Текст книги "Les Arcanes. Ole Lukoie (СИ)"
Автор книги: mind_
сообщить о нарушении
Текущая страница: 58 (всего у книги 69 страниц)
– Она в любом случае случится!
– Это другой вопрос, – остановил Чондэ жестом старший. – Важно лишь то, что ты не можешь потратить все мирное время, готовясь к войне, которая еще неизвестно когда наступит. Она все равно застанет тебя врасплох, и важно здесь не чистить доспехи каждый день, а просто держать их в надлежащем виде и помнить, где они лежат. На это нужно не так уж и много времени.
– Чего это ты вдруг на какие-то средневековые примеры перешел? – с усмешкой произнес Чондэ.
– Захотелось, – раздраженно пробормотал Минсок, разводя руками.
– Я знаю, что ты прав, – молодой человек отвернулся, – но что толку от твоей правоты, если она мало что меняет. Я не могу избавиться от нервного напряжения. У нас с Исином все хорошо. Даже слишком хорошо. Мы просуществовали с ним почти три месяца без ссор, как больших, так и маленьких. И ты можешь считать меня идиотом, но я уверен в том, что так быть не может. Мы должны хоть иногда не сходиться во мнениях, срываться друг на друга, чтобы выпустить пар. Мы же чертовы люди! Но этого не происходит, понимаешь? Все до идеального хорошо!
– Ты ненормальный, – хмыкнул Минсок, – любой бы на твоем месте был бы этому рад, а ты просто не ценишь. Это же замечательно, что у вас все хорошо.
– Все, да не все… – вздохнул Чондэ.
– О чем ты? – не понял старший.
– У меня такое чувство, что то, что в наших отношениях сейчас, не более, чем затишье перед бурей, – молодой человек подставил лицо порыву ветра. – Я знаю, что у нас было много поводов начать ссору, но мы этого не сделали.
– Вы молодцы! Так держать! А теперь пошли домой! – Минсок дернулся в сторону, но Чондэ ухватил его за плащ и притянул к себе.
– Ты не понимаешь, о чем я тебе толкую? – понизив голос, произнес он, глядя в глаза брата. – Нет в этом ничего хорошего. Если мы не будем выпускать негатив, злобу и обиду, это будет в нас копиться и однажды – бах! – и все. Прогремит взрыв, выживших не будет.
– Как поссоритесь, так и помиритесь, – пожал плечами Минсок, – к тому же, вот, – он указал обеими руками на Чондэ, – отличный повод. Выпустите накопившийся пар и будете дальше жить счастливо.
– Да, должно быть так все и будет, – со вздохом проговорил молодой человек.
– Вот когда через пару месяцев вы слова друг другу не сможете сказать без крика и скандала, ты пожалеешь, что так отчаянно сейчас выискивал поводы для ссоры. Их искать не надо, они сами тебя найдут. А теперь пойдем, – старший дернул головой, призывая брата идти следом, – пора возвращаться.
– Погоди!..
Чондэ, которого Минсок для пущего эффекта повел как маленького ребенка за руку, неожиданно дал задний ход.
– Что такое?
Минсок на автомате отпустил руку Чондэ, как только тот стал вырываться. Как-то не подумал, что нужно крепко держать. Чондэ не пытался сбежать, он просто снова повернулся в направлении дома и застыл каменной статуей, как стоял до этого.
– Да что, черт возьми, такое? – в сердцах всплеснул руками Минсок. – Чего ты опять бабушку лохматишь? Пошли уже! Сколько тут стоять можно? Не усугубляй.
– Когда у меня еще будет возможность сюда приехать? – огрызнулся Чондэ.
– Да хоть когда! – вскрикнул старший. – Это что, объект закрытый или завтра на это место вдруг упадет метеорит? Это дом как стоял, так и будет стоять, и ничего с ним не случится.
– А я может быть хочу, чтобы с ним что-то случилось! – сквозь зубы прошипел молодой человек.
– Сдался тебе этот дом, – в сторону бросил Минсок. – Что в нем такого, что нужно было нестись в эту глушь, ради того, чтобы на него посмотреть. Чай не замок, не экспонат музейный. Дом как дом.
Чондэ прищурился. Он долго смотрел на Минсока, пытаясь по его непроницаемому лицу угадать, что тот думает или чувствует в эту самую секунду. Прикидывается ли он, или же действительно не понимает. Понять было сложно. Минсок говорил и вел себя так, будто это действительно был просто дом, рядом с которым росло просто дерево. Ничего примечательного. Таких сельских домов здесь с десяток.
– Ты серьезно или прикалываешься надо мной? – еле слышно произнес Чондэ.
– О чем ты, господи, – не выдержал Минсок, – я не понимаю! У меня рабочий день в самом разгаре, около десятка людей по всему миру умирает в эту самую секунду, и примерно столько же умерло в предыдущую. А сколько, по-твоему, умерло за то время, что мы здесь говорим?
– При чем здесь это? – отмахнулся Чондэ. Ему было плевать на всех этих людей, что умирали с каждым его словом. Какое ему до них дело? Люди каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую чертову секунду умирают, и это нормально. Такова жизнь, таков этот мир. Нужно ли ему задумываться о каждом человеке? Что теперь, если они умирают, то и ему не жить вовсе?
– Да при том, – с нажимом ответил Минсок, – работа сама себя не сделает. Я вам не личный консультант по делам семейным и не такси. Я взял отпуск не для того, чтобы вы меня дергали каждые пять минут. Хватит упираться!
– Так иди! Я разве тебя здесь держу? Я еще не готов отсюда уйти! А если тебе надо идти, ты можешь быть свободен!
Чондэ отвернулся. Он не хотел идти домой. Не прямо сейчас. Что-то внутри отчаянно этому противилось. Не успел он еще все по полочкам разложить. Обдумать. Нужно было немного времени. Самую малость.
– Даю тебе пять минут!
– Десять!
– Ладно, десять, – со вздохом согласился Минсок. – Но чтобы через десять минут без всяких «но» домой! Ясно?
– Ладно…
– Время пошло.
Послышалось еле слышное то ли шипение, то ли шуршание, с которым Минсок, окутанный черным туманом, исчез.
Чондэ сделал глубокий вдох, и продолжительно выдохнул. На самом деле не было ничего такого, из-за чего ему нужно было здесь задержаться. Расставлять все по полочкам он мог и на диване теперь уже своей с Исином квартиры, но…
Здесь было что-то такое болезненное. В этом месте. Давние воспоминания, которые отчаянно трепыхались в нем. Воспоминания, которых уже давно нет. На их месте была пустота и она ныла, зудела, как старая рана. Что же это? У Чондэ были лишь обрывки, да и те записанные неровным быстрым почерком на страницах ежедневника, который он до сих пор бережно хранил подальше от глаз Исина, чтобы тому даже в голову не взбрело в него заглянуть. Начни он в нем копаться, все стало бы только сложнее. И, казалось бы, что сложного, почеркать или вырвать из него пару страниц, чтобы никто и никогда не узнал о нем правду. Вот только это для него было равносильно самовольному стиранию памяти. Да, были вещи, которые он хотел забыть, но без них он бы был уже не он. Страшная правда, которую не легко признать. Без груза этих воспоминаний он просто станет кем-то другим. Потому он так трепетно их хранил, так ревностно защищал и так отчаянно пытался восполнить недостающие фрагменты.
Минсок оказал ему медвежью услугу. Он делал это из любви, из желания защитить, но… Чондэ не нужна была защита. Ему не нужно было, чтобы кто-то освобождал его от собственных ошибок, отпускал ему грехи без его ведома.
Чондэ оступался. Любой оступается. Это нормально. Как и то, что каждая неудача оставляет незримый шрам на теле. Невидимый, но ощутимый. Тонкая паутина неглубоких маленьких трещин, надломов, старых ран, неровность которой чувствовали пальцы, когда прикасались к коже. Чондэ ощущал их всем своим существом. Они покрывали его тело сетью, паутиной царапин и неглубоких ран. Он был будто треснувшее стекло. У Минсока таких шрамов можно было пересчитать по пальцам, только они были большими, глубокими, с неровными краями как у лопнувшего льда. Еще тогда казалось, что проще его доломать, чем исцелить, потому что будь то травмы физические, они бы были несовместимы с жизнью.
Хотя они оба были сломанными игрушками. Тут ничего не поделаешь. То окружение, в котором они росли, та атмосфера просто не могла не оставить на них след. Каждый вырос во что вырос. И даже странно, ведь иногда казалось, что это такая малость. Бывают вещи и страшнее, чем отец-тиран. Не все ведь ломаются под постоянными побоями или психологическим давлением. А нет, все. Так или иначе, все ломаются. Человек настолько хрупкое создание, что даже самый незначительный толчок, самый незначительный тычок, случайный удар, неловкое падение и вот – травма на всю оставшуюся жизнь. Любая мелочь может уничтожить, испортить, сломать. Слово, действие, взгляд. Не обязательно в крайности, не нужно катастроф. Сломать человека, особенно ребенка, легче легкого, просто нужно знать, куда именно бить, чтобы больнее и ощутимее, чтобы навсегда.
Но самым большим и ужасным откровением являлось то, что исчезновение воспоминаний не залечивало раны. Разбитого не склеишь, даже если вычеркнуть из памяти половину жизни. Пустота будет ныть и пульсировать, на ее месте будут глубокие шрамы, но вспомнить, как они появились и почему, будет невозможно.
Чондэ страдал. Страдал очень сильно и много. И не ради того, чтобы просто пострадать, хотя, отчасти и ради этого, любил он драматизировать, чего уж, но в большей степени он это делал, потому что ему было больно, и как любой недолюбленный в детстве ребенок, он жаждал внимания окружающих. Ему было нужно, чтобы его любили, чтобы им восхищались, чтобы обращали на него внимание точно так, как должны были сделать родители, которые этого просто не сделали.
Хотелось ли Чондэ когда-нибудь быть самым большим разочарованием? Разумеется нет. Просто он всегда им был. Так уж повелось, что люди ждали от него куда больше, чем он мог дать, потому и разочаровывались в нем. Откуда у них это неправильное представление о нем? Неужели он не выглядел как человек, который не собирался оправдывать ожиданий окружающих? Да просто не хотел он. Сложная истина, которую почему-то некоторые не могут понять. Иногда отпрыск просто не хочет быть лучше всех, красивее всех, талантливее всех. Не хочет участвовать в бесконечной гонке за звание лучшего. Все так рвутся к этому первому месту, желая доказать свое превосходство, и даже не понимают, что лидерство тяжелая ноша. Мало победить один раз. Чтобы оставаться на вершине, нужно снова и снова доказывать свое превосходство, потому что каждый день будут приходить новые кандидаты, жаждущие победы не меньше, и от них нужно отбиваться. Это требует неимоверных усилий, а результат их просто не стоит.
Чондэ нравилось болтаться где-то в конце списка. Там за место внизу никто не дерется. Можно расслабиться. Можно быть собой. Когда не нужно отбивать атаки и нападки, неожиданно находится очень много времени на все прочее. На самокопание, например. На самоедство, духовное разложение и страдания тоже.
– Время вышло, – послышался еле слышный в порыве ветра голос над самым ухом, – время идти домой.
– Ты принес пилу? – резко, очень неожиданно пробормотал Чондэ, подаваясь вперед.
– Пилу? – не понял Минсок.
– Или топор…
– Во-первых, ты не заказывал, а во-вторых, я совсем стесняюсь спросить, тебе зачем? – старший скептически приподнял бровь.
– Хочу спилить дерево, – коротко ответил Чондэ. И этот ответ был с одной стороны крайне очевиден, а с другой совершенно непредсказуем.
– Какое и зачем? – немного устало, от того так лаконично, поинтересовался Минсок, скрещивая руки на груди.
Он, кажется, уже оставил надежду на то, что ситуация будет развиваться по его сценарию. Он-то, глупый, рассчитывал, что придет, пнет пару раз брата и уведет домой, думать над своим ужасным поведением, но нет. Слишком уж просто. Позабыл Минсок совсем о том, что брат его без царя в голове. Ему может все что угодно придуматься, и это нужно будет срочно, незамедлительно выполнять. Срубить дерево в сумерках? Почему бы нет. Побегать по ромашковому полю с голой задницей на рассвете? Тоже отличная идея. Прыгнуть в сугроб с пятого этажа? В три часа ночи навернуть котлет? Подраться с кенгуру? Пародировать пародиста? Станцевать ламбаду посреди подземного перехода? Идти против движения эскалатора? Ходить по квартирам и пугать людей разговорами о смерти? Докапываться до операторов психологической помощи, рассказывая им о том свете, перечисляя и расписывая в красках все свои удачные попытки суицида? Ранним утром решить повести на прогулку с десяток куриц на поводке? Все это отличные идеи. Разумеется, в стиле Чондэ. Когда он в очередной раз докапывался до самых глубин своего подсознания, где лежали безумные и страшные его подавленные желания и мысли, он превращался в безумца-деятеля, который был готов хоть на стену лезть, лишь бы сбежать от самого себя. Когда он слишком погружался в себя, ему тут же нужно было отвлечься и забыть. И тогда начиналось безумие. Однако сейчас был совершенно другой случай.
– Я хочу спилить во-о-о-о-он то дерево, – Чондэ прищурился, будто наводя прицел, и указал на дерево, еле различимое на таком расстоянии в сумерках. – Зачем? Да черт его знает. Просто надо.
Минсок скользнул взглядом в указанном направлении и поджал губы. Ему было нечего ответить. С одной стороны, не хотелось поднимать целый пласт воспоминаний своим признанием о том, что понял о чем идет речь, потому что это было больно для них обоих, с другой же он даже не мог позволить себе сарказм или безразличие к этому объекту, потому что язык не поворачивался. Попытайся он сделать вид, что совершенно не понимает о чем идет речь, и каждое его слово прошлось бы наждачкой по старым ранам Чондэ. Его можно было понять. Это дерево стало для него символом, не очень приятным. Таким же неприятным, как и дом, что был рядом. Однако дом простить было можно. За долгие годы от него уже мало что осталось. Его достраивали, перестраивали, потом снесли до самого основания и на его месте построили новый, который тоже достраивали и перестраивали, пока от объекта ненависти не осталось ничего, кроме воспоминаний. Новый дом – новая история. Лишь место памятное, оставляющее неприятный осадок на сердце какими-то отдельными неизменными элементами, потому что и оно за столько лет претерпело много изменений. Неизменно осталось лишь старое дерево. Оно было точно таким же, каким его помнили Чондэ с Минсоком. Каждая веточка, каждый сучок – все было на месте. Ничего нового не появилось. Разве что, только возможно, оно стало чуть толще и выше, но сложно сказать так это или нет.
И признаться, в какой-то степени Минсок был солидарен с Чондэ. Он и сам ненавидел это дерево. Несколько раз в его голове проскальзывала совершенно абсурдная мысль его уничтожить – спилить, сжечь, подорвать, наслать на него смерч, чтобы из земли выкорчевало и куда-то унесло. Мысль приходила, но действий за ней никаких не следовало, ведь это дерево стало сакральным местом. Символом. На нечто столь важное, пусть и ненавистное, у Минсока просто не поднималась рука, ведь, в конечном итоге, после всего, это было единственное, что у него осталось.
– Я бы и дом тот сжег, но это опасно и вообще истинный вандализм, – заполняя воцарившуюся паузу, поделился Чондэ, – а знаешь, мне вдруг вот что интересно стало…
Он развернулся к Минсоку, который, прячась в своих мыслях, опускал глаза. Тот совершенно не ожидал, что к нему обратятся так открыто, не бросая фразы через плечо, а смотря прямо в лицо, потому собственная растерянность в этот момент его смутила. Он немного опешил, но через секунду нашел в себе силы посмотреть брату в глаза, пусть и немного виновато.
– Что? – еле слышно спросил он, так как ответа не последовало.
– Есть одна очень маленькая деталь, которая не дает мне покоя, – Чондэ свел руки за спиной и начал неспешно прогуливаться вокруг брата, подстраивая фразу под мерный, неторопливый ритм шагов. – Воспоминания, которые ты у меня когда-то забрал… неужели… я хочу сказать, у меня есть ощущение, что ты каким-то образом, возможно частично, совершенно случайно мне их вернул…
– С чего ты это взял? – настороженно поинтересовался Минсок, потому что, очевидно, он этого не делал, и его немного напрягало, что Чондэ вдруг об этом заговорил.
– Потому что я, – молодой человек остановился прямо перед братом, немного надменно вскидывая голову, но при этом смотря прямо в глаза, – неожиданно понял, что очень отчетливо помню, нет, правильнее сказать, наверняка знаю на какой из веток этого дерева, – он указал пальцем в направлении названного объекта, – она повесилась, хотя прекрасно понимаю, что ни помнить, ни знать об этом не должен.
– Ты уверен? – Минсок нахмурил брови. Он смотрел на брата и пытался прочитать по его лицу, что бы все это могло значить. Шутка ли, правда ли. Никаких разумных объяснений у Минсока на этот счет не было. Он точно так же как и Чондэ сейчас был уверен в том, что знать о таком младший просто не мог. Ни видеть, ни слышать. Никаких подробностей никогда не было. Минсок лишь однажды, много лет назад, в разговоре с братом обмолвился, что это случилось, но когда и где – он точно не говорил.
– Я не знаю, Минсок, – вскинув брови, жалостливо, еле слышно произнес Чондэ, чуть мотая головой. – Я понятия не имею, как это объяснить, но эта картина стоит у меня перед глазами, и я не знаю, правда ли это или вымысел моего воображения, ведь я лично этого никогда не видел, да и ты в подробностях мне об этом не рассказывал, не показывал наглядно как это было, но когда я смотрю на него, – он качнул рукой, что указывала на дерево, – у меня перед глазами эта картина. Как будто я действительно стоял там, всего лишь в нескольких шагах, и смотрел на нее, уже мертвую, провисевшую, наверно, час или около того. И, кажется, было утро. Иногда мне даже кажется, будто я видел, как это случилось. Но ведь этого просто не может быть, ведь так?
– Так, – еле слышно произнес Минсок. – Этого просто не может быть, но…
Чондэ лишь тяжело вздохнул, опуская голову. Очень обреченно, как будто пытался смириться с фактом, что что-то не так, однако ничего он с этим сделать не может и нужно продолжать как-то жить.
Его память играла с ним злую шутку. Наверно, было это проблемой человеческого восприятия. Когда он был по ту сторону, за это отвечало его сверхсознание. Что-то такое, не поддающееся объяснению. Не мозг, как это принято у людей, а какой-то другой механизм. Если попытаться с чем-то сравнить, то это склад или библиотека. Воспоминания, заключенные в какой-то предмет вроде шара, куба, да во что угодно, были аккуратно разложены по своим полочкам. Можно было в любой момент просто подойти и посмотреть нужное. К примеру, у Минсока все ровно так и было, только совсем не метафорично. Он держал при себе только нужные, а остальные, касающиеся работы, вроде судебных процессов и прочей чепухи, держал в строго отведенном для этого помещении. Его к этому обязывала работа. Там же хранились воспоминания и его предшественников, чтобы в любой момент можно было ими воспользоваться. Своеобразный архив для воспоминаний.
Однако в человеческой своей форме у Чондэ просто не было возможности все хорошо структурировать. Мозг был не способен обрабатывать огромное количество информации, потому самостоятельно стирал какие-то моменты и поверх писал новые. Не было никакой градации, исключительный рандом. Всегда оказывалось сюрпризом, какими именно воспоминаниями мозг решил пожертвовать на этот раз. Так что старая привычка все записывать приобрела новый смысл. Чондэ был не в состоянии держать в голове все воспоминания, накопленные за почти 200 лет. Постепенно они начинали тускнеть, а потом совсем пропадать. В этот момент Чондэ обнаружил совершенно невероятную способность мозга восполнять утраченные воспоминания – он просто создавал их заново. Из обрывков информации, из чужих рассказов, фотографий – любых мелочей, которые были связанны с событием. Подключая воображение, он просто воссоздавал в голове картину событий, от чего создавалось впечатление, что это подлинные воспоминания. Давал иллюзию, будто это действительно происходило, и Чондэ был непосредственным участником. При чем это касалось не только существующих воспоминаний. Чужие истории тоже становились настолько реальными, что превращались в собственные. Это немного пугало, потому что в какой-то момент становилось сложно понять, свои это воспоминания или чьи-то еще.
Только в данной конкретной ситуации, Чондэ не имел ни малейшего понятия о том, каким образом у него появились ложные воспоминания о том случае. Информация о нем была не государственной тайной, но ее не разглашали. Просто старались оставить в прошлом.
Хотя, возможно, ему и не нужна была никакая информация. Он часто возвращался в мыслях к тем событиям, вертя их то так, то эдак. Может, особо яркие картины, что рисовало его воображение, настолько въелись ему в память, что стали выглядеть как подлинные воспоминания.
– Все это очень сложно, Минсок, знаешь, – Чондэ отступил на шаг назад, поворачивая голову в направлении дерева. Он смотрел на него будто загипнотизированный, будто его взгляд притягивало. Оно не было проклятым и рядом с ним не хотелось сводить счеты с жизнью, но что-то было в нем такое зловещее, присущее многим старым деревьям.
– Никто и не говорил, что будет просто, – наобум бросил старший, потому что очень неконкретная фраза брата ввела его в некий ступор. Как на такое отвечать? Молчанием?
– Я не об этом… – раздраженно отмахнулся Чондэ. Он ненавидел, когда люди, не разделяющие полет его мысли, пытаются отделаться от него какими-то общими фразами, типа «ну, вот как-то так».
– А о чем?
Действительно, о чем? Есть просто такие ситуации, когда не можешь выразить эмоции и чувства конкретнее, когда все непонятно и этого всего очень много. И все как бы «сложно». Вот у Чондэ было сейчас именно так. Множество тяжелых мыслей, бессвязных, обрывочных, которые давили на него, и связать это в понятный любому текст было тяжело. Нужно было найти логическое начало, от которого уже привести историю к логическому концу. Только не было ни начала, ни конца. Было что-то непонятное.
– Иногда, знаешь… – Чондэ замялся, облизнул губы, опустил взгляд, – иногда я думаю, как же все до этого дошло…
– Что именно? – решил сразу уточнить Минсок. Он не хотел вести этот разговор, и мысленно тяжело вздыхал по этому поводу, но потом он вспоминал о том, что они с Чондэ семья и должны помогать и поддерживать друг друга. Да, это бремя, но так просто надо. Кому и зачем? Черт знает. Минсок бы мог просто махнуть рукой и уйти по своим делам, только знал, что потом его загрызет совесть и чувство вины за то, что он не поговорил с братом. Не выслушал его. Что если однажды, выслушав сотни и тысячи бессмысленных монологов, он все же позволит себе уйти, и именно в этот момент случится что-то непоправимое? Ведь именно так все и случается.
– Все, – молодой человек развел руками. – Все это. Есть много мыслей, которые просто не дают мне покоя. Меня раздирают противоречия. Я понятия не имею, как мне с этим жить дальше, понимаешь? Просто не думать об этом? Я пробовал. Это помогает, но ненадолго. Стоит остаться наедине с собой или на секунду о чем-то подумать и – на тебе! – это снова в моей голове. Как камень какой-то, ей богу. Я просто…
– Что именно тебе покоя не дает? – с нажимом произнес Минсок, стараясь уже выудить из Чондэ суть. Сколько можно было ходить вокруг да около? А Чондэ… он потому и ходил вокруг да около, что не знал как начать. С чего начать? Как сказать? О чем сказать?
Чондэ, качнувшись, нервно сделал несколько шагов назад, но тут же порывисто вернулся на место. Как будто это было ему нужно, чтобы создать ненавязчивую паузу, в которую он смог бы собрать свои мысли в кучу.
– Ты вот когда-нибудь думал, что все так обернется? – он жестом приказал Минсоку молчать, потому что тот хотел задать новый конкретизирующий вопрос. – Что по какой-то случайности он снова окажется в этом доме. Что вырастет в нем. Из всех возможных домов по всему миру, именно в этом. Ты когда-нибудь об этом думал?
Минсок нахмурился. Совпадение, конечно, было поразительным, но нельзя сказать, что ничего подобного не могло случиться. Не нужно превращать совпадения в мистику, приплетать к этому высшие силы и судьбу. Бывает. Минсок видел много примеров этому. Нет ничего сверхъестественного в таких случайностях. Хотя, признаться, да, все же это поразительно.
– Ммм, нет, – помедлив произнес старший, решив оставить свои мысли при себе.
– А я вот об этом постоянно думаю, понимаешь? – Чондэ с раздражением ткнул себе пальцем в висок. – Постоянно. Мне это покоя не дает. В конечном итоге, он вырос в этом хреновом месте, хотя я в свое время сделал так, чтобы этого не случилось. А если бы тогда я этого не сделал? – голос его вдруг стал звучать неестественно, наигранно, выше обычного. – Что бы тогда было с ним? Что бы было с тобой, если бы и тебя я не тронул? Что бы со мной было и со всеми нами? Мы бы выросли в трех конченых братьев? Мы и так в них выросли, в конечном итоге, но не тогда, не в том времени, не вместе, понимаешь? Стали бы мы счастливой семьей, если бы были вместе? Или… я не знаю. Даже не могу предположить, что бы с нами было, если бы не я…
Он развел руками, а потом ткнул себе пальцем в грудь и заглянул Минсоку в глаза.
– Я, понимаешь? Я. Все дело во мне. Если бы не я, мы бы могли жить припеваючи…
– Или нет, – резонно заметил Минсок, – ничего бы могло не измениться, а наоборот стать только хуже. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы мы…
– Мы бы все равно не смогли стать счастливой семьей, так я думаю, – неожиданно холодно, словно отрезвляющая пощечина, произнес Чондэ. – Когда я возвращаюсь назад, мне кажется, что да, мы бы могли расти вместе и у нас, возможно, могло быть счастливое детство, но…
Молодой человек сдавленно простонал, проводя руками по лицу.
– Я ненавидел его, – еле слышно произнес он, – я всей душой его ненавидел. Я долгое время был уверен, что твоя смерть была целиком и полностью моей виной, но даже если так и было, то только отчасти. Это была нелепая случайность, поразившая меня до глубины души. Я помню это очень отчетливо. Не хотел я твоей смерти, просто так вышло. Но с ним… с ним все было не так. Я делал это сознательно. Понимал, что делаю. Хотел этого. Я ненавидел его, понимаешь? – он вдруг начал говорить злобно, почти сквозь зубы, постепенно повышая голос. – Всей душой ненавидел за то, что он был занозой в заднице. С самого рождения трепал мне нервы, не затыкался ни на секунду, а этой суке будто было плевать, она словно не замечала. Спихивала этого ублюдка на меня, типа, вот, держи братика, как будто он мне был нужен. Эта тварь просто решила провернуть многоходовочку, чтобы получить то, на что ни она, ни этот паразит, ни наш хренов отец право не имели. И сдался ей этот ребенок. Никому он к хренам собачьим не был нужен! Так какого черта, спрашивается?
Чондэ сделал глубокий вдох, затем, помедлив, выдохнул, чтобы немного прийти в себя. Тема была больная. Он не любил к ней возвращаться, потому что подрывался на своих же минах. Ситуация была настолько невыносимая, что даже спустя столько лет не утихли эмоции. И когда смотришь на ситуацию со стороны, легко осуждать Чондэ, ведь он такой плохой, как он мог так поступить с ребенком. Но сам Чондэ никогда не считал и до сих пор не считает, что был неправ. Точнее, нет, возможно, он поступил неправильно, но совесть его за это не грызет. Тогда у него просто ехала крыша. Ребенок постоянно орал, отец вел себя как ублюдок, впрочем, как и всегда, и тоже орал, а «его женщина» только подливала масло в огонь. По какой-то неведомой причине, она решила, что имеет право вести себя как любая мачеха из сказки, вечно шпынять Чондэ, пилить и повышать на него голос. А почему бы и нет? Это не ее ребенок. Она не испытывала к нему никаких нежных чувств. Для нее он был раздражающим фактором. Она даже не скрывала своей неприязни к нему, как и он к ней.
В те дни Чондэ был просто на пределе. Он был готов схватить что под руку придется и забить их всех до смерти, потому что они ему как кость в горле. Жить под одной крышей с людьми, которым твое существование до лампочки, и они даже не расстроятся, если вдруг тебя не станет, то еще испытание. У Чондэ еще возраст был подходящий. Бунтарский. Умирать не хотелось не потому, что понимаешь ценность жизни, а просто им назло. И если бы в свое время они так скоропостижно не скончались, кто знает, возможно Чондэ прожил бы дольше.
– Только посмотри на это, – Чондэ сквозь темноту разглядывал свои дрожащие руки, – от одних воспоминаний мне хочется вцепиться ему в горло и снова убить. Человека, которого я люблю, к которому сейчас вернусь. Разве это нормально?
– Чондэ, – очень мягко позвал Минсок, – Чжан Исин не тот ребенок… больше не тот ребенок.
Он попытался это сказать аккуратно. Как-то повернуть правду под другим углом, потому что фактически это была одна душа, но два абсолютно разных человека.
– Я знаю! – вскрикнул Чондэ. – Я знаю, – уже чуть тише повторил он, – но… если бы тогда я не стал бы его трогать, а дал спокойно вырасти, думаешь, я бы смог его полюбить, хотя бы в половину того, как люблю сейчас?
Он вскинул голову и жалобно заглянул брату в глаза, силясь на донышке зрачков найти ответ на свои вопросы. Минсок лишь плотно сжал губы. Очевидно, ответ был отрицательным.
– Вот и я думаю, что нет, – обреченно выдохнул Чондэ, – так как же так вышло, что я все же его полюбил?
– Обстоятельства были другими, – поведал Минсок, чуть вскидывая руку, чтобы положить на плечо брата, но резко передумал это делать и опустил.
– Тебе не кажется, что это немного обесценивает мою любовь к нему?
– В смысле?
– Я хочу сказать, что… да, это как бы два разных человека, но по сути же один. Никто не говорит, что тот ребенок не смог бы вырасти в такого же хорошего человека, как Исин. И я знаю Исина с самых пеленок… еще один плюс к моей карме, блин. Только он не вызывал у меня отторжения или ненависти…
Чондэ задумчиво замолчал. Это действительно казалось ему чем-то очень сложным. У него было столько поводов, столько причин, чтобы оставить Исина в покое, чтобы держать с ним дистанцию, но он как всегда послал все доводы разума к чертям, избирая самый сложный путь, наполненный душевными терзаниями. А оно того стоило? Чондэ было сложно воспринимать Исина в отрыве от всего произошедшего. Не думать о нем, как о невинно убиенном ребенке, собственном брате, мальчике, которого он почти вырастил. Он продолжал видеть в нем ребенка и порой того самого, им убитого.
– Вина обстоятельств, да? – усмехнулся Чондэ. – Это звучит так, как будто я люблю вовсе не конкретного человека за то, какой он есть, а совершенно любого человека, который прошел со мной определенный путь. В смысле, будь на его месте кто-то другой, как думаешь, много ли поменялось бы? А если бы я встретил Исина в других обстоятельствах, любил бы я его так же сильно?
