвычайно ценной.

– Судя по вашим вздохам и разговорам в бреду, – продолжал черноусый, вы хоть и англичанин, отче, но разобижены этой нацией в пух и прах. Мы прямо признаемся вам, что ведем американскую линию. Нашим девочкам, отче, вы должны будете преподать строгую американскую ориентацию.

– Га! – гортанно вскрикнул араб, побрасывая кверху палку. Тотчас же десяток погонщиков остановили верблюдов и бесшумно скрылись в зарослях. Разговоры замолкли. Палатка задернулась. Тревога прошла по всему каравану.

Спустя секунду гонщик вынырнул из-под верблюжьего брюха и, сложив руки рупором, шепнул что-то толстому человеку с жирным, бабьим лицом и капуцинским ремешком на животе.

– Погоня, князь, – бархатным голосом произнес толстяк, – они промчались в автомобилях по шоссе. Нам следует расположиться в этих зарослях на ночлег, как советуют арабы. Пусть высохнет мое горло, если это не одноглазый дьявол, у которого я уволок красотку.

Князь Гонореску ничего не имел против ночлега в зарослях.

Подумав с минуту, он подмигнул секретарю, указал ему на миссионера и шепнул:

– Развяжите его и поведите к девочкам. Он боится наших преследователей не меньше, чем мы, и уж во всяком случае не удерет до утра.

Врибезриску угрюмо развязал отца Арениуса. Он догадывался, куда клонил его патрон. Так оно и случилось. Не успели они сойти из палатки на землю, как румынский князь протяжно свистнул носом, протянул ноги на переднее сиденье, раскидал руки направо и налево и тотчас же блаженно заснул, убаюканный шорохом Евфрата лучше, чем своей собственной генеалогической хроникой.

Между тем арабы остановили и других верблюдов. Палатки спущены вниз, на болотистой земле прикреплены сваи, натаскан хворост, устроено днище. Подушки набросаны на этот высокий насест, огороженный от страшных аравийских тигров колючей проволокой. Одна за другой сюда перенесены женщины. Но если пастор Арениус развязан и пущен с миром, как доброе жвачное, от которого не ожидают бегства, то бедняжки из «ковейтского» комплекта остались связанными по рукам и ногам.

Миссионер тихо повернул к Евфрату. Над ним, как тысячелетие назад, катились огромные ясные созвездия. Перед ним лежала священная река Библии, обмелевшая и матовая на поверхности, словно насыщенная ртутью. Небо над рекой было прозрачно-зеленое, как бутылочное стекло, и черные локоны деревьев, палочки тростника, щупальцы прибрежных кустов стояли на зеленом фоне, подобно японскому рисунку. Отец Арениус, чувствительный ко всякой глубине, был охвачен торжественной дрожью. Он продекламировал про себя двустишие Омара Хейяма и тотчас же, как истинный христианин, стал молиться. Что ему за дело до изменников и разбойников? Он знает, что ему делать, и если настала пора принять мученичество, он его примет.

С этими возвышенными и успокоительными мыслями пастор Арениус направился к падшим женщинам, дабы наставить их добру, принести милосердие и прощение и указать спасительный путь.

Поднявшись на свайную площадку, отец Арениус миновал жирного Апопокаса, тощего Врибезриску и очутился в душной тесноте подушек, среди нескольких десятков молодых женских тел. Полог поднят, звезды озаряют ночлег, и пастор без всякого труда мог увидеть, что ни одна из спасаемых им овец и не думает спать. Куда бы он ни взглянул, – на него, в свою очередь, внимательно и пристально глядели блестящие глаза, темные, светлые, большие, широко и узко расставленные, и без исключения очень красивые. Первая, на кого он наткнулся, была большая белая женщина, с рыжими косами, резким ртом и красивым овалом, Сарра из Нортумберленда. Она побывала в десяти европейских притонах и двух азиатских, – весьма почтенный стаж для молодой женщины, чтобы убедиться в абсолютной ненадобности лиц духовного звания для людей ее профессии. Ничего удивительного в том, что она крепко выругалась и снова опустила голову на подушку.

– Дети мои, – нежно произнес пастор, опускаясь возле Сарры, – я принес вам не осуждение, а слова милости и прощения.

– Вот тебе и раз, сэр! – воскликнула Сарра, опять подняв голову: – верно у меня в ушах звенит. Не хотите ли вы просить у нас прощения за всех власть имущих людей? Эка, захотели! Я лично не прощаю ни на пол-соверена и, будучи выбрана делегаткой нашего коллектива, уверена, что и товарищи мои не прощают.

– Бедняжка, – прошептал пастор Арениус, – да размягчит милосердный бог твое окаменевшее сердце. Да заронит в тебя эта ночь семена раскаяния!

Сарра фыркнула от неудачного оборота пасторской речи.

А тем временем с далекой подушки приподнялась другая головка; при дневном свете это была очаровательная, хрупкая головка полуребенка с голубыми глазами, ямочкой на подбородке и веснушками возле носа. Но сейчас было видно лишь бледное лицо с двумя темными пятнами век:

– Товарищ Сарра, – произнесла она ломаным английским языком. – Объясните этому дикому человеку основы социологии!

Глава двадцать восьмая
НЕПРЕДВИДЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ЖЕНОТДЕЛА ТАМ, ГДЕ СОБИРАЛИСЬ ОТДЕЛАТЬ ЖЕНЩИН

Таинственная малоазийсная ночь текла по всем своим циклам, воспетым персидскими и арабскими поэтами для добросовестных английских переводчиков, а пастор Арениус, открыв рот и сдвинув седые брови, сидел среди падших женщин и не уставал учиться самым неожиданным вещам, о которых он никогда в жизни не подозревал.

Звезды бледнели и потухали. Евфрат покрылся туманом. Шакалы и совы утихли. Хитрый Апопокас давным-давно проснулся, побуждаемый к этому близостью рахат-лукума. Но, услыша разговор миссионера со своим девичником по политграмоте, так и застыл, преисполненный любопытства.

Между тем Арениус был перенесен в область ничего общего не имевшую ни с грехом, ни с прощением, ни с душой, ни с ее делами. Посвященный рыжей Саррой и маленькой Минни Гербель в простые истины социологии, миссионер долго вздыхал и, наконец, воскликнул:

– Но… но, милые мои, что же теперь делать?

– Шевелить мозгами! – воскликнула одна из девушек.

– Бороться, – произнесла другая.

– Когда мы думали, как вы, сэр, – вмешалась Сарра, – каждой из нас ничего не оставалось, как напиться и умереть. Но вот эта маленькая саксонка зарядила нас мыслишками почище. Теперь мы сорганизовались. У нас ведется работа. Мы учим друг друга разным языкам. И мы размышляем, сударь, над теми странами и народами, по которым нас волокут неизвестно для чего.

Отец Арениус тяжело вздохнул.

– Эти страны и народы, дорогие мои, я изучал много лет, чтобы принести им свет своей веры. Но за последнее время сомнения посетили меня.

– Вот уж хорошо, что они застали вас дома, сэр, – пробормотала Минни Гербель, – неужто вы не понимаете, что дело не в свете, а в пушках, капиталах, товарах и рынках?

Увы! Пастор Арениус начинал это понимать. Но Апопокас, хотя и спросонок, тоже начал понимать странную манеру учить девиц политграмоте, и ему справедливо показалось, что это не может быть по вкусу американскому джентльмену с чеками. Поэтому он осторожно сполз с насеста, добежал до спящего верблюда, влез в палатку его сиятельства и со всей силы встряхнул румынского князя.

– Проснитесь, придите в себя! – зашипел он бархатным голоском. – Пока ваш секретарь храпит, как сорокадюймовое, я, можно сказать, глаз не сомкнул. Ходил дозором. Продрог. Идите-ка послушайте нашего дьячка. Уж лучше бы мы его предоставили собственным ногам и аравийским шакалам, чем таскать его в порт Ковейт.

Князь Гонореску, столь неделикатно разбуженный от сна, преисполненного фамильных гербов и подвалов с драгоценностями, сердито вылез из палатки и пошел за Апопокасом по мокрой от росы дороге. Возле навеса они прислушались, – как раз для того, чтобы уразуметь блестящую речь Минни Гербель о международном положении и роли великих держав в Малой Азии. Нельзя сказать, чтоб речь эта пришлась по вкусу его сиятельству, отчетливо услышавшему «лакея капитализма», подпущенного комсомолкой Минни прямехонько по адресу его почтенной родины.

Гонореску затопал ногами, потеряв всякую осторожность.

– Повесить! – закричал он, дико вращая белками. – В мешок!

– Молчите, – сухо возразил Апопокас, – на наше счастье, мы поймали красотку-персиянку. Эта венская устрица давно уже беспокоит меня. Будьте покойны, ваше сиятельство. Комплект не пострадает ни на один номер.

С этими словами он свистнул, разбудил двух арабов, велел им взять мешок и поднялся к девушкам.

Раз-два, – отцу Арениусу пришелся удар кулаком по голове, а Минни Гербель подхвачена, как перышко, тельце ее засунуто в мешок, а мешок крепко завязан веревками.

Миссионер вскрикнул и бросился к арабу. Но тот оттолкнул старика, взмахнул мешком над головой и…

– Стойте, – спокойно объявила Сарра, переглянувшись со всеми своими товарками, – если вы потопите Минни и старика, мы объявим голодовку. Мы не проглотим ни единого желтка, не говоря уже о простокваше, и вы доставите на место тридцать высохших скелетов.

– Голодовка! – завизжал весь девичник таким неистовым голосом, что князь Гонореску не вытерпел и присел на корточки.

– Успокойте их, Апопокас!

Но не тут-то было. Завтрак, приготовленный для «ковейтского комплекта» пинками и локтями выброшен на землю. Куски, поднесенные ко рту, выплеваны. Арабы испуганно бросили мешок и, творя заклинанья, кинулись в кусты. Короче сказать, не прошло и двадцати минут, как Минни, вытащенная из мешка, водворена на прежнее место, а пастор Арениус устроен на одном из верблюдов. Караван тронулся в путь.

– Сколько у нас погонщиков и слуг? – в бешенстве спросил Гонореску.

– Дюжины полторы, – мрачно ответил Апопокас.

– Пусть в каждую палатку сядет по арабу или по румыну, чтоб следить за девчонками.

Это государственное распоряжение было немедленно проведено в жизнь, несмотря на явное недовольство арабов. Между тем маленькая Минни, сидевшая вместе с пастором, Саррой и арабкой Ноэми, устроилась у отверстия палатки, откуда она могла видеть весь караван и энергично сигнализировала вдаль. Девушка, подхватывавшая ее сигналы, передавала их своей группе, откуда они передавались к следующей палатке, пока не облетели весь гарем.

– Когда начинается выступление, – деловито объявила Минни пастору, глядевшему на нее, вытаращив глаза, – самое главное, дедушка, не проворонить время и не увлекаться мелкими уступками. Следите за нашей тактикой. Ноэми, душа моя, примись за национальное меньшинство.

Ноэми взглянула на араба-погонщика жгучими аравийскими глазами и издала несколько гортанных звуков. Погонщик затараторил нечто в роде га-га-га, перемежающееся такими понятными для всякого восточного путешественника словечками, как рупий, куруш, дивани, махмуди, кубир (аравийские деньги) и тому подобное. Пастор Арениус не знал арабского языка, но по числу рупиев и курушей, упоминавшихся в их разговоре, не замедлил составить себе мнение о происходящей сделке.

– Она хочет его подкупить? – шепнул он Минни.

– Подкупить? – детские голубые глаза вытаращились на пастора в совершенном изумлении. – Да что вы, дед, неужто мы в кинематографе? Тут идет практическая борьба, а не глупости.

– Ну, значит, она соблазняет его… – пастор невольно поперхнулся: – соблазняет любовью?

Но Минни уже совсем не слышала его вопроса. Сарра вытащила бумагу и карандаш и свободной кистью руки принялась что-то набрасывать под диктовку Ноэми. Араб глядел с интересом. Вдруг он перегнулся из палатки и зашептался с другим арабом.

Пастор Арениус следил за всеми этими непонятными для него поступками с растерянностью человека, отставшего от своего времени. Он начинал чувствовать к коллективу падших женщин нечто вроде той зависти, какая переворачивает сердце уличному мальчишке, идущему по улице рядом с марширующим под барабан взводом солдат.

– Но скажите же мне, – шепнул он, наконец, умоляюще, – о чем говорило с арабом это красивое дитя?

– Она спросила, сколько он получит от нашего хозяина и имеется ли между ними письменное условие, – рассеянно ответила Минни, принимая от Сарры исписанную бумажку.