Текст книги ""Фантастика 2024-184". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Александр Сухов

Соавторы: Мариэтта Шагинян,,Алекс Войтенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 353 страниц)

Глава 30

– Откуда у тебя такой звук? – не отвечая на мой вопрс, спросил Троицкий.

– Оттуда, – пошутил я, показывая на колонки.

– Да нет, серьёзно. Вы же в живую играли. Это видно было. А звук плотный, как на записи. И всё вывешанно, как на весах аптечных. Всего везде в меру. Причём было видно, что ты что-то постоянно нажимал ногой. И это не гитарная примочка. Что там у тебя?

– У меня хороший пульт. Можно сказать – умный пульт. В нём своего рода компьютер, который анализирует входящие сигналы, преобразует их и выдаёт по определённым установленным заранее параметрам. Нужно мне соляк выразить, я отключаю выравнивание. Или включаю нужный мне режим. Что такое компьютер – это понятно?

Троицкий хмыкнул.

– Понятно-то понятно, но где тут компьютер? Я сам на машине сижу, считаю, э-э-э, фигню всякую.

– Так ты персоналку не видели? – я усмехнулся.

Покрутили головами все сразу.

– А вон стоит телевизор, видите, а на столе коробка. То и есть компьютер. Два мегабайта оперативной памяти. Дата-накопителей твёрдотелых – четыре по три гигабайта.

– Сколько-сколько? Это… Э-э-э… Двенадцать гигабайт? Да, ну, нах?

На лице Троицкого играли эмоциями, хаотически сменяя друг друга, маски: недоверия, непонимания, священного ужаса…

– Э! – Подал голос Кутиков. – Хватит вам тут! Компьютеры, млять! Как ты звук такой делаешь, скажи? У меня в ГИТИСе нет такого пульта. Этот звук хоть так пиши.

– А мы и записали, – сказал я. – Можем прослушать. Слава, отмотай немнго назад.

Славл горделиво пощёлкал кнопками «Тика» и в колонках зазвучала снова, примерно с середины последняя песня.

Такого не может быть, – сказал Кутиков. – Я три года записываю музыку и у меня ни разу такого не было, чтобы вот так вот взять и записать все инструменты так, как надо. Сразу. Сколько проб делаем, да?

Он обернулся к Ситковецкому.

– Сколько е*ёмся, а до сих пор не записали все песни так как хотелось бы.

– Сравнил песни «Високоса» и его, – скривился Макаревич. – У него же они прямые, как трамвайные рельсы, а вы всё экспериментируете со своим арт-роком. И правильно он, кстати, делает, что сводит всё под линейку. Это и есть настоящмй рок. Простота и темп. Хорошие песни. Мне понравились. А с таким звуком, он точно первым будет. Моё решение – на фестивальне пускать.

Я охренел от такого заявления.

– И мне понравилось, – сказал Ситковецкий. – Просто, как всё великое. Первое место ему точно обеспечено. Так что я тоже против его участия на фестивале.

– Да, подождите вы! – подскочил Кутиков. – Если мы его сейчас прокатим, то он хер нам расскажет, как он пишет и где взял такую аппаратуру. И песни у него классные. Не будьте паразитами!

– Ты аккуратнее в выражениях! – брезгливо скривившись, проговорил Макаревич.

– Сам пошёл на*уй, крохобор, – огрызнулся Кутиков. – Пригласил в клавишники сына председателя жюри и считаешь, что у тебя первое место в кармане? А вот х*й тебе сейчас, а не первое место!

– Ты на кого хвост поднимаешь, нищеброд? – выпятил нижнюю челюсть Макар.

– Сейчас снова въ*бу. Останешься перед фестивалем без зубов и не сможешь петь.

Макаревич оглянулся на Ситковецкого.

– И вот нахрена ты его взял? – спросил он. – Ты же знаешь, что он мудак?

– Это кто ещё из нас мудак? – возмутился Кутиков. – Он кидает нас с Кавагое на бабки и я ещё и мудак?! Оригинально!

– Сядь и успокойся уже! – командным тоном приказал Ситковецкий. – Потом разберётесь. Не место тут выяснять отношения. А взял я его, Макар, чтобы он посмотрел студию звукозаписи. Тёма сказал, что заявлена аж «студия». Точно говорю?

– Точно, – сказал я. – Девушек послушаете и покажу.

Девушки к тому времени уже вышли на сцену и подключили свои гитары.

– Хрена себе! У девок тоже «фендера»! – восхитился Кавагое.

– И прикид, отпадный! – добавил Кельми с сожалением в голосе. – Клёвую кожу испортили. Такая куртка баксов сто пятьдесят стоит, а её клёпками истыкали. Варвары… И штаны кожа. Ремни классные. Такие по пятнадцать бакинских. А они все в коже. Е*ануться!

– И прически у них…

– Чёрненькая – пи*дец какая, – прошептал кто-то со второго ряда.

– А светленькая…

– Ша, пацаны! – оборвал всех Троицкий.

Я девушкам не мешал, а лишь ткнул пальцем в пульт. Барабаны вступили, попав в долю с драм машиной. Гитара Риты вступила вовремя и песня «I Hate Myself For Loving You»[151]151
  Joan Jett And The Blackhearts – «I Hate Myself For Loving You» – https://rutube.ru/video/77c79785918cb9db698b5c7c0a41f426/?r=plwd


[Закрыть] группы «Joan Jett And The Blackhearts» на сцене классического театра зазвучала забойно. Тёмненькая латышка Рита и внешне была похожа на «Джоан» и вела себя так же развязно и вызывающе, как и Джоан Джетт.

Ребята тоже держались под стать своей лидер-вокалистке. Светлана пока держалась чуть в стороне, терзая клавиши синтезатора. Вторым инструментом, как, практически у всех скрипачей, у неё было фортепиано.

– Полночь, начинаю злиться, где тебя носит? Ты сказал, что встретишься со мной, а сейчас уже без четверти два. Я знаю, что я доставучая, но по-прежнему хочу тебя. Эй, Джек, это факт, что по городу ходят толки о нас. Я отворачиваюсь, а ты всё придуриваешься. Я вообще-то не ревную, мне не нравится выглядеть нелепо. Я дни и ночи думаю о тебе. Ты отнял моё сердце и забрал мою гордость.

Я смотрел на гостей, а гости смотрели на моих музыкантов натурально раскрыв рты. Я был доволен, тем что догадался включить видеокамеры заранее.

– Это что такое было? – спросил Кельми.

– «Слэйд», мля. Чистый «Слэйд», – прошептал Троицкий.

Я сделал знак и девушки начали вторую песню – «Different»[152]152
  Miley Cyrus ft. Joan Jett – «Different» – https://rutube.ru/video/96ec76d2814783de851d040efac3e4b8/?r=plwd


[Закрыть]. Тут уже Светлана подтянула к себе второй микрофон и вступила на втором куплете. Но начала Рита, обратившись в зал, ткнув в него пальцем.

– Отбрось все пустые разговоры. Просто иди своей дорогой. Ты видишь все по-другому. Забавно ломать стереотип и видеть, как он крепнет, и теперь ты тоже другой. Живи своей жизнью вне коробки. Отбрось все пустые разговоры. Они сосредотачиваются на том, чем ты не являешься. Просто иди своей дорогой. Да, когда ты идешь по кварталу, движение начинается и останавливается. Потому что ты источаешь разницу. Смотри, они обращаются с тобой грубо, но ты крепкий орешек.

Когда группа перестала играть и в зале повисла тишина, Кавагое тихо прошептал:

– У них даже не фонит ничего. Что за на*уй?

– Это твои тексты?

Я беззастенчиво кивнул.

– И на западе ничего похожего нет? Очень похоже на «Слэйд» – сказал Троицкий.

– Хотите «Слэйд»? Девочки давайте покажем мальчикам «Mama Weer All Crazee Now» но по-нашему. Окей?

Девчонки и мальчишки воодушевились от показанных мной втихаря больших пальцев, и уже совершенно беспредельно исполнили «Mama Weer All Crazee Now», но в нашей интерпретации.[153]153
  Joan Jett Lita Ford «The runaways mama weer all crazee now» – https://rutube.ru/video/afa3f1ab30ee2ac1353a617ea628d342/?r=plwd


[Закрыть] Тут сразу пели и Рита со Светланой, и барабанщица Надежда, и ребята на подпевке. Получилось очень мощно и задористо.

В снова наступившей тишине громко прозвучал шёпот Ситковецкого:

– Бросаю музыку и ухожу в монастырь.

– Ага… В женский, – хмыкнув, съернчал Кельми. – Вот к таким чертовкам.

– Я раздавлен, товарищи, – выразился Макаревич. – Как они сделали Слэйд, так они сделают нас. И с этим надо что-то делать.

– Слэйд – ладно, но тексты первых двух песен и музыка – высшего уровня. Думаю, они бы вошли в десятку Британских и Американских чартов, – сказал Троицкий. – Что будем делать? Отказать им под предлогом их вызывающего поведения. Так нас потом все заплюют. У них тут что-то типа рок-клуба образовалось. Причём с разрешения МГК КПСС и ректората. Правда не знаю, слышали ли старшие товарищи то, что исполняют эти студенты? Они ведь студенты?

– Студенты-студенты, – ответил я улыбаясь.

– А что ты улыбаешься, Евгений Семёныч? Тебя за такой рок распнут как Иисуса Христа. И нас распнут, если мы допустим вас на фестиваль.

– И за русские тексты тоже? – улыбнулся я. – Ты уже готовишь нам «эпитафию», речь у нашей могилы? И мотив подобрал, чтобы нас не допускать на фестиваль? Да имел я ваш фестиваль ввиду! Если уж на то пошло. Думаю, что мы и так себя проявим в скором будущем. А тексты, между прочим, согласованы на самом верху. На самом-самом.

Я показал пальцем вверх.

– И правильно сказал Саша Кутиков, если у вас уже расписаны все места, то что там на фестивале делать. Ли жюри уберите, или, хотя бы, Игоря Саульского из своего состава, не позорьтесь. Как говорится, или трусы наденьте, или крестик снимите. Сидят они тут павлины-мавлины.

– Ты что борогизишь? – спросил Троицкий, несколько напрягшись. – Ещё никто, ничего не решил.

– А почему они, – я указал пальцем на «зрителей», – должны что-то решать? Они участники и заинтересованные лица.

– Да пусть идут. Чего вы на них взъелись? Нормальные ребята. Мы потом позора не оберёмся, если сейчас зарубим их, – сказал Кельми и рассмеялся. – Дядя Юра Саульский их всё равно не пропустит. Хоть они там гимн советского союза исполнят.

– Вы, ребята, зря здесь за языками не следите. У меня тут вокруг камеры понатыканы и микрофоны. Всё, что вами сказано, может быть использовано против вас.

Образовалась тишина, во время которой «зрители» внимательно обшаривали взглядами зал и сцену и отмечали таки наличие водео-камер.

– Что за хрень? Это что за шпионская техника? Не бывает таких видеокамер!

– Ну как не бывает? Вот они перед вами. И микрофоны, я уверяю, тоже имеются. Я, наверное запись сегодняшнего совместного выступления отнесу в горком партии. Прямо Гришину Виктору Васильевичу. Мы только вчера с ним встречались на тему фестиваля. Думаю, он сделает определённые выводы. А ещё лучше… Да, правильно. Так будет лучше. Проводите фестиваль, а я потом статью напишу в «Комсомольскую правду». Назову статью «Дети лейтенанта Шмидта от рок-н-рола».

– Не опубликуют, – буркнул Троицкий.

– Предлагаешь проверить? – спросил я, глядя на Артёмия без улыбки.

– Что ты хочешь? – спросил Макаревич.

– От тебя, ничего. Да и ни от кого из вас ничего. Не вы решает. Не ты и не Троицкий. Кто вам такое право дал?

– Да ты не знаешь! Всё уже решили за нас! – возвысил голос Троицкий.

Макаревич ткнул Троицкого в бок. Тот отмахнулся.

– Да пусть пишет, гэбист херов.

– Я, между прочим, пишу для себя. Для истории, так сказать. А то что ввы тут наговорили всякого, я не при делах.

– Отдай запись! – потребовал Кельми.

– Почему?

– Так будет по джентльменски.

– Ты знавал джентльменов и знаешь, как поступают они? – удивился я. – Так вот я тебя огорчу. Джентльмены ведут себя по джентльменски только по отношению к джентльменам. Вы джентльмены? Ну, так что же вы, товарищи, путаете меня.

– А ты джентльмен, что ли? – буркнул Троицкий.

– Ну, вообще-то, ещё неделю назад моя фамилия была Делаваль, а звали Пьер. В общем-то так и зовут по Французскому паспорту. А по Советскому паспорту я Семёнов Евгений Семёнович.

– Так ты тот Делаваль, что приехал к нам в Союз с фондом? – раскрыл рот Троицкий. – Вот мля-я-я-ть. Так бы сразу и сказал. Это тот парень, пацаны, что репетирует большой концерт в зале «Россия» с Барыкиным, Буйновым и Валитовым. Перед «Бони-М» кстати они выступают. Пятнадцатого, кажется, декабря.

– Да слышали мы, – поговорил Ситковецкий. – Богатенький Буратино. А я думаю, откуда у него такая аппаратура? Гитары…

– А я думаю, схера ли он так классно играет на гитаре? А это оказывается настоящая фирма! – Сказал Кутиков. – Его диск с Холидеем и синглы в Европе чарты громят. У меня есть. Ребята из ГДР запись прислали. Они там концерт давали. Так ведь?

Все вдруг повеселели и стали такими добрыми-добрыми. Даже Макаревич, почувствовавший запах больших денег, вдруг улыбнулся мне. Жаден был Андрюша. Оттого и разругались они с Кутиковым. Да и потом ни с кем не будет находить из-за денег «общий язык».

– Конечно, тогда, его надо взят на фестиваль. Сверх программы! Пусть покажет, как надо делать рок! – сказал Макаревич.

Эта ситуация мне вдруг до боли напомнила сцену из кинофильма «Гараж», когда в очереди восстановили ветерана отечественной войны, узнав, что он ветеран. Ха-ха… И даже Троицкий сморщился так же как председательша, вынужденная в срочном порядке менять решение.

Я смотрел на них и мне хотелось сказать: «А не пошли бы вы вон, господа-товарищи!», и если бы мне было двадцать пять лет, как по паспорту, я бы так и поступил, но я был стар, мудр и терпелив. Я-то наехал на них только потому, что хотел напугать их и как-то спозиционировать себя перед ними, как француза. Не начинать же первому: «А вот я, ещё и француз…». Херня это. А так, вроде как представился вынуждено. Да-а-а…

– Ситуёвина, – почесал затылок Кельми. – И что делать сейчас? Наговорили тут некоторые. Говорил ведь, что хорошие ребята. Наши. Это сразу видно.

Кельми встал и, разведя руки, то ли в извинительном жесте, то ли в желании обнять, сделал несколько шагов ко мне. Но я остался стоять. Слева от сцены внизу. Не увидев от меня нужной ему реакции, Кельми развернулся к своим «товарищам» с такими же распростёртыми руками и обратился к ним:

– Ну, что, братцы, усралися, так усралися, надо признаться честно. Товарищ Делаваль приехал из самого городу Парижу, чтобы нести нам доброе-вечное, а мы его на фестиваль его родной рок-музыки не пускаем. Смешно-с, товагищи. И будет, конечно, не очень приятно прочитать об этом в «Комсомольской правде». Да, Тёмыч? Я бы на месте гражданина Делаваля назвал статью: «Как меня встретил „Русский Рок“».

– А что? Мы всю правду сказали! – иезуитски улыбаясь, сказал Макар. – Абсолютную правду. Я и сейчас скажу, что товарища Делаваля, или как его там, э-э-э, не следует допускать до фестиваля в качестве конкурсанта. Мы тут учимся, так сказать, играть рок, а он заявляется соревноваться? Вот это уж точно не по джентльменски, или как там?

– Я поясню, если не все поняли, – сказал я. – Студенты настоящие. Занимаются со мной кто неделю, а кто – две. Песни и музыка мои – да. Но ведь и вы можете играть мои песни. Кому дать?

– Э-э-э…

Троицкий сначала впал в ступор, потом сказал:

– Логично.

– А что есть? – Спросил тут же Макаревич.

– Много чего. Но об этом разговор будет после. Сначала хотел бы услышать ваше решение, товарищи.

Все посмотрели на Троицкого.

– Т именно, что хочешь участвовать? И никак иначе, да? Гостем не прокатит?

– Не прокатит! – покрутил головой я.

– Но там, действительно, всё давно решено, – сказал Троицкий.

– Думаю, даже, что на некоторое время вперёд, – сказал и хохотнул Кутиков.

Глава 31

Я посмотрел на Александра и улыбнулся ему. С его стороны я ощущал искреннее добросердечие. Ха-ха! И желание добраться до моей студии звукозаписи, под которую я перестраивал малую – репетиционную – сцену театра. Это был небольшой зал человек на тридцать зрителей. Помнится в дальнейшем его переделали под небольшой спортзал. Сейчас там имелась сцена, которую я пока не собирался разбирать, и свалка старых театральных кресел, которую мне уже разобрали и складировали в один угол.

Именно на сцену я пока установил аппаратуру. Хотел сначала наоборот, а потом подумал, что сверху виднее. Может быть когда-нибудь я отделю записывающую аппаратуру стеклом, но пока и так мне абсолютно всё нравилось.

Там у меня стоял огромный, больше моего сценического в четыре раза, микшерский пульт, который я собирал две ночи, так как дни были заняты абсолютно. Стояли многоканальные магнитофоны, компьютер, в котором я «выпиливал» что-то подобное «FL Studio» и так и не мог «допилить» уже года три.

В зале стояли усилители, комбики, микрофоны, барабаны, шкафы. Сюда я и привёл «гостей», когда Троицкий тоном товарища Саахова сказал: «Ну, хорошо!» и при этом с таким намёком посмотрел на меня, что мне подумалось, что придётся «двадцать пять баранов и холодильник» в институт, где работает Артёмий, завезти. То есть: двадцать пять компьютеров и сервер.

Гостям студия понравилась.

Кутиков, с видом специалиста, осмотрел пульт, и, с моего молчаливого согласия, потрогал кнопки и ползунки.

– Так, э-э-э, что, сюда можно приходить и писать? – с ноткой недоверия спросил Кельми.

– Можно, – кивнул головой я. – Тут будет продюсерский и звукозаписывающий центр лэйбла «Delaval». Он, кстати, зарегистрирован во Франции.

– А это, что за станок? – спросил Ситковецкий, заглянувший в каморку, когда-то служившую раздевалкой.

Я таинственно улыбнулся.

– А догадайся.

– Какой-то сложный проигрыватель, – сказал Кельми, тоже заглянувший в каморку.

– Да это станок для нарезки винила! – воскликнул Макаревич. – Я такой видел у… У одного человека.

– Ну, наверное, не такой, – усмехнулся я.

Этот «резак» собирали по моему проекту и он был один в один как тот виниловый рекордер T560 немецкой компании Souri’s Automaten Ulrich Sourisseau, что стоял у меня дома. Несмотря на то, что устройство выглядело так, будто его собрали на коленке в гараже, и у Т560, и у моего детища результат получается вполне профессиональным. В стандартный комплект T560 входил механизм для нарезки, алмазный резак, микроскоп с 40-кратным увеличением, 40 Вт и 220 В лампа, все необходимые кабели и адаптеры, блок питания и 19-дюймовый основной блок со встроенным корректором RIAA, регуляторами глубины дорожки и температуры режущей головки. Я же снабдил его: пылесосом, модифицированным микшером, лучшим в мире усилителем, и внес множество других усовершенствований.

– Это, что, можно пластинку сделать? – спросил Кавагое.

– Можно. Вот смотри.

Я подошёл к железному двустворчатому шкафу и распахнул его. Музыкантам открылась волшебная для них картина – в левом отделении шкафа стояли в специальных пазах виниловые болванки, упакованные в полиэтилен, а рядом уже нарезанные мной пластинки. Я сделал пробную «партию» из десяти штук «битловского репертуара» моего первого состава. Им на память. И даже «конверты» заготовил, правда пока без рисунка.

– Вот нарезал пробную партию «битловского репертуара» моего первого состава. Мы играли его тут на танцах. Послушаем?

Все, кто втиснулся в каморку, кивнули. Я взял один диск и мы вышли в «студию». На бывшей сцене имелся и рекордер. Я включил его и положил на него диск. Послышался характерный потрескивавший звук в колонках, а потом зазвучал «A hard days night» и другие композиции.

После прослушивании первой стороны, я спросил:

– Как вам запись?

– Это кто играл? – спросил Кавагое.

– Я с ребятами.

– А пел?

– Я… С ребятами.

– Там расклад на три голоса один в один, – обернувшись к «зрителям» сказал Кавагое. – Охренеть.

– Хорошая запись, – перебил его Троицкий. – Разрешение есть?

– У меня есть не разрешение, а постановление совета министров, где мне разрешена звукозапись и её тиражирование как на магнитных, так и на иных носителях. Но я пока печатать пластинки не собираюсь. А вот станок по отливке матриц поставлю. Но не здесь. А «Мелодия» будет штамповать.

– У них винил – гавно, – сказал Кельми. – Спиливается за раз. А у тебя пласты фирмовые, смотрю. У них радуга просматривается.

– Да, фирма.

– Зря не собираешься пласты печатать, – сказал, скривившись, Макаревич. – Прибыльное дело.

– Там видно будет, – пожав плечами, сказал я. – Если дадут возможность, обязательно открою завод.

– Когда можно будет воспользоваться твоей студией? – спросил Ситковецкий.

– После фестиваля. Сейчас сильно занят репетициями.

– Что там вам репетировать? – удивился Ситковецкий. – У вас уже всё на мази. Давай лучше мы к тебе придём завтра– послезавтра. Поможешь нам звук сделать. Не нравится мне звучание наше.

Я поразмыслил немного, посмотрел на Кутикова с вспыхнувшими глазами и с надеждой во взгляде. Я, вообще, в той жизни сильно уважал Кутикова. Подружиться нам не удалось, но пересекались мы с ним довольно часто. У него был прекрасный характер. Хотя… Почему это – был? Я улыбнулся именно Кутикову.

– Но ведь ты играть будешь, а не за пультом сидеть, – сказал я Александру.

– Всё равно интересно.

– Да, ничего интересного нет, – попытался охладить его я. – Компьютер прослушивает звук и подгоняет его под определённые звуку параметры. Например, бас по отношению к гитаре – восемьдесят процентов. Голос тоже восемьдесят. Барабаны шестьдесят, клавиши – шестьдесят. Ну, и так далее. Вот и будет тебе на записи именно столько.

– Прямо вот так вот? То есть, ты сразу режешь уровень?

– Режу. Можно потом вручную где-то поднять, где-то опустить. При первой перезаписи. Но чаще всего, это уже излишества. Шаманизм. Камлать можно до второго пришествия. И не факт, что то что нравится вам понравится публике. Как пиво. Можно варить со всякими добавками, как нравится тебе, но понравится ли оно всем? А может толдько таким же как ты придуркам. А все будут отворачиваться и блевать в сторону. Поэтому есть тип пива, который пьёт большинство. Средний по вкусу и которого можно много выпить. Лагер называется. Так и музыка. Первый пинк Флоид всем нравится? «Амма Гама»? Во-о-о-т… Хрень собачья. Эксперименты. А зато потом нашли свой звук и их полюбили миллионы. А вот если бы продолжали пукать и издавать другие звуки в микрофоны, то их слушало бы от силы тысяча человек. Есть любители и на дерьмецо. Да-а-а…

В глазах и на лицах «гостей» наблюдалась заинтересованность.

– Так и что? – спросил Кельми. – Приходить завтра?

– Час пользования аппаратурой – стольник, – сказал я.

– Согласен, – сразу сказал Ситковецкий.

Я покрутил головой.

– Это ещё не всё. Проработка идей для композиций, сочинительство мелодий, наставничество музыкантов при работе в студии звукозаписи, а также контроль за качеством звукозаписи, сведения и мастеринга, то есть работу музыкального продюсера, я пока оцениваю в тот же стольник, но потом, если вы захотите продолжать записываться здесь – контракт обязателен. Не хочу и не стану записывать говно. Под моим лейблом будут рождаться только коммерческие проекты. Честно говоря, мне ваши эксперименты с арт-роком не очень нравятся. Эксперименты – хорошо, но центру и мне нужны бабки, а поэтому нужны хорошо продаваемые вещи.

– Я не совсем понимаю работу музыкального продюсера. Ты хочешь вмешиваться в «наше» сочинительство? – Ситковецкий выделил слово наше.

– Я же говорю, если вы захотите. Но, я и не говорю, что ваши песни – дерьмо. Было бы так, даже пробовать не стал бы. Что его пробовать? Музыка у вас приличная и, главное, народу нравится, а потому может продаться. Поэтому, если вы не разрушите, то что создали, добро пожаловать на запись и в дальнейшем. Но если вы захотите, чтобы я вмешивался во все перечисленные мной процессы, повторю: проработка идей для композиций, сочинительство мелодий, ваше наставничество при работе здесь, а также контроль за качеством звукозаписи, сведения и мастеринга. Слово сочинительство стоит через запятую. Продюсерский контракт обязателен, а значит и мешательство в сочинительство.

– Но ты же сам будешь сводить и «мастерить», ну и, э-э-э, контролировать качество?

– И что, эта работа не должна оплачиваться? А мне так кажется, что должна, и даже дороже обычныхрасценок. Продюсер и оператор в одном лице – стоит гораздо дороже.

– Ха! – хохотнул Кельми. – Чувствуется капиталист. Как же ты в СССР жить будешь? Тут социализм, гражданин! А скоро коммунизм построим. В восьмидесятом году. Через два года, однако.

– Ой! – скривился я. – Не смешите мои тапочки! Того дурака, что такое сказал, на кол надо было посадить, а не давать спокойно умереть в семьдесят семь лет.

– Кого это ты имеешь ввиду? – усмехнулся Кавагое. – Бывшего генерального секретаря КПСС?

Я посмотрел на него, никак не реагируя на провокацию, помолчал, подумал.

– Согласен на двести, – сказал Ситковецкий, и на подумать о будущем.

– Согласен, так согласен. Хрен с вами! Сегодня суббота. Приходите во вторник, – вдруг сказал я, удивляясь самому себе. У меня правда было много дел.

– А что не завтра? – спросил Ситковецкий.

– Так завтра же воскресенье, – удивился я. – Выходной.

– Ха! А ещё капиталист! – рассмеялся Кавагое.

Я ещё больше удивился.

– Ха! А ещё еврей! У вас же тоже один выходной, но «железный». В субботу, или нет?

Кавагое почему-то покраснел.

– У нас во Франции в воскресенье даже не все магазины и заправки работают, – хмыкнув, продолжил я.

– А что тогда не в понедельник? – продолжил наседать Ситковецкий.

– В понедельник двадцатого должны прийти из «отпуска» Буйнов и Компания. Продолжим работать над выступлением.

– Ха-ха! – рассмеялся Ситковецкий. – Они укатили на гастроли в составе «Ребят». Куда-то на юг. Ты не знал?

– О, мля! – удивился я. – Не знал.

– Давно «Ребята» планировали. Даже бас-гитариста искали, когда Буйнов во Франции гасился. А тут вернулся и сразу его Слбодкин призвал «к ноге». Там у них строго. Чуть что не так, получи по загривку, ещё проштрафился – получи «волчий билет».

Мне почему-то поплохело и это, вероятно, отразилось на лице.

– Да ты не переживай, они к декабрю вернутся.

– Они меня нае*али, – подумал я, стараясь не показать вида, что меня тошнит от человеческой подлости.

– Ну, уехали, так уехали. Отдохну хоть. Я и не планировал с ними репетировать. Ведь хотел вообще во Францию вернуться, да ребята толковые попались в университете. Поэтому решил остаться.

– Так решил, что гражданство принял? – усмехнулся Кавагое.

– Давно мечтал, – просто сказал я. – Вы тут сами не понимаете, где живёте. У вас в песне поётся: «где так вольно дышит человек», а вы не понимаете. Большое видится на расстоянии. Это я вам как художник говорю.

– Ты художник? – удивился Макаревич. – Я тоже рисую. Графику в основном.

– Графика – это круто! – покивал я головой одобрительно. – Я, тоже графику люблю, но больше, всё же краски.

Я взял акустическую гитару, повесил её на плечо и, к удивлению остальных, тронул струны.

 
– На маленьком плоту[154]154
  «Плот» – Юрий Лоза – https://rutube.ru/video/873824154512204caae7e5491367e578/?r=plwd
  «Плот» (Ю. Лоза) на английском языке – https://vk.com/video-49300555_456240429


[Закрыть]
Сквозь бури, дождь и грозы
Взяв только сны и грёзы,
И детскую мечту,
Я тихо уплыву,
Лишь в дом проникнет полночь,
Чтоб рифмами наполнить
Мир, в котором я живу
 

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчит. Им и сытней, и проще на твёрдом берегу. Им не дано понять, что вдруг со мною стало, что вдаль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше – будь, что будет. Из монотонных будней я тихо уплыву на маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть, будет нелёгким мой путь, тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз… Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

– Чья песня? Твоя? – спросил Кутиков, чуть прищурив глаза.

Я отрицательно покрутил головой.

– Одного вашего музыканта. Навеяло.

– Бардовщина, – махнул рукой Ситковецкий. – Ну, так когда пишем?

– В понедельник тогда приходите, – сказал я, поняв, что, песня не впечатлила.

Как и в моём мире, «Плот» будет долго пробиваться «сквозь бури дождь и грозы», пока не выйдет на простор и не зазвучит из каждого утюга. Ведь не приняли его ни музыканты, ни Бари Алибасов – руководитель «Интеграла», где сейчас играл Юра. Ха-ха… Да-а-а… Не пришло время.

У каждого человека свои предпочтения, а уж у творческих людей и подавно. О том я и говорил некоторое время назад. Каждый из нас живёт в созданном самолично персональном мире. И в, принципе, нас мало интересуют чужие миры. Бардовщина! Вот так вот!

– Всё! С утреца?

– Давайте созвонимся. У меня другие были планы на утро. Я позвоню. Телефон оставь свой.

– А у тебя тут какой? – спросил, ткнув пальцем в аппарат, Ситковецкий.

– Давайте созвонимся. У меня другие были планы на утро. Я позвоню. Телефон оставь свой.

– А у тебя тут какой? – спросил, ткнув пальцем в аппарат, Ситковецкий.

Я сказал, он записал в маленький алфавитный блокнот. Я записал его номер в свой блокнот. И проводил гостей к выходу.

– С девчонками бы поближе познакомиться, – сказал Кельми.

– Покумают сей1 час. Потом как-нибудь, – улыбнулся я. – Расстроили вы их.

Мне была понятно их поведение и я на них даже не злился. А вот моя молодёжь могла и подраться. Там такая Надежда! Я случайно посмотрел на неё раздетую – зашёл в девичью раздевалку – со спины посмотрел, но там такая рельефная спина! А в одежде – нормальная, симпатичная девчонка.

– Ну, так сейчас успокоим, – «улыбнулся» Макаревич.

– В морге тебя успокоят, – сказал я низким баритоном. Макаревич вздрогнул, а я улыбнулся. – Кавказская пленница. Очень люблю этот фильм. Потом-потом ребята. Всё, пока. До понедельника.

Войдя в Большой зал увидел девчонок и парней пьющих чай и кофе с какими-то плюшками. Они придвинули столы, стоящие обычно ближе к сцене, к передним креслами и мирно попивали горячительные в прямом смысле напитки.

– Вам налить кофе, Пьер? – спросила Светлана.

– Налей чаю, – кивнул я. – Пересохло в горле. В понедельник писать будем в нашей студии «Высокосное лето».

– Ух ты! У них крутая музыка! – сказал гитарист Толик из «девичьего состава».

– У вас уже круче. Уж поверьте мне. Потому они и, э-э-э, испугались пускать вас на фестиваль. Вы круче, но не зазнавайтесь.

– Мы круче, потому что ты с нами, Пьер. Мы все прямо чувствуем твою силу, когда играем. Это не только я… Все говорят. Правда, ребята? – спросила Рита. – Ты, наверное, колдун. Когда ты уедешь, карета превратится в тыкву, а наше платье в обноски?

– Ха-ха! – рассмеялся я. – Ну, я ещё долго тут тереться буду. И не бойтесь на счёт платья. Это пока сценические костюмы, но вы купите себе ещё круче. Вот поедем на гастроли западный мир на уши ставить и купите себе всё, что захотите.

– Тавк у вас же есть уже главный состав! – сказал Семцов.

– Вы все – главный состав. Понимайте это. Каждый из вас уже лучший музыкант в Союзе. Только заакрепить надо моё в вас вливание. Вы – лучшие.