Текст книги "Les Arcanes. Ole Lukoie (СИ)"
Автор книги: mind_
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 69 страниц)
И чтобы окончательно не потерять связь с реальностью, а может именно потому, что он ее уже потерял, Чондэ нежно, очень осторожно, поцеловал чужие губы, соленые от слез. И настолько же, насколько это было неправильно и неприемлемо для него, настолько же это было правильно и необходимо. В этом поцелуе было столько смысла и боли. Он был возможно последним. Он им и был, скорее всего. И от понимания этого, он становился жадным. Потому что другого шанса может не быть, они понимали это оба. Это было очень сладко, словно они ждали этого много сотен лет, и невероятно горько, потому что между этим и следующим поцелуем была бесконечность.
– Уходи, – проговорил Исин, с усилием обрывая поцелуй, – тебе нужно идти.
– Давай вернемся домой, есть еще время…
– Нет, уходи сейчас, – твердо заявил молодой человек, а пальцы вопреки словам до боли вцеплялись в чужой пиджак. – Сейчас, Чондэ, пожалуйста, уходи сейчас. Если ты останешься еще хоть на минуту, я не уверен, что дам тебе уйти.
Оле-Лукойе сглотнул ком, вставший поперек горла. Он был рад, что Исин так и не открыл глаза, потому что он не мог видеть подступающие слезы, которые Чондэ так отчаянно пытался сдержать.
– Все это исчезнет, когда ты доберешься до дома.
– Хорошо.
– Спокойной ночи, Чжан Исин, – Оле невесомо поцеловал молодого человека в лоб. – Досчитай до тринадцати и возвращайся домой.
Молодой человек почувствовал на своих щеках холод, когда горячие руки отпустили его лицо. Когда он не мог видеть Чондэ, не слышал его голоса, казалось, что его рядом нет, и от этого становилось страшно и пусто. Хотелось тут же открыть глаза, чтобы убедиться, что Оле все еще рядом, но этого делать было нельзя.
– Один, – быстро произнес Исин, словно хотел поскорее закончить это прощание. Ему показалось, что если он быстро досчитает до конца, то момент расставания не успеет стать таким болезненным, и желание протянуть руку и схватить Чондэ, чтобы он никуда не ушел, не успеет стать навязчивым и неконтролируемым.
– Знаешь, я думаю, что крылья тебе очень идут, как, впрочем, и все остальное. Если бы я умел рисовать, я бы написал множество картин о тебе, чтобы это было не только в моей голове, но и другие видели насколько ты великолепен. Если бы я только умел рисовать…
Сильный порыв ветра от взмаха крыльев ударил прямо в лицо, обозначая тем самым, что Чондэ все еще был здесь, но медлил уходить. Ветка качнулась и листья зашелестели. Обратный отсчет начался, и время, которое они еще могли провести вместе сменилось временем, которое было у Оле, чтобы уйти.
– Два. Я рад, что встретил тебя. Сейчас я даже не могу себе представить мир, в котором бы не было тебя и нашей встречи.
Он не знал, по-прежнему ли Оле здесь, и может ли его слышать, хотя очень на это надеялся. Он не видел улыбку, самую яркую и счастливую, которая озарила лицо Чондэ. Было сложно уходить, зная, что время еще есть. Стоило больших усилий не остаться, зная, что дороги назад не будет. И Оле-Лукойе улыбался. Даже зная, что Исин не видит его улыбки, он все равно улыбался, потому что он не хотел заканчивать все слезами, и ему начинало казаться, что он счастлив. Он и был счастлив. Не от расставания, а от того, что у него все еще были воспоминания о времени, проведенном с Исином. Только это и было сейчас важно. Вовсе не то, что все однажды заканчивается, а то, что это с тобой случилось.
– Три. Ты самый невообразимый из всех людей, которых я только встречал. Я никогда не мог предположить, что кто-то вроде тебя может существовать в этом мире, и, если бы я не встретил тебя, никогда бы в это не поверил.
Взмахи крыльев становились все тише и постепенно стали теряться в журчании реки. Исин продолжал напрягать слух, но все, что он слышал, это звенящую тишину ночи, затерянную между других звуков.
– Четыре. Было бы большим упущением не знать тебя. Встреча с тобой определенно изменила меня, и эти изменения я ощущаю слишком явственно. Мне кажется, что с тобой я стал другим человеком.
Исин больше не слышал Оле. Ему хотелось открыть глаза, чтобы попытаться отыскать в темноте чужой силуэт, хотелось бросить хоть один прощальный взгляд, но он не хотел видеть, как Чондэ уходит. И меньше всего он хотел видеть, что его больше нет. Стоило бы держать свои глаза открытыми, чтобы убедиться, что все происходящее не привиделось ему. Что оно было реальным. Исин просто не хотел открыть глаза и понять, что это был сон. Уж лучше знать, что все закончилось, чем-то, что этого никогда не было.
– Пять. Я не знаю ни одного слова, которым бы мог описать тебя. Уверен, ни в одном языке мира нет такого слова, потому что никто не был готов к тому, что столь невозможный человек однажды будет существовать.
Вдруг стало очень тихо. Как будто весь мир вдруг затаил дыхание и обратил свой взор на Исина, чтобы узнать, что будет дальше. И в этой тишине, когда внимание было сосредоточенно только на нем, Чжан вдруг осознал, что Чондэ нет ни рядом, ни поблизости, и паника вдруг охватила его. Вместе с ней пришло и чувство, которое выворачивало легкие наизнанку, сжимало сердце, и это было невероятно больно. Исин ощущал, как вместе с тошнотой подступает новая волна слез. Ему было страшно.
– Шесть. Ты говорил, что уйдешь тихо, и я не замечу твоего отсутствия, не сразу, но я уже его чувствую, и я скучаю.
Он говорил быстро, стараясь отвлечь себя. Произносил это словно считалочку, словно скороговорку, надеясь, что это облегчит тот поток чувств, который свалился на него. Он ошибался. Справиться с этим самому невозможно. Этого было слишком много. Больше, чем мог вынести один человек.
– Семь. Я не знаю, плохой ты или хороший. Восемь. Для меня это не имеет никакого значения. Девять. Все, в тебе идеально, и я уверен, что ничто в этом мире не сможет заставить меня считать иначе. Десять. Я готов простить тебе все, и это пугает, потому что у прощения всегда должен быть предел, но у моего – нет.
Боль была настолько реальной и ощутимой, что становилось страшно. Если бы она была физической, можно бы было вызвать врачей, но нет ни одной службы, которая бы могла оказать первую помощь при душевных травмах. Такие не перебинтуешь, не зашьешь, к таким даже подорожник не приложишь. Исин чувствовал, что не может принимать происходящее. Все это было слишком нереально, невозможно, чтобы это принять. Он чувствовал слишком много. Это было невыносимо. Его голова была готова взорваться, сознание разлеталось на мелкие кусочки, казалось, что еще чуть-чуть, и он сойдет с ума. Если бы он только знал, где находится рубильник, который может отключить все это, в этот момент он бы точно его опустил, чего бы ему это не стоило. Он просто хотел это остановить.
– Одиннадцать. Я не хочу это чувствовать, потому что это слишком больно и не имеет смысла без тебя.
Слова начинали тонуть в рыданиях. Исин знал, что не было смысла считать дальше, но он продолжал, цепляясь пальцами за ствол дерева, потому что там, на самой последней цифре было что-то очень важное.
– Двенадцать. Я никогда не думал, что можно так привязаться к кому-то всего за несколько ночей, но я не могу сомневаться в том, что чувствую, потому иначе мне бы не было так больно.
Исин сделал глубокий вдох. Он ведь действительно никогда не верил, что можно влюбиться в человека, которого ты видишь первый раз или знаешь всего несколько дней. Он всегда считал странными людей, которые превращают свои неудачные любовные истории в шекспировские трагедии, потому что был разочарован и не верил в силу любви. Но теперь он понимал, насколько сильно ошибался. Потому что явственно осознал, что он был готов на все, только чтобы Чондэ был рядом. Если бы ему сказали, если бы ему только сказали, что нужно сделать, чтобы они были вместе, он бы сделал, как бы сложно это ни было. Он был готов на все. Он хотел сражаться за свою любовь, и ему было абсолютно наплевать, взаимная она или нет. Его любви было бы достаточно для двоих.
– Тринадцать. Я люблю тебя, Ким Чондэ, буду любить до конца своих дней! И будь проклят этот мир, если он будет против этого! Клянусь богом, я разнесу его по кирпичикам, если он не позволит тебе вернуться ко мне!
Чжан Исин кричал что есть сил. Он кричал, срывая голос, и надеялся, что, если есть бог или какой-то большой начальник, он услышит все это и задумается. Потому что Исин поклялся, и если все мироздание в своем уме, оно не будет вставать у него на пути. Ведь молодой человек помнил, что у него есть сила, и если это действительно так, ему будет наплевать, он использует ее, чтобы уничтожить все, потому что это невыносимо. Эта боль в груди слишком сильная. Она словно выжигала его изнутри, и он никак не мог с ней совладать.
Ему нужно было возвращаться домой, возвращаться к нормальной жизни, но он не знал, как он может сделать это. Словно бы эта ночь отрезала его от прежней жизни. Пути назад не было.
Исин прыгнул вперед. Всего один взмах и он уже чувствует поток под своими крыльями, которые несут его в ночь. Еще. Еще. Выше. Он хотел высоко. А потом резко вниз. Чтобы ветер бил прямо в лицо, чтобы все мысли выбило из головы, чтобы огонь в груди немного утих.
Ему бы следовало лететь быстрее, следовало лететь дальше. Туда, где бы Чондэ его не нашел. Чтобы когда он вернулся, Чондэ уже не было. И никаких прощаний, обещаний, боли и слез. Как будто они снова поссорились, а завтра будет еще одна ночь и они помирятся. Если бы Чондэ не пришел, Исин бы поверил, что будет еще.
Он не знал, что будет делать дальше. Не был уверен, что есть это дальше. Казалось, что эта ночь будет длиться вечно. Невозможно было даже представить, что Исин может лечь спать и проснуться завтра в мире, где нет Оле-Лукойе, где все так обычно и серо, и все идет своим чередом. После такого нельзя было во все это поверить.
Встречный ветер остужал голову. Мысли вставали на свои места. Исин не знал, сколько он летал. Он бы мог летать до самого рассвета, но ночь длилась слишком долго, словно время замерло. Тело стало уставать, и Исин решил вернуться.
Он еще долго петлял в небе, не решаясь вернуться домой, потому что тогда последние следы существования Чондэ исчезнут.
Если бы он только мог повернуть время вспять… Он жаждал этого так сильно, что, если бы все зависело только от этого, он бы стал путешественником во времени. Но даже если бы он мог вернуться назад, что бы он сделал? Еще раз пережил каждую ночь? Он не был готов, потому что в конечном итоге, ему бы пришлось столкнуться с последней, и он не хотел проходить через это еще раз. Может быть, он бы попытался что-то изменить? Если каждое принятое решение влияет на то, каким будет человек, после его принятия, то каким бы был сейчас Чжан Исин, если бы тогда он не остановил Оле-Лукойе и дал ему уйти? Сейчас, пройдя через все это, хотел бы Чжан Исин никогда с этим не сталкиваться? Или же хотел бы он об этом просто забыть, чтобы избавиться от боли?
Исин не знал. Он не был уверен. И эти мысли не давали ему покоя. В одном он был уверен, его любовь это самое лучшее и самое худшее, что могло с ним случиться. И, пожалуй, он не хотел возвращаться на несколько дней назад к тому Чжан Исину, каким он был. Потому что это невозможно. Оказавшись здесь, нельзя вернуться туда. Нельзя просто стать таким, каким был. Следы пройденного пути не исчезают так быстро. И это даже хорошо. Чжан Исин, тот, каким он был сейчас, не оглядывался назад и не скучал по прошлому себе, потому что не мог отказаться от себя настоящего. Даже если тот Исин и этот один и тот же человек, это все равно разные люди. И миры их тоже абсолютно разные, пусть и кажется, что один.
В тот момент, когда ноги коснулись земли перед крыльцом старого дома, тяжесть за спиной вдруг испарилась и пустота толкнула Исина вперед. Молодой человек еле успел удержать равновесие. Его долгий полет остудил огонь в груди. Боль еще тлела под ребрами, но уже была не такой невыносимой. Она не входила в его тело ножами, не сжигала пламенем, она была мерной, похожей на тихое жужжание двигателя, как будто была единственным, что сохраняло в Исине жизнь. Сознание больше не распадалось на осколки. Разрушения остановились. Молодой человек чувствовал себя разбитым, истерзанным, но выжившим. Будто бы ему только что удалось выиграть тяжелую схватку на жизнь, только это не приносило морального удовлетворения. Он потерял больше, чем получил. Слезы больше не текли по щекам, и даже если бы Исин сильно захотел, он бы не смог выдавить ни единой. Они просто закончились. Кажется, никогда еще в своей жизни Исин не плакал так много. Он израсходовал все свои резервы в попытке принять реальность и примириться с ней, и сейчас он был обессилен. Ему бы очень хотелось проснуться завтра утром, как будто все случившееся ему приснилось. Он бы хотел забыть эту ночь. Если честно, то он просто устал, и уже не был уверен, готов ли он жить дальше со всем случившимся. Если это будет так больно, ему бы лучше об этом забыть. Он не был готов сталкиваться с этим каждый день, прилагать усилия, чтобы преодолеть эту боль и иметь возможность жить как раньше. Он надеялся только на то, что время залечит эти раны, сотрет боль, иначе он сойдет с ума.
Не так уж давно Исину уже пришлось пройти через это, но тогда все было совсем не так. Тогда это больше походило на идиотскую шутку. Исину было легче, потому что он не верил до конца в то, что подобное могло случится, но сейчас он был уверен, что все по-настоящему. В нем даже не было место надежде на то, что это окажется еще одной идиотской шуткой, потому что это не было шуткой, с таким, черт возьми не шутят. Чондэ бы не посмел издеваться над Исином, это было слишком даже для него, но если сейчас Чжан Исин откроет дверь своего дома и увидит там радостно улыбающегося Оле-Лукойе, этого шутника… идиота… придурка… совершенно невозможного засранца, он точно придушит его собственными руками. Как жаль, что его там не будет…
Яркий пушистый шар света над крышей начал опускаться, мерцая, словно лампочка, готовая перегореть. Его свет начинал тускнеть, и когда он долетел до Исина, то уже почти потух. Чжан долго вглядывался в этот пушистый комок света, и слабая улыбка коснулась его губ, давая о себе знать неприятным ощущением высохших слез стягивающих кожу. Этот шар выглядел мило. От взгляда на него почему-то становилось тепло, словно он был частью, воплощением солнечного света, который просачивался внутрь Исина, облизывая его открытые раны, и дарил такое необходимое сейчас успокоение. Хотелось дольше ощущать это чувство. Оно будто заставляло замереть в мгновении между прошлым и будущим, где не было ничего. Ни боли, ни страха, ни грусти. Было лишь бесконечное спокойствие. Исин не мог отвести взгляд, не мог даже пошевелиться. Он желал остаться так навечно, до тех пор, пока не станет легче, или не наступит момент, когда необходимости в этой панацее больше не будет. Если бы это было возможно, Исин бы хотел оставить себе этот шар. Как лекарство и как последнее напоминание о Чондэ и обо всех этих приключениях. Как Луизу, как леденцы и старую книжку. Все это он хотел сохранить, чтобы не забывать о том, насколько невообразимые вещи с ним творились. Чтобы не забывать о Чондэ и о том, что он его ждет.
Исин поджал губы, чувствуя, что сейчас снова заплачет. Но это уже были не слезы боли или отчаянья, а слезы послевкусия, которое остается, когда заканчивается что-то потрясающее. Длительное путешествие, хороший фильм или книга, песня, последние ноты которой все еще звучат в голове. Вот так это было. И это было не больно и не приятно, не радостно и не грустно. Это было сладко и горько. Это было… жизненно.
– Ну, вот и все, – тихо произнес Исин, слабо улыбаясь, – пора гасить свет и спать. Возвращайся домой.
И он осторожно ткнул пушистый, слабо светящийся комочек, пальцем. В эту же секунду шар тихо пискнул и, словно атомная бомба, взорвался ярким светом, превращая мир вокруг в белый лист, на котором еще ничего не было нарисовано. Свет был настолько ярким, что от него невозможно было спрятаться. Он был везде. В каждом сантиметре пространства. Он и был пространством. Заполнял собой весь мир, стирая на своем пути все сущее.
Когда спустя несколько минут яркий свет погас, возвращая обратно непроглядную ночь, Чжан Исина нигде не было. Погасший пушистый шар снова тихо пискнул и, помедлив несколько секунд, с хлопком исчез из этой реальности.
========== Ночь седьмая. Часть 2 ==========
Комментарий к Ночь седьмая. Часть 2
Музычка:
Мельница – Сонный Рыцарь
Nicole Scherzinger – Run
Mazzy Star – Into Dust
Scala And Kolacny Brothers – Nothing Else Matters
Amy Van Roekel – ‘O Death’
Eternal Tears of Sorrow – The River Flows Frozen (acoustic ver)
Огромная зеленая необитаемая пустыня раскрыла свои бескрайние объятья, накрытые черным шелком неба. Слабо завывал ветер, закручивая пушистые снежинки, лениво падающие с неба. Здесь было одиноко. Сколько Чондэ помнит это место, всегда было именно так. Одинокая, светлая ночь, похожая на летнюю, расстилалась через бескрайнее поле, а вокруг не было ничего. Только горизонт, которым заканчивалась эта пустыня. Пройти ее было словно испытание. Только те, кто знал, куда идти, знали и то, что она когда-нибудь закончится, однако никто не знал, когда именно. Всегда было по-разному. Здесь время шло совершенно иначе. Чем больше ты торопился, тем длиннее был твой путь, и место начинало больше походить на пустыню, постепенно иссыхая, словно бы проходили десятки и сотни лет. Чем меньше ты хотел куда-то попасть, тем короче была дорога. Она пролетала незаметно, быстрее, чем это удавалось осознать.
Чондэ не торопился никогда, сегодня он в особенности хотел, чтобы дорога заняла как можно больше времени, чтобы он мог подготовить себя, собраться с силами. Было тяжело. Сердце быстро колотилось, и в звенящей тишине Чондэ, кажется, слышал, как оно бьется о тяжелые железные доспехи. Легче не становилось. С каждым мигом проведенным в пути, страх нарастал. Хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее, но конь, несущий на себе Чондэ, шел медленно, прихрамывая на три ноги, и даже самый короткий путь становился длинным.
Впереди замаячила полоска деревьев. Чондэ неминуемо приближался к месту назначения, и даже если казалось, что бояться еще больше он не мог, новая волна страха окатила его холодной водой, заставляя ежиться от холода. Пальцы замерзли, и казалось, что руки в железных перчатках уже не смогут разжаться и отпустить поводья.
Конь вступил в аллею, обозначая тем самым преодоление последнего рубежа. Здесь всегда была осень. Прекрасное при дневном свете, это место выглядело зловещим в сумерках. Снежинки, словно звезды, осыпали кроны деревьев, которые сверкали золотом и темнели кроваво-красными пятнами. Листья здесь никогда не опадали. И бесконечная золотая осень, подернутая дымкой тумана, обрывалась огромными дубовыми дверями, перед которыми конь неуверенно остановился. Куда вели эти двери, для чего они предназначались, простому путнику было неизвестно. Не было ни зданий, ни стен, ни оград, одни лишь двери.
Чондэ натягивал поводья, останавливая своего коня, чтобы тот не смел двинуться дальше. В эти двери он хотел войти только тогда, когда будет к этому готов. Сейчас он не был. Войти туда значило не вернуться. И это было страшно. Идти вперед, зная, что тебя ожидает. Лучше бы не знал, потому что подготовиться к этому было невозможно.
Вот сейчас было по-настоящему страшно. Паника охватывала Чондэ. Ему хотелось развернуться и бежать. Бросить своего коня, снять с себя доспехи и бежать. Единственное, что его останавливало, так это то, что он не мог сбежать. Он в любом случае окажется там, за этими дверями, и лучше бы ему сделать это по собственной воле.
Ким Чондэ сделал глубокий вдох, прикрывая глаза, и чуть отпустив поводья, ударил коня по бокам пятками своих железных сапог.
Огромные двери очень медленно, с характерным звуком, похожим на глухой щелчок спускового крючка, открылись. Они вели в большой зал, где стены уходили вверх, к самому небу, а огромный купол, которым они заканчивались, был будто бы из стекла, сквозь которое сияло сотнями и тысячами звезд небо. Среди них плавала полная луна и стыдливо заглядывала в зал, освещая его холодным светом. Чондэ редко бывал здесь днем, он вообще, как правило, не пользовался главным входом, но, когда впервые он оказался здесь при свете восходящего солнца, место показалось ему действительно невероятным. Расписанные каменные стены, кажущиеся холодными, почти черными при свете луны, наливались цветом и оживали. Зал превращался в цветущий сад, живущий как бы отдельно, где-то за стеклом этой реальности. Слышались трели птиц, ветер шумел в листьях, сквозь мягкую траву пробивались восхитительные цветы, чуть вдали шумел ручей, сверкающий в свете солнца. Сменялись времена года, но сад всегда был полон жизни. Даже зимой, когда снег накрывал его, превращая в белоснежную пустыню, он не терял своего великолепия. Особенно красиво здесь было весной, когда начинала цвести сакура. Каждый сильный порыв ветра наполнял зал ее лепестками, словно зимняя буря бушевала здесь. Чондэ хотел бы увидеть это еще хоть разочек. Как жаль, что он этого не может.
По периметру круглого зала было множество темнеющих арок, внутри которых была лишь черная пустота. Они могли привести куда угодно, в зависимости от того, куда нужно было попасть. И даже несмотря на огромное количество возможных мест, куда могла перенести арка, у каждой было строго определенное назначение. Для Оле-Лукойе была предназначена третья арка слева от входа. Она вела к его кабинету. На самом деле не только к его, но и к множеству других. Это было как коридор с множеством дверей, только перемещение по нему проходили мгновенно, если наверняка знал, куда хочешь попасть. Если же нет, приходилось блуждать в воздушном пространстве, по которому были разбросаны разные двери. Занятие было не из приятных, потому что гравитация там не работала, и дорога между дверями тоже отсутствовала. Они просто хаотично висели в пространстве, а тебе приходилось словно по воде плыть к ним. Это выглядело всегда очень комично и немного унизительно, а в этот коридор работники попадали часто. Бывает ведь всякое, задумался о чем-то своем, отвлекся, не очень четко представил место и вот ты уже висишь в этом коридоре и ругаешься всеми нехорошими словами, которые только можешь вспомнить. Так что работники быстро перестали использовать этот промежуточный переход между внешним миром и их кабинетом, перемещаясь сразу к себе. Это экономило время и было куда удобнее, чем петлять по этим лабиринтам. Зал же использовался исключительно для перехода от одного подразделения к другому, если в этом была необходимость. Чаще всего это случалось в том случае, если вызывали к начальству или же начальство, наоборот, вдруг решало посетить своих работников.
Однако была здесь одна арка, которая всегда перемещала в одно единственное место – Зал Суда. В нее входили только те, кто получал специальное приглашение, потому что никто в здравом уме не рискнет зайти туда. Среди работников не было ни одного, кому бы ни разу не доводилось побывать там, и воспоминания об этом месте были настолько для них пугающими, что они старались держаться от арки как можно дальше, будто она могла засосать их в себя, окажись они неоправданно близко. И даже тем, кому еще не довелось побывать там, она внушала ужас. Потому что они чувствовали угрозу, исходящую от этого места. Там обитали все их страхи. Там хранилось все самое ужасное, с чем они только могли столкнуться. И даже не зная об этом, это место внушало в каждое живое существо панику и ужас, почти животный, первобытный, который поглощал сознание и сводил с ума, ведь именно там, им предстояло столкнуться с самим собой, увидеть себя в ретроспективе. Таким, каким человек является на самом деле, а не таким, каким он видит или хочет себя видеть. И это было поистине ужасающе.
Сегодня Ким Чондэ предстояло именно это.
Он нервно сглотнул и направил своего коня прямо к арке. Конь нервно фыркнул и, замявшись на мгновение, нехотя двинулся вперед. У самой арки он остановился, боязливо топчась на месте, и медленно стал отступать назад. Дальше идти он отказывался.
Чондэ дал шенкеля, но и это не помогло. Вместо того, чтобы пойти вперед, конь начал отступать назад, а потом и вовсе развернулся, мотая мордой, чтобы ослабить натянутый Чондэ повод.
– Спешивайся, – произнес глубокий голос рядом. – Ни одно животное не зайдет туда.
Чондэ повернулся на голос. Сквозь забрало ему с трудом удавалось разглядеть тень, стоящую посреди зала, но в этом не было необходимости. Голос Смерти Чондэ узнает из тысячи. Конь испуганно заржал и стал отступать.
– Тише, Плуто, тише, – проговорил Чондэ, стараясь успокоить своего коня, а голос его звучал так неестественно, словно бы и не он говорил это. – Все хорошо.
Конечно, ничего не было хорошо. Животное ощущало это острее прочих, однако прислушалось к словам хозяина и замерло. Закованный в тяжелые доспехи, Чондэ с трудом приподнялся, перекинул ногу через седло и по привычке спрыгнул на пол, болезненно морщась от того, что в этих железных сапогах отбил себе пятки.
– Ты почти опоздал, – Смерть медленно подошла к Чондэ.
– А ты побоялся, что я могу заблудиться и вышел меня встречать? – хмыкнул молодой человек. – Это очень мило с твоей стороны.
– И с твоей было тоже очень мило послушать мои наставления, переодеться и приехать почти вовремя…
– Я бы приехал еще раньше, но Плуто немного медлителен, – молодой человек нежно коснулся коня, осторожно поглаживая его рукой в железной перчатке.
– Давно было пора его сменить, – спокойно сказала Смерть, – это не презентабельно ездить на хромом и немощном коне.
– Замолчи, – раздраженно прошипел Чондэ, – вы сами выдали его мне. И он уже был таким. И пусть он не самый лучший среди ездовых коней, он стал мне отличным спутником и другом. Многому меня научил…
Молодой человек горько усмехнулся и сентиментально обнял коня за шею, мысленно с ним прощаясь, потому что сделать это вслух у него не хватало храбрости.
– Расседлай его и отпусти, – спокойно произнесла Смерть. – Нечего ему тебя ждать, ты все равно не вернешься, а держать его здесь нам незачем.
– Тогда не мог бы ты, – Чондэ развернулся к Смерти, вытягивая вперед руки в железных перчатках, – немного помочь?
Просить дважды не пришлось. Тихий щелчок и перчатки исчезли, оставляя ноющие руки молодого человека свободными. Он несколько раз сжал и разжал пальцы, потому что казалось, что они совсем не поддавались контролю. Руки покалывало, а пальцы вовсе не чувствовались.
Чондэ подошел к своему коню и принялся расстегивать подпруги. В тяжелых железных доспехах было тяжело управляться с седлом. Поднять руки достаточно высоко, чтобы снять его, было почти невозможно. Только когда это удалось сделать, Чондэ вдруг задался вопросом, зачем он делает все это вручную. В этом не было необходимости, и казалось, что таким образом молодой человек только тянул время, но на самом деле в этот последний раз он просто хотел сделать все правильно.
Убрав в сторону седло, которое тут же исчезло, стараниями Смерти, разумеется, Чондэ принялся за подбородные ремни и переносье, после чего позволил себе встать прямо перед конем, чтобы снять оголовье. Он знал, что бояться Плуто ему не стоит, но конь вдруг занервничал. Он фыркнул и стал отбивать копытами по каменному полу, переступая с ноги на ногу.
– Тише, Плутон, – Чондэ не называл так своего коня с тех пор, как дал ему это имя, – это всего лишь я.
Конь снова фыркнул, словно подвергая сомнению слова молодого человека. Тогда Чондэ снял с себя шлем, мотая головой, чтобы привести всклокоченные волосы в более или менее потребное состояние, и посмотрел на коня.
– Говорю же, что это я, – Чондэ мягко улыбнулся, – неужели ты тоже мне не доверяешь?
Плутон тихо заржал, словно признавая свою ошибку, и ткнулся мордой в щеку своего хозяина с такой силой, что Чондэ пришлось отступить на шаг, чтобы удержать равновесие.
– Твоя служба закончилась, Плутон, – тихо произнес Ким, поглаживая коня, – ты хорошо поработал. Ты хороший конь. И друг. Я буду скучать по тебе.
Конь тихо фыркнул в ответ. Он, кажется, не до конца понимал значения слова «закончилась». От того и не понимал, почему Чондэ говорит такие грустные вещи, и прижимается к нему так нежно, болезненно прикрывая глаза.
– Иди, – молодой человек вдруг отступил на шаг.
Плутон непонимающе переступил с ноги на ногу, но с места не двинулся. Идти? Одному? Куда? Он все никак не мог взять в толк, зачем ему куда-то идти, если Чондэ собирается здесь остаться. А он явно собирался. Ну уж нет. Лучше он подождет его возвращения здесь, чтобы ждать не пришлось Чондэ.
– Иди! – с большим нажимом повторил Чондэ. – Ну же!
Конь фыркнул и замотал головой, выражая всем своим видом нежелание подчиняться таким непонятным командам.
– Если ты сейчас же не уйдешь, я ударю тебя! Тебе больше не надо меня ждать, слышишь? Ты свободен! Все. Иди!
И снова непонимание отразилось в глазах коня. Что значит свободен? Свободен от чего? Он ведь и раньше был свободен. Почему он не может подождать? Почему это вдруг больше не нужно? Неужели Чондэ решил его променять на кого-то? Плуто громко заржал, закидывая голову назад, и стал недовольно отбивать копытами по полу.
– Да что с тобой не так, глупый ты конь! – голос Чондэ начал подрагивать.
Было бы неловко разреветься как девчонка прямо сейчас, но он знал, что если Плутон не уйдет, это обязательно произойдет. Непонимание коня, преданного ему на протяжении уже многих лет, его нежелание уходить, просто разрывало сердце на части. Как будто Чондэ было мало боли от всего происходящего, а ведь это было только начало, впереди его ждало что-то гораздо хуже.
– Иди же ты, – молодой человек принялся толкать коня, заставляя его развернуться в сторону двери. – Уходи!
Именно сейчас Чондэ пожалел, что расседлал коня, потому что хотелось ухватиться за что-нибудь и просто вывести упрямое животное из зала, но хвататься было не за что, поэтому он просто толкал.
– Давай же, иди, глупый конь! Почему ты такой упрямый? Ну же, проваливай!
Плутон сопротивлялся. Он не давал сдвинуть себя с места и постоянно недовольно фыркал.
– Ты мне больше не нужен, понял? Уходи!
Конь взбрыкнул, вставая на дыбы, и издал звук, похожий больше на человеческий истошный крик, нежели на ржание. И это было пугающе. Чондэ испугано отпрянул, словно боясь, что он может оказаться под копытами у собственного коня. Он ожидал, что Плутон будет неистовствовать, начнет скакать и брыкаться, но тот просто спокойно встал и издал еще один звук, похожий на предыдущий, только значительно тише и жалобнее. Он словно спрашивал Чондэ, почему тот говорит такие жестокие слова. Он не понимал.
