Текст книги "Les Arcanes. Ole Lukoie (СИ)"

Автор книги: mind_

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 69 страниц)

Нежная мелодия перебором ударила с силой по тишине, словно легионы войск, прорывающихся сквозь стены врагов. Чондэ болезненно поджал губы, сосредотачивая свое внимание на пальцах, нежно скользящих по струнам.

– Вот уже сколько лет постаревший и одинокий, ежик ищет какой-нибудь выход из пены тумана…

Болезненно дрожащий отзвук последнего слова потонул в тишине, вслед за ним стих и звон гитарных струн. Чондэ открыл глаза, уставившись невидящим взглядом в темноту комнаты, и стал прислушиваться.

Исин, тот, что был постарше, сидел посреди комнаты, шмыгая носом, и наспех старался вытереть стекающие по щекам слезы. Он был уверен, что первый раз слышит песню, но почему-то знал каждое слово. И если бы он не видел сейчас, как Чондэ поет ему ее, был бы в сильном замешательстве.

Она словно погрузила Исина в транс. Он ни о чем не мог думать, лишь сидел, покачиваясь, и синхронно с Чондэ шевелил губами, беззвучно подпевая. Раньше Исин, наверно, никогда не задумывался о том, насколько грустная эта песня. Он мог ощущать это на уровне чувств, эмоций, но в столь нежном возрасте явно бы не смог понять ее головой. Есть вещи, которые можно понять только по прошествии лет. То была сказочная история о реальном мире, и оттого она и звучала так болезненно.

Исин, на мгновение потеряв контроль над своими эмоциями, уткнулся в колени, и пропустил момент, когда воспоминание растворилось в белом дыме. Шуршаший звук, какой бывает у помех телевизора, прервал тихий голос Чондэ. Молодой человек что-то напевал себе под нос. Исин не понял, что произошла смена обстановки. Мысленно он все еще ощущал себя в полумраке детской комнатки, сидящим на полу.

– Чондэ, – спокойный, но властный окрик Смерти привлек внимание не только Чондэ, который замер, умолкая.

Чжан резко вскинул голову, оглядывая помещение, в котором оказался. Это был до боли знакомый ему кабинет Чондэ, и в отличие от детской, где только что был Исин, здесь было слишком ярко. Казалось даже, что все в помещении излучает режущий глаза свет. Молодому человеку пришлось их немного прикрыть, потому что для ноющих глаз это была настоящая пытка.

Сквозь полуопущенные пушистые ресницы он сумел разглядеть Смерть, сидящую на диване. В ее кажущейся расслабленной позе не было привычной вальяжности. Наоборот, сейчас в изгибах сквозило напряжение, и в большей степени она была похожа на застывшую мраморную статую, лишь нервно царапающие по обивке дивана кончики пальцев, закованные в железо, выдавали нервозность.

Чондэ, не дождавшись логического продолжения, повернулся, отрывая взгляд от открытой папки в руках, чтобы вопросительно посмотреть на Смерть. Та продолжительно выдохнула, и удобнее уселась на диване, запахивая свой плащ.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – как можно сдержаннее поинтересовалась она, но голос нервно дрогнул, прозвучав угрожающе.

Молодой человек прищурился, припоминая, есть ли что-то, о чем ему следует немедленно сообщить. Он тут же пробежался по всем возможным прегрешениям, однако не нашел ничего, что стоило бы внимания.

– Ммм, – неуверенно начал он, но оборвал коротким и четким: – нет.

И словно потеряв интерес к разговору, тут же вернул все свое внимание к папке.

– Вот как, – эхом отозвалась Смерть и, посмотрев внимательно на спину Чондэ, словно бы терзаясь внутренними метаниями, все же выпрямилась, – в таком случае, я возвращаюсь к работе. Жду от тебя отчетов.

– Ага, – на автомате ответил молодой человек, даже не глянув удаляющейся Смерти вслед.

Исин задумчиво нахмурился. Он не мог знать, к чему был этот разговор, но интуитивно понимал, что по логике событий это имеет какое-то отношение к нему, и это было совсем не хорошо. Додумать свою мысль и раскрутить клубок логической цепочки он так, к сожалению, и не успел. Его отвлекло следующее воспоминание, и он, забыв обо всех страхах и тревогах, обо всех терзающих его мыслях, с жадностью стал впитывать каждую минуту, чтобы восполнить недостающие воспоминания, которые были им по неизвестной причине утеряны.

В комнате было тихо. Впрочем, Исин был не склонен шуметь. Он был на редкость спокойным ребенком. В этот раз и он, и Чондэ сидели на полу при тусклом свете настольной лампы, поставленной неподалеку, и собирали паззлы. С серьезными лицами они сосредоточенно рассматривали разбросанные по полу кусочки целой картины и изредка протягивали руку к одному из них, чтобы попробовать поставить на место. Иногда это выходило, иногда, а это в большинстве случаев, нет, и они возвращали кусочек на место. Говорить никто не говорил, занятие требовало максимальной концентрации. Спать никто не собирался. В комнате повисла гнетущая атмосфера.

Чондэ, сидевший по-турецки, подпирал подбородок рукой и хмурил брови. Кажется, что из всех задач, с которыми ему приходилось столкнуться, задача собрать паззл на тысячу фрагментов с пейзажем одного известного импрессиониста, была самая сложная. Он тяжело вздохнул. Таких трудностей он не любил. Исин в этом плане был более оптимистичным. Он просидел над паззлом целый день, но собрать смог не больше одной четвертой картины, однако почему-то продолжал верить, что сможет быстро закончить и пойти спать. Бросить все на полпути он не мог. С паззлами так всегда. Если сел собирать, то встанешь, только когда закончишь. Чондэ присоединился к этому занятию лишь пару часов назад, но с его появления дело далеко не сдвинулось, и оттого его охватывало отчаяние. Собрать паззл для него было теперь делом принципа, при этом он прекрасно понимал, что сидеть над ним дальше он просто не может. Пушистая напоминалка уже полчаса мигала в его кармане красным, издавая страдальческий писк. В отличие от Исина, другие дети хотели спать и нуждались в том, чтобы Оле-Лукойе открыл над ними зонтик.

– Придется отложить это до завтра, – со вздохом произнес он, инстинктивно прижимая свою руку к карману пальто. – Уже очень поздно, тебе давно пора спать.

– Еще чуть-чуть, – попросил Исин, пытаясь пристроить кусочек паззла, то так, то этак вертя его. Чувство, которое захлестнуло его, было схожим с азартом в казино. Он думал, что вот сейчас точно все быстро сойдется. Он уже будто видел какой кусочек и на каком месте должен быть.

– Никаких чуть-чуть, – сурово произнес Чондэ, – спать и все.

Исин печально вздохнул, словно бы воспринял это как нежелательную необходимость, отложив кусочек паззла, который так никуда и не подошел, лениво выпрямился и побрел к своей постели.

– Спокойной ночи, – пробормотал мальчик, заворачиваясь в одеяло, но сделал это без обиды или недовольства. Просто пробормотал. А потом посмотрел на Чондэ полными надежд и ожиданий карими глазами и слабо улыбнулся.

– Сладких снов, малыш Син, – молодой человек наклонился, чтобы невесомо коснуться губами лба ребенка.

– Даже не думай собирать мозаику без меня! – уже с закрытыми глазами произнес Исин. – И я тоже не буду… без тебя. Соберем вместе, когда придешь завтра.

– Разумеется, – нежно улыбнулся Чондэ и посмотрел на ребенка взглядом, от которого сердце сжималось, потому что в нем было столько же боли, сколько и любви, – я бы не стал делать этого без тебя, ведь тогда в этом нет никакого смысла…

– Тогда не задерживайся завтра…

– Хорошо, – с готовностью согласился Чондэ, – тогда ты засыпай. Чем раньше уснешь, тем раньше наступит завтра….

Мальчишка лишь пробормотал в ответ что-то невнятное, соглашаясь, после немного повозился, устраиваясь удобнее, и замер. Чжан Исин был послушным, но как-то по взрослому послушным. Он не капризничал попусту, не спорил. В нем было осознание, что взрослые знают лучше, когда и что нужно делать. Не все, конечно, но Оле-Лукойе точно. И не послушать Чондэ было неправильно. Странно, но Исин просто не хотел этого делать. Злить или огорчать Чондэ было для него постыдным. Он ведь не так много просил, всего лишь пойти спать. И всегда очень заботливо укладывал Исина, пел ему колыбельную, рассказывал историю или просто говорил с ним о всякой ерунде. Если честно, он всегда делал для Исина гораздо больше, чем тот давал ему взамен, поэтому простое послушание было небольшой платой.

Впрочем, это и казалось удивительным. То, с какой покорностью маленький Исин выполнял все, что ему говорил Чондэ, было полной противоположностью теперешних их отношений. За несколько прошедших лет вместе с памятью Чжан Исин потерял и ту детскую наивную веру в людей. Разучился понимать их, чувствовать. Он повзрослел. Стал недоверчив к новым людям, полагался только на себя, и даже мысли не допускал, что может на кого-то положиться, и доверится так же, как себе самому. Он перестал искать объяснения и причины поступков, лишь воспринимал их однобоко как свершившийся факт. Забыл, что за каждым шагом скрывается еще сотня незримых для других людей. Мысли, мотивы, обстоятельства. Все это имело значение. Только не для Исина. Больше не для него.

Сейчас Исину было стыдно за каждое свое слово и действие. Он понимал, что его поведение в любом случае было несправедливым по отношению к Чондэ, и для этого не надо было поднимать огромный пласт утерянных воспоминаний. Даже без этого было очевидно, что Исин неправ. Вот только теперь, оглядываясь назад на себя в нежном детском возрасте, молодой человек ощущал огромную пропасть между тем кем был и кем стал. Если, вернувшись, Чондэ ожидал увидеть все того же маленького мальчика, которого оставил когда-то, он был наверняка сильно разочарован тем, что увидел. Исину было за это стыдно, как бывает стыдно перед родителями, когда понимаешь, что несмотря на то, сколько сил было потрачено, чтобы вырастить из тебя хорошего здравомыслящего человека, ожидания оправданы не были. Он не был уверен, что извинения чем-то помогут в данной ситуации, но это было единственное, что он мог и хотел сказать сейчас Чондэ. Это, казалось, единственное, что ему оставалось. Просить прощения. Однако, что выросло, то выросло. Поздно заламывать руки и стенать. Исин, к несчастью, не мог просто махнуть на это рукой. Он не справился с возложенной на него задачей, он подвел, разочаровал. Это оставляло на душе неприятный осадок, похожий на накипь. Как будто вся прожитая жизнь резко потеряла значения, сбрасываясь до круглого нуля. Игра окончена. Хотите начать сначала или продолжить с последнего сохранения?

В какой же момент это случилось? Когда же он стал воспринимать как должное все хорошее, что делали для него, и заострять внимание только на плохом. Почему он перестал принимать с благодарностью все, что ему дают? Как он мог из такого замечательного ребенка вырасти тем, кем является сейчас?

На секунду Исин даже задумался, что причиной таких кардинальных изменений в нем могло стать отсутствие Чондэ, который вдруг просто испарился из его жизни вместе с воспоминаниями о нем. Именно из-за того, что его не было рядом, потому, что он перестал направлять и оберегать Исина, учить взаимодействовать с этим миром, все резко пошло не так. Но с другой стороны, в том, что Исин стал тем, кем является сейчас, вины Чондэ не было. Это была целиком и полностью заслуга самого Исина, к счастью или к сожалению. У Чондэ вне сомнений были веские причины, чтобы стереть себя из чьей-то жизни, иначе бы он этого не сделал.

Все так запутано. Исин мог лишь теряться в догадках. Он хотел докопаться до правды. Хотел узнать, что же произошло. Он нашел белое пятно в своей памяти и очень хотел его заполнить. Ему просто необходимо было знать, о чем он забыл и почему это произошло.

Эта история на первый взгляд казалась Исину простой и понятной. Что же могло быть проще этой сказки? Но все с самого начала не могло быть просто. Уже эти намеки на нереальность должны были насторожить. И если бы не это детское любопытство, если бы не его тяга к приключениям и безрассудное «а почему нет?», все могло бы закончиться не так болезненно. Чем дальше заходило дело, чем стремительнее развивались события, тем больше оставалось вопросов и недосказанности. Оставить их без ответа было бы правильно. Почему Исин не мог этого сделать?! Почему ему обязательно нужно было все это узнать? Он запутался. Все стало таким сложным. Кто он? Что с этим миром? Насколько все это реально? Почему все это произошло? На вопрос кто такой Чондэ он уже знал ответ, и теперь ему хотелось знать, куда он исчез и что было этому причиной. Как так сложилось, что он ушел? И в чем была причина вернуться? Узнает ли Исин ответы на эти вопросы? Нужно ли ему все это знать? Голова разрывалась. Он уже вовсе не был рад тому, что ввязался во все это. Казалось, лучше бы было ничего не знать. Стоило предпринять какие-то решительные действия еще в первую ночь. Сказать твердое «нет» во вторую, и навсегда поставить точку в этой истории. Избавить себя от боли, от каши в голове, от ощущения, что его разрывает на кусочки, перемалывает в мелкую крошку. Исину казалось, будто его расщепляет на мелкие осколки и разбрасывает по всему пройденному пути. К концу от него просто ничего не останется. Он знал, что дальше его ждет что-то более душераздирающее, но ему уже сейчас хватало.

Исин чувствовал себя отвратительно. Он не мог описать то подвешенное состояние, в котором сейчас находился. Он смотрел на происходящее и чувствовал, что все это было упущено. Будто и не с ним происходило вовсе. Он не помнил, и, следовательно, для него этого никогда не было. От этого было не то что пусто, а скорее очень разочаровывающе. Прекрасные воспоминания, которые никогда не будут восполнены. Это было очень печальное призрачное чувство, находящееся на периферии реальности и сна. Оно ощущалось щекочущим напряжением в груди. Зато чувство жгучего стыда и разочарования в себе было очень явственно. Оно пилило сознание тупой пилой, и как бы сильно не хотелось о нем забыть и не возвращаться к нему, это не выходило. Исин осознавал, что потерпел неудачу, и выхода было два: начинать с самого начала, перекроить себя вдоль и поперек, что не представлялось возможным, или продолжать с надеждой кое-как, но дойти до конца тем, кто он есть. Исин бы хотел выбрать первый вариант, только был не уверен, что это возможно. Он уже не тот, каким его хочет видеть Чондэ, и с этим ничего нельзя поделать. Как бы он ни старался. Он бы мог притвориться, но не стать другим… И ладно бы, мог бы уже перестать себя терзать, однако он не мог. Это было для него принципиально. Он хотел быть тем Чжан Исином, каким его привык видеть Чондэ. Другой Исин ему был просто не нужен. Потому что, если бы Чжан Исин был как сейчас, такой же как и все, Чондэ бы никогда не выделил его среди остальных. Ничего бы этого не было…

Слишком все перемешалось. В хаосе происходящего Исин уже не был способен спокойно и адекватно мыслить. Он накручивал себя, становился чувствительнее и эмоциональнее. Он начинал воспринимать все острее. Близко к сердцу. Хотя мог ли он воспринимать все как-то иначе, когда речь шла о нем и Чондэ. Будь здесь другие действующие лица, он бы смотрел это с таким же энтузиазмом как какой-нибудь затянутый фильм, но сейчас… сейчас все было иначе.

Находясь под влиянием этой давящей атмосферы, он боролся с душащими его слезами, до крови закусив губу. Ему было больно. Это была не тупая боль, какую испытываешь, когда ударяешься обо что-то, и не резкая острая, как когда режешься чем-то. Это была давящая изнутри на грудную клетку боль, комкающая легкие, от чего дыхание сбивалось до рывков. Эта боль мурашками щекотала все тело, пробираясь в самое сознание, где гуляло бурей во всю свою силу. Она сметала все мысли на своем пути, перемешивала их, и кидала обратно в невероятно сбивчивой сумбурной каше. Этого было слишком много для одного Исина, он не мог совладать со своими эмоциями. Его кидало от умилительной радости от происходящего в самые пучины отчаяния, когда он понимал, что это прошлое безвозвратно утеряно, а восполнить его в будущем не выйдет.

Отведенные ему семь ночей оказались не такой уж и вечностью, как он мог подумать в самом начале. И теперь он корил себя за то, что не ценил время, которое у него было. Не понимал его ценность, а она была велика. Теперь ведь это единственное, что у него осталось. Если бы только тогда он знал, что все так будет…

– И я ушел за карандашами и альбомом, а когда вернулся, мое место было занято, – обиженно бубнил детский голос, – и пришлось сесть рядом с ней…

Исин заставил себя поднять голову, проглатывая ком в горле, и, вытерев бегущие по щекам слезы, прижал руку к губам, чтобы если не сдержать, то заглушить свои тихие всхлипы и шумные прерывистые вздохи.

Маленький Чжан Исин по обыкновению в это время уже находился в своей кровати. Утопая в мягких подушках, он полулежал, обиженно надув губки, и, опустив глаза, перебирал и комкал в пальчиках край одеяла. Рядом с ним, вальяжно развалившись на кровати и облокотившись спиной об изголовье, сидел Чондэ, предусмотрительно свешивая ноги в сверкающих чистотой невысоких казаках. Руки его, сцепленные пальцами в замок, спокойно покоились на животе. Задумчиво созерцая складки на одеяле где-то в районе своих колен, он выглядел немного отстраненным, погруженным в свои мысли. Взгляд его был пустой, но при этом Чондэ внимательно слушал все, что говорит Исин, и изредка кивал. Выражение его лица было застывшим, не столько спокойным, сколько не выражающим эмоций, оттого казалось, что он ни капли не заинтересован в истории, которую ему рассказывают, однако скрещенные ноги, чуть выходившие за кровать как раз выше голени, там, где заканчивались казаки, недовольно покачивались, выдерживая особый ритм раздражения. По мере того, как история приближалась к кульминации, их покачивания становились все заметнее, и, будто хвост кота, выражали нарастающее недовольство.

– А она такая… – Исин захлебнулся возмущением, не найдя подходящего слова, чтобы описать эту таинственную, но определенно нехорошую, персону, – брала без спросу мои карандаши! Новые! Которые мне мама на прошлой неделе купила! Такие яркие, красивые! Я с ними таким аккуратным был, они же новые… а она взяла и мне их испортила!

Исин тихо всхлипнул. Видно было, что он сильно расстроен из-за этого. Может быть, кому-то могло показаться, что это пустяк, но для него это было настоящей трагедией. И переживал он не столько из-за испорченных карандашей, сколько из-за несправедливости ситуации, которая выжигала его обидой.

– И потом еще назвала мой рисунок уродским! А он не уродский! Он красивый! – захныкал Исин, утыкаясь в одеяло.

Это, казалось, довело Чондэ до точки кипения. Его потускневшие глаза вновь зажглись и, кажется, от злости стали еще чернее, чем были обычно. Он в последний раз резко качнул ногой, и раздраженно выдохнул.

– Ну и дурочка она, – будто ставя жирную точку, оборвал он, – ничего она не понимает.

– И еще она говорит, – сквозь утихающие всхлипы проговорил Исин, – что тебя не существует!

– Ну точно дурочка, – выдохнул Чондэ, – не общайся с ней больше. Больно надо тебе с дурочками общаться. Еще заразишься от нее глупостью.

– Так я и не общаюсь, но ее это не останавливает, – Исин поднял полные слез глаза на молодого человека. – Что же мне делать? Я ведь ничего с ней сделать не могу, она ведь девочка! Мне ее ни бить, ни обзывать нельзя.

– Сломай ей все карандаши, – предложил Чондэ, – и скажи, что даже слоны хоботом рисуют лучше, чем она.

– Нельзя, Оле! – мальчик обескураженно расширил глаза, будто Чондэ только что сказал что-то невероятное. – Нельзя так с чужими вещами! И с людьми так тоже нельзя!

– Ей можно, а тебе нельзя? – удивленно вскинул бровь молодой человек.

– И ей нельзя, просто она немного дурочка, вот и не понимает, – вздохнул Исин, и всхлипнул, вытирая лицо от слез.

– И что же, теперь ей все прощать, раз она дурочка? – поинтересовался Чондэ.

– Оле, ты дурачок, что ли? Нельзя отвечать злобой на злобу, – мудро произнес Исин, печально опуская взгляд, – глупенькая она, что поделать. Ее нужно пожалеть.

– Как будто от этого она станет меньше пакостить…

– Ты точно дурачок! – воскликнул мальчишка. – Никто просто не будет с ней делиться своими вещами, даже если ей очень надо будет. И общаться тоже не будет. И это будет хуже, чем сломанные карандаши…

Чондэ вздохнул и с нежностью, переполнявшей его до самых краев, посмотрел на Исина. Он очень гордился мальчиком. Не все дети и уж тем более взрослые понимают это, а Исин понимал. Он говорил порой слишком правильные вещи. Это немного пугало. Не по годам много он понимал.

– Ну и черт с ней, – произнес Чондэ, сгребая Исина в объятия, – и черт с ними с карандашами. Я подарю тебе новые, ты только не переживай из-за этого.

– Не ругайся, Оле, – пробурчал мальчик, утыкаясь Чондэ в грудь, – и карандашей новых мне не надо. Мне и эти нравятся.

– Так они же испорченные…

– Все в порядке, – Исин вскинул вверх руку, чтобы наощупь коснуться головы Чондэ и погладить его, – пусть немного испорченные, и уже не такие красивые, но все еще рисуют, значит все в порядке.

– Тогда я тебе что-нибудь другое подарю. Чего ты хочешь? Новую игрушку? Может чего-нибудь сладкого? Или…

– Ничего не надо, – оборвал его Исин, – у меня все есть.

– Странный ты, малыш Син…

– Почему?

– Разве такое возможно, чтобы у тебя все было?

– А разве нет? У меня есть все, что мне надо и даже больше. Поэтому мне не нужно еще что-то…

– Просто поразительно, – улыбнулся Чондэ, – ты первый ребенок, который отказывается от моих подарков и ничего у меня не просит.

– Как это не прошу? – удивленно вскинул голову Исин, утыкаясь молодому человеку подбородком в грудь. – Конечно прошу! Постоянно что-нибудь прошу.

– Разве?

– Ну да, – моргнул мальчик. – То поиграть, то поговорить, то сказку рассказать, то колыбельную спеть… ты, наверно, устал уже.

– Нет, – мотнул головой Чондэ. – Вовсе не устал.

Исин расплылся в довольной улыбке, и его глаза хитро блеснули в тусклом свете. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что последняя часть разговора больше походила на манипуляцию, но Чондэ тут же попытался от нее отмахнуться. Не мог он признать, что позволяет ребенку так открыто собой манипулировать. И тем не менее, он позволял.

– Тогда спой мне колыбельную, Оле!

– Эм, – растерянно пробормотал Чондэ, – знаешь, я сегодня не в голосе.

Если быть честным, сегодня у него не было настроения петь, да и известные ему колыбельные заканчивались, а повторяться он не любил.

– Ну, Оле! – закапризничал Исин. – Как же я теперь усну без твоей колыбельной?

– Молча, – отрезал молодой человек, пожалуй, немного грубо.

– Ты злой, – обиженно надул губки мальчик, – Оле злой! Не буду молча спать! Обижусь на тебя!

И с этими словами Исин перекатился на кровати, поворачиваясь к Чондэ спиной. Всем своим видом он пытался выразить смертельную обиду и пристыдить тем самым молодого человека. Чондэ вздохнул.

– Малыш Син, – позвал он, когда понял, что ребенок не подает никаких признаков жизни, – ты спишь?

– Нет.

– А что делаешь?

– Обижаюсь на тебя.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Ну ладно. Тогда спи.

– Не буду.

– Совсем?

– Совсем.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем.

– Что, вообще никогда?

– Вообще никогда. И разговаривать с тобой не буду.

– И разговаривать не будешь? – пораженно ахнул Чондэ. – Тоже совсем?

– Совсем.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем. Вообще никогда.

– А когда начнешь?

– Что начну?

– Не разговаривать со мной.

– Прямо сейчас начну!

– Сейчас? Вот прямо сейчас?

Исин ничего не ответил, видимо решив воплотить угрозу в реальность.

– Ну вот теперь, когда ты замолчал… спи.

И тут Исин понял, что его подловили. При чем очень обидно. Исин был не единственный, кто умел манипулировать, только Чондэ проделывал это с особым мастерством, отточенным годами тренировок. Все же, не первый день он укладывает детей спать.

– Дурак ты, Оле! – обиженно вскрикнул Исин, с силой пиная Чондэ в ногу. – Не прощу тебя никогда!

Он уткнулся в подушку, изображая этим крайнюю степень обиды. Он бы мог еще и заплакать, но это, на его взгляд, было глупым и недейственным методом. Чондэ не любил слез, но еще больше он не любил, когда их лили попусту.

– Эй, малыш Син! – засмеялся Чондэ, и словно медведь набросился на Исина, зажимая его в объятия. – Ты не можешь на меня обижаться.

– Почему это?

– Потому что я Оле-Лукойе, вот почему…

– Ты дурак, поэтому могу…

– Малыш Син, – обиженно буркнул Чондэ, – ты что же… совсем меня не любишь?

– Люблю, – печально вздохнул Исин.

– Тогда перестань обижаться на меня.

– Разве у меня есть выбор?

– А разве нет?

– Нет.

– Почему?

Исин повернул голову, чтобы бросить печальный взгляд на Чондэ. Будто сейчас он собирался открыть ему истину, которую сам Чондэ еще не знал. И это казалось неправильным. То, что ребенок учит таким простым вещам человека, который прожил уже больше ста лет.

– Потому что люблю…

Почему-то эта фраза поразила Чондэ. Она окатила его словно холодной водой. Он был поражен и испуган. То, как смотрел на него сейчас Исин и то, какие глубокие и связные вещи он говорил, просто не укладывалось в голове.

– Если я люблю тебя, значит я готов прощать тебе все, и в тот момент, когда я не смогу сделать этого… я больше не буду тебя любить.

Чондэ не мог поверить в услышанное. Он по кусочкам выпадал из реальности. Столь простая, и в то же время сложная мысль, выбивала его из колеи. Если ребенок способен излагать подобные вещи, значит с миром что-то не так.

– Есть вещи, Чжан Исин, – еле смог проговорить Чондэ, не отрывая взгляд от переполненных вселенской мудростью детских глаз, – которые не можешь простить даже человеку, которого любишь.

– Нет, Оле, – спокойно произнес Исин, – есть вещи, которые не можешь простить человеку, которого не любишь, а тому, кого любишь, можешь и готов простить все.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – мотнул головой Чондэ, и резко выпрямился, усаживаясь на кровати спиной к ребенку. Он больше не мог выносить этот пристальный взгляд детских глаз, который, казалось, видел его насквозь. Заглядывал в самые потаенные уголки его души. Туда, куда бы Чондэ и сам не хотел заглядывать.

– Ты так думаешь?

Определенно. Что-то определенно шло не так. Чондэ чувствовал это. В манере речи, в том, как Исин выстраивал предложения, какие использовал слова – во всем этом было что-то неправильное. Не свойственное детям. Будто бы это говорил не Исин, а кто-то другой. Кто-то, кто знал Чондэ так же хорошо, как и он сам.

– Я в этом уверен.

Чондэ не мог сказать, к чему был задан этот вопрос и к чему предназначался ответ. Говорили ли они все еще о любви и прощении, или же о невозможности Исина говорить и осознавать такие сложные вещи. А может быть речь шла о том, что осталось в мыслях Чондэ, но так и не было озвучено.

– Я понял.

– Что? – Чондэ забылся на мгновение и повернул голову, чтобы посмотреть на Исина.

Мальчик повернулся на кровати и рывком сел. От взгляда, которым он рассматривал одеяло на своих ногах, у Чондэ по спине пробежали мурашки. В сердце нарастала тревога. Еще никогда у Исина Чондэ не видел такого пустого взгляда. Смотрящего куда-то сквозь пространство и время, не перед собой, а внутрь себя.

– Ты боишься…

– Боюсь? – переспросил Чондэ. Да, он был встревожен, немного напуган, но с людьми, особенно с детьми, как с животными. Дай им лишь на секунду почувствовать твой страх, твою слабость, и они тут же, воспользовавшись этим, сломают тебя.

– Я чувствую твой страх, – прошептал Исин, – всегда чувствую. Кого ты боишься, Оле?

Мальчик повернул голову и посмотрел пустым взглядом на Чондэ так, будто не видел его вовсе. Молодой человек молчал. Он не был уверен, что ему стоит отвечать на этот вопрос. Слишком он был провокационный.

– Ты боишься меня? – до опасного мягко и фальшиво невинно спросил Исин. – Или себя?

Глаза Чондэ округлились. Было в лице ребенка сейчас что-то зловещее, с оттенком садизма. Это было выражение лица свойственное только взрослым людям, которые прекрасно осознают, что давят на больные места собеседника, и им это даже нравится.

– Тебе пора спать, Чжан Исин, – торопливо и очень холодно произнес Чондэ, порывисто вставая с кровати и запахивая пальто. – Мне нужно бежать, так что…

– Ты можешь убежать от меня, Оле, – продолжал мальчик, спокойно, очень четко проговаривая слова, – но не от себя…

– Быстро спать! – рявкнул Чондэ, не сумев сдержаться. Ему вовсе не нравилось направление, в котором развивался разговор. Было стойкое ощущение, что кто-то решил повеселиться таким способом. Каким бы ребенком не был Исин, он не был способен говорить такие вещи, излагать их столь связно и понятно. Создавалось ощущение, что кто-то говорил все это за него.

– Ты не убежишь от своего прошлого Чондэ, – голос Исина изменился, превращаясь почти что в змеиный шепот, и губы его противно изогнулись, когда он произнес имя, знать которое не мог, – рано или поздно оно тебя настигнет. И если ты хочешь и дальше бежать от себя и заниматься саморазрушением отвергая то, кем ты являешься, тебе лучше делать это как можно дальше от этого ребенка. Его неопределившаяся душа слишком подвержена влиянию внешней среды. Он еще один ноль, и я не хочу, чтобы вслед за тобой он стал абсолютным минусом.

Лицо Чондэ превратилось в застывшую маску. Он спокойно слушал каждое слово, злобно поджимая губы. Он знал, что его вмешательство в жизнь Исина не останется тайной, но ему вовсе не нравилось, что в их отношения так бесцеремонно вмешивались.

– Это все, что ты хотел сказать? – в голосе Чондэ слышались металлические нотки.

– Это все, что я говорю тебе уже много лет, – проговорил Исин. – Видимо прошлый урок ты так и не усвоил. Держи дистанцию с детьми, Чондэ. У тебя не будет будущего, пока ты не разберешься с самим собой. И пока ты этого не сделаешь, ты будешь отравлять этого мальчика. Оставь его, о нем есть кому позаботиться. И начни уже выполнять то, что я говорю тебе, даже если тебе кажется, что я неправ, потому что, когда ты поймешь, что я был прав, будет уже поздно. Для тебя. Для меня. Для Исина. А теперь уложи его спать и возвращайся к своим делам…

Кажется, он хотел добавить что-то еще, но не успел. Последнее слово резко оборвалось, утопая в гортанном стоне. Взгляд ребенка стал привычно осмысленным, но испуганным. Из носа медленно, очень лениво потекла кровь. Исин вцепился пальчиками в пижаму на груди, в районе сердца. Лицо его исказила гримасой боли. Он испуганно смотрел на Чондэ, пытаясь что-то произнести, но с его губ срывался только хрип. Мальчику было тяжело дышать. Он жалобно хватал воздух ртом.

Чондэ был в ступоре. Он замер, с ужасом глядя на ребенка, и никак не мог заставить себя пошевелиться. Мысль, что нужно что-то сделать, опаздывала. И те мгновения, что Чондэ наблюдал за страданиями мальчика, были для него настоящим кошмаром.