Текст книги "Les Arcanes. Ole Lukoie (СИ)"
Автор книги: mind_
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 69 страниц)
Минсок тяжело вздохнул и присел на край стола, скрещивая руки на груди. Ему не доставляло удовольствия озвучивать очевидные для них обоих вещи.
– Как он может по тебе скучать, если он тебя даже не помнит?
Чондэ болезненно прикрыл глаза. Наверно, он был жутким эгоистом, раз хотел, чтобы в этом мире остался хоть один человек, который будет оплакивать его смерть. Ему просто хотелось, чтобы осталось хоть какое-то доказательство его существования. Хотелось знать, что он был кому-то нужен, кому-то важен. Разве он может просить об этом после всего? Самое страшное наказание для человека – быть стертым из памяти. Это окончательно аннулирует жизнь со всеми достижениями и провалами, со всеми плохими и хорошими поступками. В конечном итоге, от человека не остается ничего, будто и не было его вовсе.
– И каково это? – Минсок осторожно коснулся головы Чондэ. – Видеть собственную смерть?
– Странно, – тихо произнес молодой человек, – и очень метафорично. А знаешь, что еще странно?
– Что? – эхом отозвался Минсок.
– То, что я уже мертв во всех смыслах этого слова. Больше нечему поддерживать во мне жизнь. Я существую только потому, что ты чертов педант.
– Мертва лишь часть тебя, а вторая, моими стараниями, все еще слабо тлеет. К несчастью, я не могу поддерживать тебя вечно. Ты разваливаешься. Это как ампутация. Я постоянно отрезаю от тебя по кусочку, но все это бессмысленно, потому что болезнь распространяется. Ты ведь и сам это чувствуешь.
– Поэтому меня и нельзя назвать живым…
– Тебя уже давно нельзя назвать живым, – хмыкнул Минсок, – но я просто хочу, чтобы ты знал кое-что. У меня нет к тебе ненависти, и я вовсе не жажду твоей смерти. Я тороплю тебя лишь потому, что хочу, чтобы ты ушел, пока от тебя еще хоть что-то осталось.
Чондэ поджал губы. Ему стало совестно и до слез противно от себя и осознания того, что после случившегося Минсок единственный, кто у него остался. Единственный, кто был у него с самого начала. Совесть, которая всегда пыталась направить его на путь истинный, чей голос он всегда игнорировал. Если бы Чондэ мог подобрать слова, чтобы выразить то, как сильно он благодарен Минсоку за все. Если бы он только мог найти в себе силы, чтобы сказать, как сильно любит его, и действительно раскаивается за содеянное. Если бы он только мог, но такие слова никогда не давались ему легко.
– Ты будешь плакать, когда я умру? – еле слышно спросил он.
– Не знаю, как насчет плакать, но определенно буду скучать, – Минсок ободряюще потрепал Чондэ по волосам, словно пса.
– Мне страшно, – рука молодого человека неосознанно вцепилась в черный плащ Смерти. – Мне очень страшно.
– Это нормально. Бояться смерти – нормально, Чондэ. Ты был бы глупцом, если бы не боялся ее.
– После всего, что я знаю, после всего, что видел и что со мной случилось, я продолжаю ее бояться и это глупо. Мне было не так страшно, когда я умирал в первый раз.
– Дело вовсе не в том, сколько раз ты умер. И даже не в том, что это больно. Страшно осознавать, что это конец. Окончательный и бесповоротный. Ты боишься, потому что тебе есть что терять и есть от чего отказываться. Ты боишься перестать существовать.
– Души бессмертны, – протянул Чондэ, отрицательно мотая головой. Он все еще старался сохранить иллюзию того, что его точка опять неловким взмахом руки превратится в запятую и ничего не будет кончено.
– Души – да, а вот ты, – Минсок сделал паузу, чтобы облизать пересохшие губы, – нет. Ты перестанешь существовать как личность. Таким, какой ты есть сейчас, ты больше не будешь. Ты станешь другим. У тебя будет новое лицо, новые воспоминания, новый характер и мироощущение. Ты будешь другим человеком, а это тоже самое, что перестать существовать.
Чондэ поморщился. Ему не нравилось, что Минсок использует местоимение «ты», как будто речь идет о Чондэ, а не о каких-то абстрактных душах.
– Ну, разумеется, не ты, – тут же исправилась Смерть, – ты просто перестанешь существовать. Не будет никаких перерождений.
– Очень ободряюще, спасибо, – недовольно буркнул Чондэ, – ты всегда умел меня поддержать.
Минсок тихо засмеялся и снова потрепал брата по волосам. Ему доставляло удовольствие вести глупые беседы и постоянно подкалывать друг друга. Это отвлекало от неизбежного, ведь по правде, он тоже боялся. Его страх отличался от страха Чондэ, и даже если детали и причины были разными, суть его оставалась неизменной.
– Не переживай, скоро все закончится, – как можно мягче проговорил Минсок, – и отдай мне свой ежедневник.
– Что? – от неожиданной смены тона и темы, Чондэ резко выпрямился и внимательно, чуть нахмурив брови, посмотрел на брата. – Ты же подарил его мне. Неужели хочешь себе забрать и передарить его какому-то другому Оле? Коварный ты начальник…
– Чондэ, – Минсок попытался сказать это серьезно, но скрыть усмешку не мог, как и то, что за попытками отшутиться, он явственно разглядел тревогу, – хватит ломать комедию…
– Ты подарил его мне, значит теперь он мой! Не отдам!
– Мертвым ежедневники не нужны, – мотнул головой Минсок.
– Вот когда умру, тогда и заберешь! – оскалившись как дворовый пес, выпалил Чондэ.
– Ага-ага, – устало протянул молодой человек, помахивая рукой, – чтоб ты его к этому времени успел сжечь или, того лучше, съесть? Ищи дурака.
– С ним меня похорони. Зачем он тебе вообще?
– Читать мне долгими зимними вечерами нечего…
– Да прям нечего, – фыркнул Чондэ, – я конечно понимаю, что жизнь у тебя долгая была, но у тебя все равно не было достаточно свободного времени, чтобы прочитать все существующие книги, так что поищи себе какое-нибудь другое чтиво.
– Чондэ, – с нажимом повторил Минсок, – либо ты отдаешь мне его сам, либо я бесцеремонно его забираю.
– Ты и так забрал у меня воспоминания, так что тебе еще нужно?
– А я не для того их забираю, чтоб ты их утрату восполнял!
Минсок потянулся рукой к ящику стола, но стоило ему дернуть его за ручку, как Чондэ уперся в него ногой, резко захлопывая.
– Я завещаю его Исину после смерти. Пусть опубликует под своим именем. Хорошая будет книга. Определенно бестселлер.
– Ты прям нарываешься, да? – Минсок замахнулся на Чондэ рукой, заставляя младшего отшатнуться назад. – Оставь уже Исина в покое. Он занят спокойным проживанием своей жизни. Ему не до тебя и не до твоих писулек.
– Это обеспечит ему безбедную старость, – пожал плечами молодой человек.
– Если отбросить тот факт, что это невозможно и я просто этого не допущу, ответь мне на один вопрос. Мы оба знаем, что там написано, ты даже лучше, чем я. Так вот скажи мне, ты действительно хочешь, чтобы он это прочитал?
Чондэ серьезно и вдумчиво посмотрел на Минсока, еле шевеля губами, будто в попытке что-то сказать, после чего буркнул тихое «нет» и убрал ногу с ящика.
– Прекрасно, – Минсок дернул ящик за ручку и выудил оттуда потрепанный ежедневник. – И поверь мне, Чондэ, вряд ли там есть то, о чем я не знаю или то, что меня шокирует. Я забираю его вовсе не для того, чтобы рыться в твоем нижнем белье. Я делаю это потому, что то, что там написано, касается не только тебя, и мне важнее, чтобы это так и оставалось тайной за семью печатями. К тому же, ему будет у меня сохраннее.
Чондэ в ответ лишь дернул головой, отворачиваясь, словно обидевшись. Он прекрасно понимал, что цепляться за эту вещичку не было смысла, когда одной ногой уже в могиле. Минсок был прав, во всем прав. И в большей степени касательно того, что многим вещам в этом ежедневнике лучше бы остаться тайной.
– А теперь заканчивай заполнять документы. У тебя еще много работы, которую нужно поскорее закончить.
И Минсок выпрямился, поправил плащ, посмотрел на обиженную мордашку брата, который принципиально делал вид, что прав и очень оскорблен тем, что так бесцеремонно нарушают его личную жизнь, тихо фыркнул и направился прочь из кабинета.
***
Было 9:23 утра. Ким Минсок стоял на своем привычном месте за стойкой, раздраженно поглядывая на наручные часы, и нервно отбивал пальцами неровный ритм по столешнице. Уже 23 минуты кафе было открыто, но кроме Минсока в нем никого не было. И если полное отсутствие посетителей в такой ранний час было вполне нормальным, то отсутствие других работников не столько настораживало, сколько злило. Речь, в первую очередь, шла о Лухане. Чжан Исин на правах большого начальника мог позволить себе явиться через час или два после открытия, его рабочий день значительно отличался от рабочих часов кафе, но вот Лухан позволить себе такой роскоши не мог. По правде, он должен был явиться еще за полчаса до открытия, все подготовить, спустить стулья, протереть столы, привести себя и помещение в божеский вид. Должен был. Только вот явился он в это время только однажды. В первый день своей работы. После начал пренебрегать и медленно, но верно увеличивать время своего опоздания.
Ким Минсок был весьма терпеливым человеком, особенно по отношению к Лухану, и, тем не менее, сегодня чаша терпения переполнилась и с жутким грохотом опрокинулась. Для человека, который и без того больше вредит этому заведению, чем помогает, такое безалаберное и кощунственное поведение просто недопустимо. Это непрофессионально. Неудивительно, что в свои 25 лет он работает в кафе. Кто же его с таким отношением к работе возьмет? Кто-то, кто не добродушный по своей природе Исин, склонный к благотворительности и сопереживанию всем сирым и убогим. Если бы не эта черта Чжан Исина, ущербный во всех смыслах Лухан уже давно бы ночевал в картонной коробке где-нибудь в подземке.
9:29 утра. Ким Минсок начинал свистеть как закипающий чайник. За эти полчаса он уже мысленно проговорил все возможные варианты очередной нравоучительной тирады об опозданиях, перебрал все угрозы от понижения зарплаты до применения насилия, в особенности средневековых пыток, и даже приготовил швабру, которой бы мог в случае чего ударить.
Ровно 9:30 утра. На горизонте замаячила знакомая фигура. Лухан неторопливо шел прямиком в призывно распахнутые двери кафе. Минсок угрожающе нахмурился и вцепился пальцами в столешницу. Он так и не смог выбрать, какой из вариантов нравоучительной тирады зачитает сегодня.
– Хэй, Минсок, – лучезарно улыбаясь, будто не он опоздал на работу на час, Лухан вскинул руку в доброжелательном приветствии, – доброго ут…
Договорить он так и не успел. Распахнутая входная дверь, конечно же, совершенно случайно захлопнулась именно в тот момент, когда Лухан переступил порог кафе, и заехала ему по его довольной морде. Минсок облегченно выдохнул, самодовольно усмехнулся и молча исчез за дверью с надписью «staff only».
***
Минсок устало потер переносицу, оглядел опустевшее кафе, бросил быстрый взгляд на часы и недовольно поджал губы. Обед уже миновал и пик посетителей, приходившихся на это время, сошел на нет. Это значит, что следующие несколько часов свободы будут разбавляться редкими поползновениями людей.
Молодой человек потянулся, сквозь высокие окна оглядел улицу, чтоб убедиться, что никто даже не думает загулять в открытые двери, и только после двинулся в служебку, разминая руками ноющие плечи.
По пустому коридору, заставленному невысокими стеллажами с коробками, Минсок прошел до конца, прислушиваясь к звукам голоса раздающегося из-за дальней двери. Слышно было только Лухана, который определенно кому-то что-то втирал. Минсок замер у самой двери, сжимая ручку. Он не имел привычки подслушивать, ему просто было интересно, что за разговор он сейчас прервет своим появлением.
– Эй, Лухан, твой обед закончен, – Минсок повернул ручку и толкнул плечом дверь, – возвращайся на пост.
– Да, сейчас, – бросил быстро молодой человек, раздраженно махнув рукой, будто бы Ким Минсок был какой-то надоедливой мухой. Он даже со стола, на котором так некультурно сидел, не удосужился слезть.
– Не сейчас, а сейчас же! – гаркнул в ответ парень и перевел взгляд на сидящего на диване Исина.
– Погоди, сейчас расскажу и пойду, – Лухан скривился.
– Если сейчас кто-нибудь придет в кафе и никого из персонала там не застанет…
– Ага-ага, – торопливо перебил его юноша, – так вот. На чем я остановился?
– Мммм, – задумчиво промычал Исин, хмурясь, – на клубничных полях…
– Да! Точно!
Минсок, как надзиратель, привалился к стене, скрестив на груди руки, и вперил тяжелый, как болон с ацетиленом, взгляд в затылок Лухана.
– И вот знаешь, дальше начался какой-то дичайший трэш! Мне еще такого никогда не снилось! Серьезно, я был голубой овечкой. Ну, в смысле, шерсть у меня была голубая. И я путешествовал с тигром-папой и тигром-дочкой по какому-то страшному миру, где все были враги и почему-то точили на меня зуб. А еще, тигры были антропоморфными, ну, знаешь, на двух лапах ходили и носили костюм, а я был тупо овцой. Как Осел из Шрека, только овца и голубая.
– Забавно, – усмехнулся Исин, – похоже на какой-то мультик. Японский.
– Да, все это было в стилистике мультика. И из-за того, что за мной охотились, папа-тигр всем говорил, что я его ребенок. Как по мне это было жутко подозрительно, потому что у тигра ребенок ОВЦА! И за нами охотились какие-то огромные чуваки, которые походили на Хагрида. Они даже назывались хагридами. Просто куча Хагридов. И мы прятались от них в переулке с каким-то паровозиком, который пел голосом Френка Синатры песни, придуманные моим неадекватным мозгом.
Исин залился бархатным смехом. Ему стало настолько смешно, что в приступе смеха он начал ерзать по дивану, шлепая себя ладонью по ноге. Минсок лишь мягко улыбнулся, наблюдая за реакцией Исина, однако пометочку разобраться с причиной появления у Лухана таких снов, все же мысленно сделал.
– Хагриды, – сквозь смех выдавил Чжан, – боже, я представляю их, знаешь, как в первых компьютерных играх по Гарри Поттеру. Такими пиксельными и угловатыми! Ужас какой…
– А еще я ездил там на лошади, – улыбаясь, продолжал Лухан, болтая ногами. – Не знаю, как и зачем, но ездил…
– Голубая овца на лошади! – Исин согнулся в новом приступе смеха. – Ну приснится же людям такое! Это просто шедевр, мне бы так! А то вообще ничего не снится…
Лухан вдруг изменился в лице. Улыбка слетела с его губ мгновенно. Он тут же стал серьезным и с какой-то опаской посмотрел на Исина. Минсок напрягся.
– Эй, – отдышавшись, проговорил Чжан, когда приступ смеха сошел на нет, – ты чего? Что за выражение лица?
– Исин, – тихо проговорил Лухан, внимательно глядя на парня, – почему ты плачешь?
– Плачу? – непонимающе вскинул брови юноша.
Он коснулся пальцами щеки, ощущая кожей влажные дорожки слез, а потом обратил внимание, что изображение плывет и подрагивает. Исин не заметил, что начал плакать. Как и не заметил накатившую на него неожиданно грусть. Но отсмеявшись, почувствовал ее всем своим существом и поджал губы, стараясь игнорировать ком подступивший к горлу.
– Просто, – дрожащим голосом произнес он, хмуря брови, – история очень смешная. Вот прям до слез смешная.
– Может расскажешь уже, что у тебя случилось во время отпуска, а? – напрямую задал вопрос Лухан, недовольно кривя губы. – Ты как вернулся просто сам не свой. Что произошло?
– Ничего, – коротко ответил Чжан.
– Ничего? От ничего люди не начинают просто так рыдать, понимаешь?
– Я же сказал, это из-за шутки! Шутка смешная! – принялся оправдываться Исин, но в первую очередь он пытался убедить себя, что все именно так и есть.
– Тогда почему у тебя такое выражение лица?
Лухан очень выразительно посмотрел на Исина, и в его взгляде отчетливо читалось беспокойство.
– Что случилось? – настойчиво повторил он.
– Ничего! Я же сказал, ничего не случилось! Что ты докопался?
– Исин…
– Лухан! – властно произнес Минсок, обрывая парня на полуслове. – Работа тебя уже заждалась.
– Но…
– Бегом! – прорычал Ким, опасно сдвигая брови к переносице.
Лухан тяжело вздохнул и бросил на Минсока злобный, полный обиды и раздражения взгляд. Ему совершенно не нравилось, что его так бесцеремонно выпинывают за дверь посреди разговора. Появлялось ощущение, что есть что-то между Минсоком и Исином, о чем Лухан не в курсе, и вводить его в курс никто не собирается. Он всегда считал, что у них с Исином достаточно доверительные дружеские отношения, но как оказалось, с Минсоком у Чжана отношения куда теснее и доверительнее, а Лухан и в этот раз за бортом. И это жутко его бесило. Эти их секретики, понимающие взгляды, многозначительное молчание Минсока. Все это действительно раздражало. Лухан тоже хотел секретничать и многозначительно молчать в присутствии Минсока. Он тоже хотел быть частью этих социальных отношений, но что-то, или точнее кто-то, просто не давал ему этого сделать.
Молодой человек в сердцах пнул стеллаж, чуть не опрокинув его на противоположную стену и, сдавленно выругавшись, пошел на свое рабочее место.
Минсок вышел к нему спустя минут 20. Без Исина. И не проронив ни звука стал имитировать бурную деятельность. Еще минут 10 они находились в напряженной тишине, после чего Лухан все-таки не выдержал.
– Так что с ним? – с неприкрытой дерзостью поинтересовался Лухан, разворачиваясь к Минсоку. – Что с ним случилось?
Почувствовав себя некомфортно, он прислонился к столешнице и скрестил сначала руки, а потом и ноги. Только в такой позе давление, которое оказывал на него Минсок одним своим существованием, уменьшалось.
– Тебя это не касается, – спокойно протянул Ким, занятый своим делом.
– Что значит «не касается», – дернул головой Лухан, – он вообще-то и мой друг! Я хочу знать, что с ним происходит. Я ведь волнуюсь.
– В первую очередь, – Минсок развернулся, пробегаясь по молодому человеку взглядом, – да и в последнюю, он твой работодатель. Не путай понятия. Оставь фамильярности. Все ваши отношения сводятся к тому, что ты кое-как выполняешь работу, а он тебе, по доброте душевной и только поэтому, платит. Вот и все.
– Да ты просто курочка-наседка, Ким Минсок, – сорвалось с губ едкое замечание, – так над ним трясешься, что просто страшно становится.
– Потому что в отличие от тебя, мы с ним друзья, – Минсок растянул губы в отвратительной вежливой улыбке, – и я за него волнуюсь.
– Ты не волнуешься, – Лухан закатил глаза и отвел взгляд в сторону. – Влюбился в него, не иначе. Ревнивый ублюдок.
– Эй, – голос Минсока угрожающе понизился, – ты кажется забылся.
Лухан сглотнул. Когда Ким так понижал голос, поджилки начинали трястись, и невозможно было вынести холодный и властный взгляд его раскосых глаз.
– Ты все еще у меня в подчинении, и, – Минсок грубо смял пальцами щеки Лухана, поворачивая его голову к себе, – если я еще хоть раз услышу что-то подобное в свой адрес от тебя, будь уверен, я с удовольствием сделаю так, чтобы ты остаток своих дней гнил в какой-нибудь канаве без средств к существованию и умер в мучениях, проклиная тот день, когда открыл свой сраный рот и посмел мне сказать еще что-то в этом духе. Ты все понял?
– Да, – тихо выдохнул Лухан, – я все понял, прости.
– Славно, – Минсок внимательно посмотрел в глаза молодому человеку, после чего оставил в покое его щеки и сделал шаг назад, – а теперь заткнись и возвращайся к работе.
Лухан опустил голову и покорно развернулся к Киму спиной, стараясь избежать его пронзительного взгляда. Минсок какое-то время постоял, раздраженно кривя губы, а после направился обратно к Исину.
– Какие все нервные в последнее время, – тихо буркнул Лухан, понадеявшись, что Минсок уже скрылся за дверью, но тот еще не успел этого сделать.
– Что? – послышалось за спиной.
– Я молчал, – незамедлительно ответил Лухан.
– Славно…
Несколько секунд напряженного молчания молодой человек сжимал пальцами края столешницы, и расслабился только в тот момент, когда услышал, что дверь за его спиной хлопнула.
***
– Полундра! Спасайся кто может! – послышался из коридора голос.
Минсок, решивший спокойно почитать в свободную минутку, раздраженно нахмурился, прислушиваясь к приближающемуся к двери топоту.
– Минсок! – дверь резко распахнулась и на пороге возник Лухан. – У нас стаканчики закончились!
– Второй стеллаж, верхняя коробка, – спокойно произнес Ким, не отрываясь от книги.
– Понял, – кивнул Лухан и торопливо исчез в коридоре.
Несколько секунд тишины прервались грохотом коробок и сдавленными ругательствами на непереводимом китайском диалекте. Минсок устало выдохнул.
– Верни все на место! – крикнул он.
В ответ послышался новый поток китайских ругательств и Лухан, который уже намылил ласты подальше от устроенного им бардака, бросил на пол коробку со стаканами и принялся возвращать все на свои места.
Минсок глянул на часы. Было давно за полдень. Кажется, это новый рекорд. Лухан определенно делает успехи. Сегодня ему на целый час дольше удалось продержаться без катастроф и порчи имущества. Стоит отметить этот день в календаре.
***
В Зале Суда царила привычная тишина, и от нее полумрак помещения становился темнее. Тени обретали насыщенный черный цвет, воздух уплотнялся. Было непривычно душно и тяжело дышать.
Минсок обреченно сидел в кресле посреди Зала и неотрывно смотрел на бездыханное тело своего брата, ощущая на своих плечах тяжесть последствий. Сложно было в такой ситуации остаться объективным. Минсок все время задавался вопросом о том, правильно ли он поступил. Был ли это единственный возможный и верный выход. Он просто не мог не сомневаться в своих решениях, когда дело касалось близких ему людей. Будь на месте Чондэ кто-то другой, Минсок бы вряд ли стал колебаться. Это очень удручало. Из-за происходящего Минсок не чувствовал себя компетентным, и это касалось не только дальнейшей судьбы брата, но и всех принятых решений. Если он поступает правильно, то почему он сомневается? Если сомневаться нормально, то почему раньше у него не было сомнений?
Минсок сомневался в себе и постоянно возвращался к одному и тому же вопросу. Правильно ли он поступил? Только как бы он не старался в этом разобраться, он понимал только одно: для близких ты никогда не желаешь «правильного» или «справедливого» исхода, для них желаешь только «лучшего». Потому Минсок и не мог быть компетентен в вопросах, касающихся близких ему людей. Он становился эгоистом и слишком потакал своим и чужим прихотям. В итоге все сложилось именно так и виноват в этом Минсок, потому что позволил этому случиться. И разве он мог смириться с таким исходом? Разве мог позволить себе потерять единственного родного человека?
«Теперь мы точно квиты» – крутилась в голове фраза, сказанная Чондэ. Она все повторялась и повторялась, как заезженная пластинка. Она должна была успокоить Минсока, но он прекрасно понимал, что ни черта они не квиты. И дело тут вовсе не в том, кто кого убил и за что. Не в злости и не в обиде даже. Минсок оставил все это в прошлом, единственный, кто никак не мог это забыть, был Чондэ.
Раньше Минсоку казалось, что Чондэ делал это специально. Будто издеваясь, постоянно напоминал о случившемся. Однако теперь стало понятно, что это было вовсе не ради того, чтобы показать собственное превосходство или что-то еще. Он винил себя за случившееся, раскаивался, и просто не мог позволить себе забыть об этом. Он не позволял себе забывать ни об одной ошибке, совершенной им. Это была какая-то особая степень мазохизма, постоянно истязать себя таким образом. Возможно мазохизм у них в семье был наследственным, потому что никак иначе нельзя было объяснить, почему Минсок продолжал смотреть на бездыханное тело брата. Зрелище не доставляло ему удовольствия.
Бледная кожа Чондэ вдруг озарилась светом, который шел откуда-то изнутри. Со стороны это выглядело так, будто в воздушный шарик просунули маленькую светящуюся лампочку. Источник света был один, он медленно перемещался внутри грудной клетки, пытаясь отыскать выход наружу. С одной стороны, это было захватывающее зрелище. Минсок любил наблюдать за перемещениями этого маленького светящегося шарика. Его свет пробивался сквозь испещренную паутиной вен и артерий кожу, иногда наталкиваясь на внутренние органы, которые казались стеклянными, а тело начинало походить на хрупкую, искусно сделанную анатомическую куклу. С другой же стороны, все это казалось невероятно пугающим, особенно когда Минсок поднимал взгляд чуть выше и, всматриваясь в знакомое лицо, вспоминал, что все это происходит с его братом. Чондэ остекленевшими глазами смотрел в потолок, а на его побелевших приоткрытых губах застыл последний вздох.
Минсок смотрел на своего брата и никак не мог примириться с мыслью, что это конец. Этот факт просто не укладывался в его голове. После стольких лет казалось совсем невозможным то, что Чондэ умирает. И не потому, что он не мог, а потому что Минсок уже не знал, как можно жить дальше без него. Слишком долго они были вместе. Слишком, чтобы было легко отпустить. Чондэ настолько плотно вошел в его жизнь, в его быт, что площадь пустоты, которую он оставлял после своего ухода, была слишком велика.
Кажется, Минсок начинал понимать, что чувствует Исин. Можно забыть о Чондэ, но избавиться от пустоты его отсутствия просто невозможно. Сейчас, когда собственное решение коснулось и его, Минсок понял, что был слишком жесток и безразличен. Ему казалось, что он готов к такому исходу и способен совладать со своими чувствами, но он просто не был. Это не так легко, как ему казалось. Он подложил Исину огромную свинью. Минсок не просто проделал в жизни Исина огромную дыру, он еще заставил забыть о причинах ее появления.
Чондэ все так же лежал на полу, раскинув руки и устремив мертвый взгляд в потолок, а излучающий свет шар уже двигался вверх по его горлу. Минсок торопливо поднялся, сильнее сжимая в руках небольшую баночку. На ходу вытащив из нее пробку зубами, он подошел к телу брата, присел, упираясь одним коленом в пол, и начал ждать. Ждать, когда светящийся шарик соизволит явить себя миру. Тот не торопился. Ему, впрочем, некуда было торопиться. Он трепыхался из стороны в сторону, словно на ветру, и просто принципиально отказывался выходить из тела. Будто боялся. Будто чувствовал, что ничего хорошего снаружи его не ждет.
Минсок затаился и терпеливо продолжил ждать. Он знал, что души не всегда охотно покидают тело, и что в их поимке очень важна реакция. Души пугливые и очень быстрые. Секунда замешательства и душа взмывает к самому потолку, откуда ее разве что шваброй сгонять, чтобы она хоть немного потеряла высоту. Это почти так же тяжело, как гоняться за мухой.
Прошло полминуты, прежде чем душа боязливо выпорхнула наружу. Минсок умело дернул рукой, ловя ее в стеклянную баночку, и заткнул горлышко пальцем, чтобы не дать душе даже маленькой возможности улизнуть. Души непредсказуемы и изворотливы, а уж душа Чондэ тем более.
Минсок закупорил бутылочку пробкой и резко выпрямился. Он бросил последний, прощальный взгляд на своего брата, и торопливо пошел прочь, стараясь не оборачиваться, потому что знал, еще секунда сомнений, и его сила воли даст трещину. Он захочет все переиграть, изменить, исправить. К тому же, ему очень не хотелось видеть, как тело Чондэ, которое оставила душа, рассыпается черным пеплом по холодному мраморному полу.
Уверенным шагом войдя в соседнее помещение, Минсок захлопнул за собой дверь и двинулся дальше. Он шел напролом как танк, не обременяя себя лишними размышлениями, потому что знал, они заведут его не туда. Сейчас он действовал механически, по привычной схеме, отточенной годами. Тело двигалось само, им не нужно было управлять. Минсок почти уверовал в то, что поступает правильно, почти завершил свои терзания, убедил себя в правильности. Он был почти уверен, что так надо. Почти. Чуть меньше обычного, но гораздо больше, чем нужно, чтобы резко изменить свое решение.
Он подошел к огромному стеклянному шару, заполненного больше чем на половину светящейся субстанцией из множества душ, и привычным движением руки почти просунул в трубку, ведущую к этому шару, склянку с душой Чондэ, однако в самый последний момент рука дрогнула и замерла.
Ким Минсок неотрывно наблюдал, как перетекает плотная, светящаяся, как какие-то радиоактивные отходы, жидкость в шаре, и отчетливо понимал, что душе его брата там не место. Это было просто неправильно, отправлять его туда. Он не заслужил. Он был непослушным, совершал много ошибок, но все равно он не был настолько ужасен, чтобы оказаться там.
А как же Исин? Что с ним будет? Он ведь тоже этого не заслужил. Нет, так просто нельзя. Должен быть другой выход.
Минсок еще не успел принять окончательное решение, а пальцы сами стали перебирать баночку, пряча ее в ладонь. Ничего страшного не произойдет, если душа Чондэ не окажется в шаре прямо сейчас. Минсоку нужно немного времени все переосмыслить.
И он, помедлив, развернулся, все еще мечась между долгом и собственными желаниями, однако чаша весов склонилась в пользу желаний, и Минсок пошел прочь. Он уходил, прекрасно зная, что с душой Чондэ сюда больше не вернется, пусть и пытался убедить себя в том, что все же это сделает, только чуть позже. Он уходил, прекрасно понимая, что делает все это вовсе не ради Чондэ и не ради Исина. Он делал это только для себя, потому что боялся терять, боялся остаться один, но больше всего боялся во всем этом себе признаться, поэтому отчаянно искал оправдания.
Ким Минсок всегда был некомпетентным эгоистом, привязанным к брату, но слишком хорошо это скрывал. Даже от самого себя.
***
– Я прошу прощение за случившееся, – Минсок чуть склонился в извинении, – мне правда жаль, что все так вышло. Надеюсь, что любой десерт на ваш выбор за счет заведения как-то скрасит это недоразумение.
Минсок выслушал ответ с натянутой доброжелательной улыбкой, кивнул и, развернувшись на пятках, направился в сторону стойки. По мере его приближения, Лухан менялся в лице. Он просто чувствовал, что это не Минсок идет прямо к нему, а его собственная смерть. У Кима был пугающе холодный взгляд, какой может быть только у человека, без сожаления убившего сотни и тысячи людей.
Лухан сконфужено замер, затаив дыхание. Он попытался выглядеть как можно более виноватым, даже жалостливо поджал губы и распахнул посильнее свои наивные глаза, надеясь, что это поможет Минсоку ограничиться лишь гневной речью о безалаберности одного никчемного работника, который по чьей-то ошибке все еще работает здесь. Однако гневной речи не последовало. Минсок молча влепил Лухану подзатыльник и прошел мимо, даже не посмотрев в его сторону. И если честно, от этого Лухан почувствовал себя жалким. Настолько, что даже Минсок, устав тратить на него свое время и силы, решил просто промолчать.
***
Исин стоял прислонившись к стене и невидящим взглядом смотрел в окно. Иногда, среди потока снующих людей, его взгляд вдруг цеплялся за какого-нибудь прохожего, а сердце вдруг пропускало удар, словно что-то важное Исин узнавал в неизвестном. Словно кого-то важного он видел в незнакомцах. В такие минуты его сонное, затуманенное сознание вспыхивало ярким фейерверком, за которым ничего невозможно было разглядеть. Оно словно пыталось подать сигнал, указать на что-то, только Исин никак не мог разобрать на что. Не мог понять, почему среди толпы он выхватывает именно этих людей, не мог понять, почему вообще кого-то пытается в этой толпе отыскать. Он никого не ждал, никого не искал, но вглядывался в поток людей каждый день. Как будто бы он искренне верил, что среди десятков и сотен незнакомцев сможет отыскать одного единственного, неизвестного ему человека, который бы мог заполнить бесконечную пустоту в его душе.
